Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц)

Дравидский народ чола впервые упоминается в надписях Ашоки. Видимо, он заселял дельту реки Кавери еще с доисторических времен. Во времена долгого владычества Паллавов на тамильском юге – с VI до IX века – он находился под властью боковой ветви более агрессивной соседней династии. Но по мере того как Паллавы проигрывали вендетты с Чалукьями, потом с Раштракутами в Карнатаке, а затем с Пандьями в Мадурае, амбиции Чолов росли. Решающее сражение состоялось в 897 году, когда Паллавы переживали кризис наследования, а Адитья Чола отразил вторжение Пандьев. Результаты получились ошеломляющими. Могучие Паллавы расстались с Тондаймандалой (район современного Мадраса), в том числе с Канчипурамом и Мамаллапурамом. После этой победы Адитья стал именоваться Мадураиконда (Покоритель Мадурая). Он уставил берега Кавери каменными храмами. Его сын Парантака вначале продолжил дигвиджайю, но в 949 году потерпел сокрушительное поражение от Кришны III, последнего из великих Раштракутов. Теперь Раштракуты стали именовать себя Покорителями Канчипурама и даже Танджура, столицы Чолов. Потерянные владения Чолы отвоевывали в течение последующих сорока лет.

Возобновилась экспансия Чолов при Раджарадже I, в 985 году. Походы на юг принесли победы над Пандьями и их «надменными» союзниками Мерами в Керале. Теперь оба этих царства считались владениями Чолов. В это же время было предпринято вторжение на буддистскую Шри-Ланку, древняя столица которой – Анурадхапура – была захвачена, а ее ступы разграблены с жестокостью, достойной великого Махмуда. Затем Раджараджа, как пишется, покорил еще «12 000 старых островов». Эта фраза может означать что угодно, но считается, что имелись в виду Мальдивы.

На севере Чолы столкнулись с яростным сопротивлением династии, которая только что скинула власть Раштракутов. Избавившись от своих сюзеренов, эти новые повелители Декана считали себя одной из ветвей вездесущих Чалукьев из Бадами и Айхолы. Обычно их называют «поздние Западные Чалукьи» (Кальяна и Карнатаки), но путают с другой веткой – ранними Восточными Чалукьями (Венги и Андхра-Прадеша). Но Восточные Чалукьи смотрели на Чолов как на союзников и покровителей. А поскольку старая династия Западных Чалукьев противостояла новым Восточным, Чолы оказались вовлечены в усобицы и Венги, и Декана.

Чем больше побед одерживали Чолы в северных походах, тем большая добыча им доставалась и тем больше охватывала их газневидская жадность. Надпись, сделанная в государстве Западных Чалукьев, гласит, что в Биджапуре – одной из провинций государства Чолов – армия вела себя особенно жестоко. Резали женщин, детей и брахманов, насиловали девочек из высших каст. Маньякхета, старая столица Раштракутов, была разграблена и разрушена. Чолы не всегда вели себя так, но их усилий хватило для того, чтобы сделать из Западных Чалукьев не послушных подданных, а закоренелых врагов. Древняя вражда между горной Карнатакой и низинным Тамилнадом некогда уже привела к войне между Чалукьями из Бадами и Паллавами из Канчи, а теперь обернулась противостоянием между Чолами и новыми Западными Чалукьями. Зато старые Восточные превратились в верноподданных путем династических браков с Чолами.

Эти северные походы, по всей видимости, планировал, а то и возглавлял сын Раджараджи I, который воцарился в 1014 году как Раджендра I. Он не только закрепил завоевания отца, но и увековечил его достижения. Он построил в Танджуре храм. Храм строился пятнадцать лет и с момента открытия до сегодняшнего дня мало изменился. До сих пор он остается самым примечательным и, по мнению многих, «самым высоким и большим во всей Индии»^{157}. А для многих он еще и самый любимый. Вдобавок он скрывает целую Книгу Судеб из надписей и маленькую галерею слегка потускневших рисунков эпохи Чола. Монументальный лингам в главном святилище, под куполом 65-метровой шикхары, посвящен повелителю Шиве. На это указывает и название храма – Брихадешвара. или, как он назвался изначально, Раджараджешвара, «Храм Повелителя Раджараджи», то есть Шивы. Название подразумевает важную деталь – храм посвящен и царю, и его богу.

Мусульманские летописцы времен Махмуда нередко возмущались вереницами прихожан, музыкантов, танцовщиц и служителей, которые всегда окружали места индийских богослужений. И если даже для Матхуры или Сомнатха цифру в 500 брахманов и столько же танцовщиц можно посчитать преувеличением, разве не ясно, что в Танджуре их было гораздо больше? И конечно, царь и придворные вкладывали средства в постройку, украшение храма, одаривали его землями, продуктами и драгоценностями, чтобы он мог содержать этих людей и проводить обряды. За храмом числились участки плодородной земли по всему государству Чолов, вплоть до Шри-Ланки. Некоторые из этих владений он сдавал внаймы. Иными словами, храм обладал правами города, служил центром перераспределения богатств и центром, объединяющим царство. А поскольку за его экономикой присматривали царские чиновники, цари могли вмешиваться во внутренние дела храма^{158}.

Из надписей следует, что главным меценатом выступал сам Раджараджа, и многие из его даров были военными трофеями. Они насчитывали 230 кг золота, а серебра еще больше и уйму драгоценных камней. Другим храмам тоже доставалось от царских щедрот. Для Чолов, как и для Газневидов, грабеж был насущной необходимостью и главным оправданием военных авантюр. Возможно, постоянные походы и проявления либеральности в промежутках между ними – единственное, что могло скреплять воедино империю Чолов. Такие «геройские» нападения на соседних царей и походы в дальние земли можно было с легкостью применить «для домашних нужд». Ими измерялась царская доблесть и мера самодержавной власти.

Иногда царство Чолов сравнивают с Франкским королевством средневековой Европы. Известный французский историк Жорж Дюби пишет: «Что касается этих королей, их престиж являлся отражением либеральности. Они присваивали огромное количество добра только для того, чтобы более милостиво одаривать»^{159}. При каждом из королей этот процесс оказывался «вершиной системы свободного обмена, пронизывавшей всю ткань общества и делавшей институт королевской власти реальным регулятором экономики». Комментируя это наблюдение, американский специалист по древней истории южной Индии проводит очевидную параллель. «Сокровища, накопленные на благие цели Карлом Мартеллом или Карлом Великим, не идут ни в какое сравнение с добычей, награбленной Раджараджой в землях Чера и Пандья, а потом отданных великолепному храму в Танджуре»^{160}.

Это замечание о «политике грабежей и дарений» заканчивается выводом о том, что Чола унаследовали государство крестьянское и сегментарное, составные части которого пользовались большой степенью автономии и имели общественное имущество. При отсутствии сильного чиновничьего аппарата в центре собирать налоги было чрезвычайно трудно. Такое же положение дел могло существовать во времена Паллавов и даже раньше, но о периоде Чола мы располагаем более достоверными данными. Некоторые слова, упоминаемые в надписях, могут быть чиновничьими титулами. И другие моменты указывают, что происходило построение более централизованного, послушного, налогооблагаемого общества.

К примеру, надписи в Танджуре свидетельствуют, что была введена практика предоставлять землю брахманам (брахмадейя), чтобы обеспечить царю поддержку духовенства. Такие владения по милости царя наделяли брахманов могуществом и властью. Таким образом, брахмадейя стала путем к дальнейшей политической интеграции. А поскольку брахманы обладали знаниями о культуре земледелия – то и к повышению урожайности. Вероятно, Чолы проводили дарения регулярно, так что в каждом районе их государства появилось по 2–3 брахманских поместья. Фактически брахмадейя стала «местным ядром властной структуры династии Чолов с функциями интеграции и контроля окружающих поселений»^{161}.

Схожим образом Чолы впрягли в государственную повозку различные культы, связанные с популярным на юге движением бхакти (благочестия). В темном преддверии между главным храмом и внешними стенами храма в Танджуре есть рисунки, изображающие повелителя Шиву в образе Натараджи и Трипурантаки (Повергающего демонов). Есть и поучительные сцены из преданий о Сундарамурти и связанных с ним историй о царе Черумане Перумале. Там же и найянары – тамильские святые и поэты, служившие повелителю Шиве. Здесь и альвары – вишнуистские святые и поэты. Число этих местных, тамильских и керальских, святых весьма велико. Из них некоторые – женщины, некоторые – скитальцы-парайяры, а многие вовсе и не брахманы. Похоже, движение бхакти изначально несло в себе протест против превосходства брахманов, их претензии на исключительность. Оно конкурировало с джайнизмом и буддизмом в борьбе за покровителей, поэтому некоторые секты подвергались преследованию, особенно джайнские. Чаще всего ненужными объявляли брахманские службы, считая, что имеет значение лишь личное служение и личные отношения любви и преданности между посвященным и божеством.

Демонстрируя такую, более популярную (и более дешевую) форму богослужения, движение бхакти распространилось по всему субконтиненту. Например, в Матхуре появилось усердное поклонение Кришне, а в Пури – Джагганатхе. Процветали традиции паломничества и храмовых празднеств. Но больше всего святых бхакти появлялось на юге, где они опирались на традиции, восходящие еще к эпохе Слияния Рек (Сангам). Преодолевая политические, кастовые и профессиональные различия, они «формировали новое тамильское сознание, ставшее одной из главных составляющих наследия тамилов»^{162}. К X веку движение, хотя и потеряло былую массовость, породило множество гимнов, стихов, местных преданий, связанных с чудесами и всегда – с восторженным поклонением святым. Видимо, Чолы, как показывают рисунки в Танджуре, сознательно культивировали эти традиции. «Они разработали, приспособили и прилежно использовали идеологию, собирая гимны бхакти, использовали их в храмовых обрядах, раздавая во время этих обрядов дары, возводя храмы во всех местах, связанных с гимнами бхакти»^{163}.

Как бы там ни было с чиновниками Чолов на самом деле, понятно, что для Раджараджи, а может быть, и для других царей того времени, существовали и иные способы утвердить свою власть и объединить большое государство. Однако щедрая политика покровительства требовала немалых доходов. Хотя налоги и подати, без сомнения, были одним из способов получения средств, очень большую роль играли захватнические войны. По причинам экономическим и идеологическим каждому новому царю требовалась успешная дигвиджайя. Поэтому когда вслед за Раджараджей на трон пришел Раджендра I и в 1014 году принялся утверждать власть силой, его превосходство не подвергалось сомнению. Последовал новый поход на Шри-Ланку, была захвачена новая добыча и новые бесценные регалии. Ланкийские летописи сообщают, что вскрыли даже погребальные камеры. «Как кровожадные якши, они забрали себе все сокровища Ланки». Следом засвидетельствовали это триумфальное шествие летописи царств Чера и Пандья. Затем возрожденные Западные Чалукьи продолжили вторжение в земли восточных однофамильцев.

В 1020 году, закончив поход в Венге (Андхра), военачальник Раджендры решил пойти на север Калинги (Орисса), на правителей династии Восточных Гонгов, сидевших в Бхуванешваре и, возможно, оказывавших помощь врагам. Там он получил приказ двигаться на север, будто бы для того, чтобы набрать воды из Ганга и освятить землю Чола. Так, неожиданно, началось великое наступление Раджендры на север. Имя военачальника не сохранилось, не вполне понятен путь его следования, хотя, скорее всего, он шел вдоль восточного берега. Он определенно пересекал многие реки, его слоны стояли по грудь в воде, образуя мосты, по ним шла пехота. Некоторые из покоренных народов можно с уверенностью опознать. «Могучие махи-палы», которых он обратил в бегство посреди жестокой битвы, затрубив в раковины, почти наверняка были войсками Махипала I из буддистской династии Палов, удачно, но недолго правившей Бенгалией в начале XI века. «Одда-Висайя, которую защищают густые леса», – Орисса, а «Вангаладеса, где не прекращается дождь», очень напоминает описание Бенгалии в сезон дождей. У царя Палы отняли «слонов необычайной силы, женщин и ценности». Несомненно, была и другая добыча. Когда происходит захват земель, это естественно. Поход был таким же быстрым и рискованным, как у Махмуда, и защитник Чолов, профессор Нилакантха Шастри, оправдывает этим действия полководца.

Но, если верить надписям, главным трофеем стала вода священного Ганга, «струю которой, усыпанную лепестками благоуханных цветов, излили на места паломничества». Воду принесли в кувшинах и вручили Раджендре, который встречал войско из похода на берегах реки Годавари. Затем он отправился домой праздновать победу. Как и его отец, Раджендра решил построить царский храм и, словно недостаточно было такой махины, как Раджараджешвара в Танджуре, превзойти отца в символизме царской власти и подыскать новую столицу государству Чолов. Вода понадобилась для освящения огромного пятикилометрового церемониального резервуара с водой, названного, соответственно, Чолаганга. И сам город назвали Гангаикондачолапурам, то есть «Город Чолы, покорившего Ганг». Неизвестно, рассказывали ли Чоле о попытках Раштракутов возродить Арьяварту в Декане. Ясно только, что это был еще один случай приватизации священной географии пуран.

«Доброе начинание стоило поддержать визитом», – пишет путеводитель Мюррея. Но этому совету следовали немногие, и «священное» место осталось грандиозным памятником грандиозным амбициям Чолы, куда царь мог приехать, чтобы засвидетельствовать легитимность своего правления и государственное единство. Если город и был построен, то он исчез. Ганг Чолов пересох, разлившись по оросительным каналам более позднего времени. Чудесный храм нелепо возвышается среди зарослей акации и заливных полей, будто исполненный почтения к самому себе.

Сооружение бесподобного убежища ставит под сомнение не власть Чолов, но их мудрость. Если другие династии, к досаде позднейших историков, воспитывали славословов, которые воспевали их невероятные завоевания, то Чолы проявили редкое стремление к дословной правде, зафиксировав ее в записях.

Таким же образом, вероятно, в поисках новой добычи или чтобы поддержать торговлю, Раджендра совершил свое самое «героическое» деяние – морской поход в Юго-Восточную Азию. Располагал ли царь Чолов на самом деле флотом, неясно. Но поскольку войска на чем-то перевозили, то судоходство должно было наличествовать. И несомненно, индийские корабли осуществляли регулярные торговые рейсы к индианизированным восточным царствам и даже в Китай, где сохранились записи о нескольких миссиях из Чола. Частичное завоевание Шри-Ланки демонстрирует возможности флота Чолов и тот факт, что доставить войско в заморские страны им было вполне по силам. Так что история о походе Раджендры появилась из-за желания блеснуть славным подвигом и устроить военное представление там, где о достоинствах индийского войска еще не ведали. Фактически это очередной из редких примеров индийской агрессии за пределы субконтинента.

Почти все сведения об этом походе мы черпаем из надписи на западной стене храма Раджараджи в Танджуре. Полагают, что она была выбита именно там, поскольку новый храм в Гангаикондачолапураме еще строился. Точная датировка обсуждается. Возможно, это произошло до похода на Ганг, а может быть, в 1025 году. Или же попросту экспедиций предприняли не одну, а несколько. Надпись содержит, главным образом, длинный список названий покоренных мест. Для их идентификации выстроены целые теории о политическом устройстве Юго-Восточной Азии. Из топонимов, определенных с уверенностью, «6 находились на Малайском полуострове или в Тенассериме, 4 расположены на Суматре и Никобарских островах»^{164}. Но в начале списка, видимо, как наиболее важный пункт значится «Кадарам», то есть Кедах, когда-то тайский, затем малайский, а сейчас – штат современной Малайзии, к северу от Пенанга. Название второго пункта можно прочитать только как Шривиджайя. Считается, что ее флот контролировал Малаккский пролив. Китайцам о ней известно с тех пор, как буддистские паломники по пути в Индию в VII веке получили там напутствие.

Одна из теорий гласит, что Чола отнял у Шривиджайи контроль над проливом. Это довольно спорно, но коммерческие отношения вполне могли сыграть свою роль. Когда Чолы только начинали завоевания в Индии и на Шри-Ланке, появилась организация, известная как «Совет пятисот купцов города Айявола», которая организовывала и обеспечивала торговлю с дальними странами. Они строили укрепленные торговые склады и имели собственные войска. Нет оснований полагать, что они преследовали политические цели, как Ганзейский союз. Существенным источником их дохода и гарантом надежности выступало государство. Конечно, интересно, какую роль сыграли эти купцы в походе Раджендры, особенно если учесть, что позже появляются сведения об их базе в городе Барус, на западном побережье Суматры.

Возможно, религия тоже внесла свой вклад. Известно, что Раджараджа заставил правителя Кадарама построить в танджурском порту Негапатнам буддистскую вихару. Вероятно, это было сделано для удобства кадарамских буддистов, посещавших Индию. Можно предположить, что дальнейшие отношения с буддистами Кадарама осложнились «кровожадными» походами Раджендры по монастырям Шри-Ланки и его ссорой с буддистами Палами в Бенгалии. С обеими этими странами тесно общалась Шривиджайя. Если порты Шривиджайи отказались принимать корабли Чолов, это могло спровоцировать поход Раджендры.

Даже если поход, о котором рассказывает надпись в Танджуре, не преследовал героических или коммерческих целей, он все равно обеспечил безопасность границ и принес богатую добычу – «алмазные ворота» Шривиджайи и «груды сокровищ» Кадарама. Снова главным двигателем экспансии Чолов оказался грабеж.

Правление Раджендры продлилось 33 года. За это время, как рассказывают надписи, он «поднял империю Чолов до положения самого крупного и самого уважаемого в то время государства Индии»^{165}. И то, что главные завоевания диктовались поисками добычи и славы, что он так и не сумел подчинить ближайших соседей в Декане, что его наследник не смог удержать Шри-Ланку, нисколько не умаляют заслуг Раджендры. На этой шаткой основе и строилась большая часть притязаний на могучую империю и уважаемую династию в доисламской Индии.

Рыбные места

Превосходство Чолов на юге продлилось до начала XIII века. К тому времени их владения сильно уменьшились. В 1070 году отделилась Шри-Ланка, постепенно обрели независимость Пандьи. В непрерывных стычках с Западными Чалукьями и другими династиями Декана капризная фортуна отвернулась от Чолов. Но международное признание династии Чолов оставалось в силе. Посольство из 72 человек в 1077 году прибыло в Китай. В 1090-м царь Чола сам принял посольство из Кадарама, чтобы решить судьбу буддистских построек в Негапатнаме. В последующие годы дипломатический обмен происходил с основными династиями Юго-Восточной Азии, кхмерами из Ангкора и бирманцами из Пагана.

Сами Чолы продолжали строить, хотя строек стало меньше, их темпы и размах уменьшились. Классический пример сооружений того периода – храм Натараджа в Чидамбараме. Его возведение охватило несколько царств, с 1150 по 1250 год. Облик храма обнимает все стили эпохи Чолов с его основными чертами позднеиндийской архитектуры, такими как массивные гопуры (надвратные башни). Можно считать, что этот храм воплотил чаяния последних Чолов, сменив Танджур и Гангаикондачолапурам в качестве символического центра государства. Иконография в нем столь сложна и запутанна, что до сих пор не удалось определить изначальную ориентацию храма^{166}.

Но хотя бы сохранилась династия, что для периода всеобщего смятения уже немало. Историк, которому нужен пример государства в период матсья-ньяя (то самое состояние анархии, «когда крупная рыба ест мелкую» и которое описано в пуранах), может посмотреть на Индию XI–XII веков. Космический порядок Дхармы утрачен, круг мандалы безнадежно искажен. Мелкие владения вливаются в крупные, одни царства поглощаются другими, династии развенчивают друг друга. И все беспечно позабыли, какая акула рыскает в Пенджабе.

Даже исламские потомки Махмуда, пусть крепко державшиеся в новом отечестве, как будто уступили безумному веку. Редкая смена султана проходила без тяжелого кризиса наследования и обильного кровопролития. Вначале все было вполне объяснимо, поскольку двое из сыновей Махмуда родились от разных матерей в один день. Но потом это стало обычаем, и газневидский Пенджаб охватили внутренние раздоры. Время от времени на соседние индийские территории делались набеги. Они приносили много добычи, но мало политической пользы. Правление Масуда, прямого наследника Махмуда, оказалось «периодом полной неразберихи в стратегии и в отношениях с Индией»^{167}. Не было ни дальних, ни долгих походов. Во время дворцового переворота Масуда свергли и убили. А в это время по дальним владениям Газневидов, за Гиндукушем, гуляли турки-сельджуки и прочие. Потеря Хорасана в 1040 году сместила центр сжимавшейся империи из Афганистана в Индию. Лахор как столица почти заменил Газни, некогда гордость династии. Газни держался с трудом, а после нескольких опустошительных набегов в 1157 году совсем опустел. Еще через несколько лет он вновь поменял хозяина. Потеряв значение как центр империи, он остался важным стратегическим пунктом, воротами к исламским царствам в Синде и Пенджабе.

Новые владыки сильно сократившегося царства Газни выглядели отщепенцами из далекого Гкора. Но они были воинами, некогда пришедшими из Персии, и продолжали агрессивную политику. В 1186 году после нескольких вторжений за северо-западную границу они свергли потомков Махмуда. Так Лахор попал в руки Гкоридов. Их лидер, Му-изуддин Мухаммед бин Сам, не видел причин останавливаться. Решив наследовать владения и Махмуда, и Александра Македонского, этот Мухаммед Гкор двинулся на восток и на юг. Рыбный садок индийской матсья-ньяи опустел.

И не только потому, что Индия была безнадежно раздроблена. Пристальный взгляд специалистов по истории экономики и общества на политическую историю XI–XII веков дает эпохе нелестную оценку.

Никогда прежде земля не раздавалась светским и религиозным бенефициариям в таких масштабах. Никогда прежде аграрные и коммунальные права не попирались столь бессовестно этими дарениями. Никогда прежде крестьянство не облагалось такими поборами и не имело такого количества хозяев. Никогда прежде вопросами дарения земли не занималось такое количество ведомств. И, наконец, никогда прежде такое количество прибыли от торговли и производства не уходило надары»^{168}.

Эти строки выглядят предисловием если не к революции, то по меньшей мере к реформам. Согласно этому диагнозу экономика рушится, социальное неравенство и кастовые различия идут рука об руку с политической раздробленностью. Индия встретила новое мусульманское нашествие, истощая ресурсы, угнетая свой народ и распыляя власть, от которой зависело оказание сопротивления. Конечно, победила альтернативная идеология, ислам, обещавший социальную справедливость, равные личные права и твердое правление. Вместо вековой войны за малую поддержку ислам получил неожиданное всеобщее признание.

Это, правда, не уменьшило тягот положения. Экономическая активность пришла в упадок, но свидетельств общественного протеста нет. Напротив, многие правители того времени при жизни пользовались среди своих подданных репутацией героев рыцарских романов. Даже в жаркой схватке враждующих династий в северной и центральной Индии немного найдется таких почитаемых персонажей, как «Царь-Мудрец», Бходжа из Дхара.

Не нужно его путать с жившим в IX веке царем Бходжей Пратихарой из Канноджа. Этот Бходжа, живший в XI веке, происходил из клана Парамара, имевшего владения в раштракутском Гуджарате. Как многие из современников, Парамары считали себя кшатриями (раджпутами). В середине X века они утвердились в Малве, когда Раштракуты с Пратихарами пришли в окончательный упадок.

Столицей они выбрали Дхар. Сейчас это маленький городок в Мадхья-Прадеше, между Удджайном и Манду. Там, над рекой Шипра, был древний центр Малвы, где Ашока провел большую часть своей юности. Позже оплотом правителей Малвы стал Нанду – город над рекой Нармада, гораздо лучше укрепленный, но зловещий сам по себе. Перемещать столицы было обычным делом. А в переезде из святого, но беззащитного Удджайна в горный Дхар, поближе к неприступному Манду, всякий увидит признак приближения грозных времен.

Бходжа унаследовал трон Дхара в 1010 году или около того и правил почти 50 лет. Это значит, что он современник Раджендры I. От дяди и отца (оба были полководцами) он получил в наследство земельные претензии, враждебных соседей и царьков-наместников, рассеянных по всему Раджастхану, центральной Индии и Декану. Среди них, конечно, не было «Кералов и Чолов», чьи убранные каменьями венцы тем не менее упомянуты в традиционных клише насчет лотосных стоп его дядюшки. Зато среди них были Чанделы из Кхаджурахо, их могучие соседи Чеди и Калачури, снова Западные Чалукьи из Декана, Соланки из Гуджарата и множество других раджпутских царей, да еще мелкие правители Махараштры и Конканского берега.

Обремененный немалым наследством, юный Бходжа почувствовал, что должен устроить собственную дигвиджайю. Успех оказался сомнительным, поражений было много. В Гуджарате и Раджастхане он смог устоять, а в Декане успехов не добился. И это несмотря на союз с Чолами против Чалукьев и обиды за дядю, которого Чалукьи схватили, посадили в клетку и казнили. «Чалукьи заслужили его гнев – они выставили голову на колу посреди царского двора и мазали ее сметаной»^{169}. Жажда мести терзала Бходжу, и неудивительно, что он стремился покарать Чалукьев.

Но он не только не преуспел в этом, но и был застигнут врасплох набегом Чалукьев. Ему пришлось бежать из любимого Дхара. Хотя и пишут, что столицу разорили, видимо, ее скоро удалось отбить и восстановить, судя по главному титулу Бходжи – Дхарешвара (Повелитель, Покровитель Дхара). По сравнению с Чолами и Пратихарами его претензии на военное могущество выглядят смешными. Но если военные успехи служили непременным атрибутом царской власти, то не менее важными атрибутами были ученость и покровительство наукам. В этом смысле Бходжа затмил даже гений Харши, описанный в «Харшакарите». Харше приписывают книги, которых он не писал, а в случае Бходжи «нет ни малейших опровержений его эрудиции, которую он проявил, написав целый ряд сочинений»^{170}.

Среди них – стихи, труды по философии, ветеринарному искусству, фонетике, стрельбе из лука, йоге и медицине. «Изучать творчество Бходжи – значит изучать весь культурный пласт этого периода». Вероятно, Дхар превратился в местный Оксфорд, где дворцы служили залами для дискуссий, а храмы – колледжами. Другие цари как того времени, так и последующих эпох не могли сдержать своего восхищения. Бходжа был личностью многогранной. Он оставил такой глубокий след, что «Прабандхачинтамани» – летопись, восхваляющая Чалукьев – сообщала о нем следующее: «Среди поэтов, галантных любовников, знатоков удовольствий, благородных жертвователей, добродетельных благотворителей, лучников и тех, кто себе во благо соблюдает закон Дхармы, никто на земле не сравнится с Бходжей». Другие цари раджпутов добивались большего признания как герои-воины, что соответствовало статусу кшатриев. Наследие Бходжи оказалось не менее важным. Как говорится в кратком панегирике, «он завершал начатое, строил, дарил и знал, что более ничего не сделает. Какую же еще хвалу можно воздать царю-поэту Бходже?»^{171}

Глава 11

ТРИУМФ СУЛТАНОВ

1180–1320 гг.

Друзья, раджпуты и завоеватели

Слово «раджпут» (раджа-путера) означает просто «сын раджи». Хотя оно также включает в себя статус кшатрия и постепенно под этим термином стали понимать только представителей касты кшатриев, изначально у него не было особых этнических или региональных коннотаций. Для бывших вассалов династии Турджара-Пратихара из Канноджа, которых вольно называли раджпутами, и для других индийских противников ислама, которых иногда причисляли к ним, это слово, скорее всего, означало только очередной избитый титул в ряду гораздо более высокопарных. До времени Моголов это слово не означало отдельной касты или племени, и оттенок значения, принимая во внимание предубеждения эпохи Аурангзеба, скоро стал явно уничижительным: раджапуты – грабители и бандиты, «разновидность разбойников, лихих людей», как писал в заметках о своем путешествии немец Альберт де Мандельсо. Будучи «язычниками» (современное обозначение индуистов), они проживали в основном в Гуджарате и Раджастхане, обычно ходили с оружием, и солдатская служба была их потомственным занятием^{172}.

Полковник Джеймс Тоуд, первым среди британских чиновников посетивший Раджастхан, в 1820-х годах исследовал его политический потенциал и сформировал совершенно другой взгляд на раджпутов. Он не только хвалился, что в «раджпуте всегда узнает друга», но, по-видимому, в друге всегда узнавал раджпута. Их гостеприимство по отношению к тому, кто признавал их суверенитет и предлагал защиту от враждебного внимания Маратхов, было безграничным. Тоуд находил раджпутов по всему Раджастхану. Поэтому весь регион стал для британцев «Раджпутаной». Слово даже приобрело ретроспективную достоверность, когда в 1829 году в переводе истории ранней исламской Индии Феришты Джон Бриггс убрал фразу «индийские князья» из ранней версии Доу и заменил ее на «князья раджпутов». По собственному признанию Бриггса, он был «весьма признателен за откровенные беседы по всем темам, касающимся истории Раджпутаны… моему доброму другу полковнику Тоуду»^{173}.

Согласно Тоуду, эти вездесущие раджапуты не являлись ни преступниками, ни даже лихими людьми. Они были независимыми вождями и князьями, потомками благородной расы, среди которых, полагал Тоуд, «мы можем найти семена конституции европейских государств». Хотя их ложно осуждали и преследовали во времена правления ислама, на самом деле они были аристократией Индии, неукротимым народом, чьи этнические корни можно проследить до общих с ранними европейцами предков и чья генеалогия, записанная в пуранах, восходит к эпосам и ведам.