Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 43 страниц)

Успех политики фиксированных цен привел к увеличению объемов почти всех продуктов на рынках Дели. Текстиль, бакалея, рабы, шлюхи, скот, то есть все, «от шапки до туфель и от гребней до иголок», имело твердую цену, и спрос регулировался рынком. Это не только один из первых достоверных примеров плановой экономики, но и один из наиболее амбициозных. В этом и заключалась одна из причин провала. «Верблюда можно купить за данг (мелкая монета), – писал Барани, – но кому нужен данг?» Покупательская способность снизилась так же быстро, как цены. А городской достаток усугублял недовольство жителей деревень. Не было поводов для повышения урожая, как и не было шанса, что столь честолюбивая система переживет твердую власть, которой она и обязана своим существованием.

Когда Ала ад-дин заболел, а потом умер, рынки и цены просто вернулись к прежнему свободному состоянию. Большинство реформ султана, как и большинство его завоеваний, были временными, всего лишь защитой от очередного кризиса наследования, который снова охватил султанат. В течение четырех лет двое его сыновей, а также принявший ислам индус заняли трон и быстро заплатили за это – собственной жизнью. Так случилось и с Кафуром За Тысячу Динаров, недавним слугой царя. Полдюжины других претендентов были убиты или ослеплены. Мубарак, сын Ала ад-дина, продержавшийся на троне дольше всех, оказался, по словам Феришты, «чудовищем в теле человека». Большинство его деяний слишком отвратительны, чтобы их упоминать, в отличие, как ни удивительно, от обычая «проводить толпу омерзительных шлюх, абсолютно голых, по террасам дворцов и заставлять их мочиться на головы придворных, когда те идут на прием»^{201}.

Хильджи кончили во многом так, как и «династия рабов». В 1320 году Гийяс ад-дин Туглук, сын одного из рабов Балбана, стал основателем новой династии. Туглуки возродят, а затем полностью уничтожат славу султаната, тем самым отдав главенствующее положение в Дели толпе новых соперников. Историческая роль раннего ислама, далекая от объединения Индии, заключалась в развитии и укреплении так называемого «местного» своеобразия субконтинента.

Глава 12

ДРУГИЕ ИНДИИ

1320–1525 гг.

Туглукиды

К востоку от Кутб-Минар лежит пригород – Южный Дели, мало-помалу пришедший в запустение, шесть километров монументальных развалин. Циклопические валы и бастионы Туглукабада – самой дальней из более чем дюжины крепостей, когда-то составлявших султанский Новый Дели. Затем он превратился в Старый Дели, а теперь это мертвый Дели. По ночам в развалинах рыщут шакалы, а днем над ними кружат какие-то птицы, а может быть, кровожадные гули.

Построенный султаном Гийяс ад-дином Туглуком в начале 20-х годов XIV века, Туглукабад раскинул свои бастионы и стены над заросшими акацией и диким кустарником пустошами, где пасутся лишь козы. Низко пролетают самолеты, заходя на посадку на ближний аэродром. Вдалеке отдельные группы многоэтажек возвышаются из тумана, как острова над морем. Современный Дели тянется к югу, подминая кустарник отдельными постройками, превращая козьи тропки в дороги. Современная столица может даже поглотить Тутлукабад, как это уже случилось с мечетью Кутб-ад-дин-Айбака, Лалкотом Илетмиша и Сири, крепостью султанов Хильджи.

Султан Гийяс ад-дин Туглук покоится под стенами Туглукабада, в гробнице, которая удостоилась весьма показательной критики. Грозные, как у военной крепости, наклоненные внутрь стены напоминают нам о Джеймсе Фергюсоне, дилетанте XIX века, который первым взялся за систематическое изучение индийской архитектуры по аналогии с египетскими пирамидами. Он долго восхищался солидностью этого сооружения, называл его «лучшим образцом захоронения воителя». Но в отличие от огромной мрачной военной крепости, камни которой ладно подогнаны друг к другу, гробница с приземистым куполом сделана из блеклого песчаника и не слишком белого мрамора, которые под действием ежегодных сезонов дождей потрескались и почернели. Здание стоит в грязной котловине, местами в болоте, где когда-то находился искусственный пруд. Через грязь проходит мощеная дорога со множеством арок, снабженных отлично подогнанными решетками. Гробница Туглука напоминает скорее место заточения, чем упокоения.

Шейх Низам ад-дин Аулия, суфийский святой и мистик, в честь которого тоже названа часть Дели, мог бы порадоваться, что дух первого султана Туглука столь надежно заточен. Помимо того, что считал султана небрежным в вопросах веры, он наложил на Туглукабад проклятие, которое остается в силе до сих пор: «Я басе гуджар, я рахе уд-жар» (пусть принадлежит гуджару, то есть пастуху, или стоит в запустении). И именно он ответил султану, который, возвращаясь из похода, подъезжал к стенам города и попросил о ночлеге, загадочной фразой: «Дели еще далеко». Предсказание сбылось – до Дели султан так и не доехал. Последователи шейха усмотрели в этом доказательство сверхъестественной силы Низама. Но во враждебности между святым и султаном наиболее пытливые умы находят доказательства заговора. Все зависит от того, было ли о приезде султана известно заранее, а на этот счет история однозначного ответа не дает.

В 1320 году, успешно закончив пятилетнюю борьбу за престол, которая началась после смерти Ала ад-дина, Гийяс ад-дин Туглук искусно сочетал примирение с соперниками и щедрость к сторонникам и родне. Из родни самым заметным был старший сын и прямой наследник, будущий Мухаммед бин Туглук. Его направили в Декан, выяснить отношения с постоянно бунтующим царем Какатии, Пратапарудрой из Варангала. Со второй попытки взяв Варангал, Мухаммед в 1323 году отбыл в Дели, чтобы исполнять роль правителя, пока сам Гийяс ад-дин не вернется из похода на восток. Наместники в Бенгалии неожиданно попросили укрепить власть султаната. В то же время мятежные индусы в северном Бихаре, в районе города Тйрхут, также требовали внимания. В обоих случаях за 1324–1325 годы удалось обойтись малой кровью. Но когда султан возвращался из удачного похода, уже на подъезде к Дели с ним случилось несчастье.

Готовясь к торжественному прибытию в новую крепость Туглукабад, он приказал своему сыну Мухаммеду построить деревянный помост для украшения местечка под названием Афганпур, где-то на берегу Джамны. Приказ исполнили. На этом помосте произошла встреча отца и сына. У Барани сказано только, что отец и сын пировали, затем Мухаммед и другие сановники отошли, чтобы омыть руки после приема пищи. Тогда «с неба раздался гром, и навес, под которым сидел султан, рухнул, раздавив его насмерть, а с ним еще человек пять или шесть»^{202}. Это произошло в июле, в сезон бурь, а навес вряд ли имел громоотвод. Но обычно Барани не столь скуп на подробности. Возможно, он не присутствовал при несчастье лично, просто озвучил официальную версию. А возможно, те, кто придерживался официальной версии, были людьми, с которыми Барани не мог не считаться.

Впрочем некоторые писатели высказывают иное мнение на этот счет. Среди таких авторов – Ибн Батута, заслуженный ученый-мусульманин из Марокко, чьи пятилетние приключения на трех континентах сделали его «самым знаменитым путешественником эпохи» на несколько веков. Ибн Батута начал свой долгий путь в Индии через 8 лет после трагедии в Афганпуре, но за «Путешествия» он засел, очутившись дома, в родном Фесе, где его никто не стал бы запугивать или подкупать. Более того, его версия событий исходит от человека, который при них присутствовал, от другого почтенного делийского суфия. Как и Низам ад-дин Аулия, тот тоже не любил Тутлуков и был рад возможности нелестно о них отозваться. С другой стороны, он заслуживает доверия, поскольку отмечает, что навес должен был рухнуть, что Мухаммед приказал провести слонов, чтобы помост точно развалился, что время падения было спланировано очень удачно, на час молитвы, когда остальным пришлось уйти, и что можно было лопатами и кирками освободить выживших из-под завала, пока еще не стало слишком поздно. Вдобавок он считает, что среди погибших вместе с султаном не случайно оказался Махмуд – другой, любимый сын.

Все эти доводы мало волнуют историков. В конце концов в то время правители нередко гибли в военных походах, а отцеубийство было обычным делом. Даже если правитель умирал в собственной постели, все равно возникали подозрения, что его отравили. Споры вокруг гибели Гийяс ад-дина продолжаются только потому, что смерть правителя может многое сказать о характере наследника.

А это был Мухаммед бин Туглук, среди всех правителей Индии фигура наиболее сложная и противоречивая. Его иногда называют Мухаммед Кхуни, то есть Кровавый. Индийский Нерон или Иван Грозный, самый аристократичный, хладнокровный, помешанный на власти и бедовый из султанов. Но он же был самым талантливым, воспитанным, дружелюбным и даже любимым. «Был он гением или лунатиком? Идеалистом или визионером? Кровожадным тираном или благодетельным царем? Еретиком или преданным мусульманином?»^{203} Для индийских историков, приверженцев разных религий и идеологий, он остается загадкой. Те из них, кто склоняется к индуизму, считают, что Мухаммеду нет прощения, и готовы принять версию Ибн Батуты. Приверженцы ислама стоят за версию Барани и оправдывают Мухаммеда. Якобы он был непонятым царем-философом, просто ему не повезло, и единственной его ошибкой стало вступление в спор с улемами – учеными-богословами.

К этому влиятельному классу принадлежал и сам Ибн Батута. Мухаммед впоследствии назначил его главным судьей Дели, затем одним из своих послов. А в промежутке между этими назначениями скомпрометировал его так, что тот всерьез опасался за свою жизнь. Ибн Батута попал в зависимость от странностей характера своего повелителя, который мгновенно переходил от уважения к презрению, то исполняясь царского великодушия, то потакая собственным прихотям. Ибн Батута писал, что у султана были два основных занятия – он раздавал дары и проливал кровь.

У его ворот постоянно можно было найти бедных, которые становились богатыми, и живых, которых обрекали смерти. О его благородных и отважных деяниях, о его злых и жестоких делах ходит в народе молва. Считают, что он скромнейший из людей, что он являет величайшую справедливость^{204}.

Тиран Мухаммед вел простой образ жизни и страсти свои ограничивал. В отличие от многих безрассудных султанов, он не испытывал тяги к опьянению, но и не пытался запретить алкоголь. Он был прекрасно образован и очень умен. Он настолько превосходил умом своих советников, что скоро решил обойтись без них. Он слагал превосходные стихи. Он отлично разбирался в медицине и математике. Его эпистолярное творчество – предмет зависти лучших мусульманских каллиграфов. Такому покровителю искусств, как он, не было равных до периода Великих Моголов. «Но особо его отличала, – пишет Ибн Батута, – щедрость, столь чудесная, что о подобной ранее не слышали».

Вот об этой щедрости, как и о непомерной жестокости, и хочется отдельно поговорить, хотя во время правления Мухаммеда происходили такие невероятные события, что логику его поступков проследить не всегда просто. Султан был неутомимым ратником и в самом начале правления добился некоторых успехов, внедряя закон ислама в таких областях, как Декан, признавший власть Дели. За первые годы его правления султанат значительно приблизился к статусу Индийской империи, чего не происходило при Хильджи. Правда, это лишь вдохновило Мухаммеда на новые, более далекие походы. Грандиозный замысел повторить поход Александра Македонского, покорив Хорасан (в том числе Афганистан, Иран и земли современного Узбекистана) и Ирак, провалился из-за дороговизны. Барани пишет об огромных суммах, затраченных на подкуп сторонников в этих странах и о коннице в 370 000 голов, которую набрали и целый год содержали, пока проект не рухнул.

Тогда вместо хорасанской авантюры появился другой план. На сей раз, пишет Барани, была поставлена цель «привести под сень ислама горы, лежащие между индийскими и китайскими землями». В западные Гималаи отправилось войско в 60 000 отлично экипированных воинов. Армия прошла только до Кулу или Кумаона. Там она была разбита «индусами, которые перекрыли горные проходы и отрезали путь к отступлению». «Лишь десять всадников вернулись в Дели, чтобы поведать об этом несчастье»^{205}.

Со временем политика Мухаммеда стала приносить разрушительные результаты, и внутренние мятежи приобрели более или менее постоянный характер, их масштаб и частота нарастали. Подавляя раздоры, в частности между мусульманами и индусами, он поступал, как любой нормальный правитель. Это требовало сил и значительных затрат, зато сохраняло государственную целостность, уберегая страну от гражданской войны. Такую политику султан проводил беспристрастно, с полным чувством ответственности, характерным для всех его дел. Справедливость требовала смерти бунтовщиков, и чем больше было недовольных казнями, тем более жестокими становились расправы. Один из первых попавших ему в руки бунтарей был заживо освежеван. Его кожу прибили на шест и выставили напоказ, а тело порубили, потушили с рисом и подали семье несчастного. «Жестокость при подавления этого мятежа, – пишет один из самых строгих критиков Мухаммеда, – создала такой варварский, если не сказать бесовский образ, что ему больше не понадобилось проявлять оную в такой степени»^{206}. Мусульманам доставалось не меньше, чем индусам, простые участники беспорядков карались так же, как их зачинщики. Исключений султан не делал. Хотя, если видел в мятеже не политические склоки, а личный вызов, он карал строже. Отчасти тайна его личности раскрывается в диалогах с Барани. Он не согласился с замечанием, что строгость может иметь обратное действие, но был очень уязвлен тем, что в ответ на свои добрые дела получает упрямство и неблагодарность.

Что касается Ала ад-дина, то его огромные военные расходы тоже покрывались за счет драконовских экономических мер. Добавочные налоги на земледельцев междуречья Ганга – Джамны повлекли за собой многочисленные мятежи. Народ бежал в джунгли. Жестокие репрессии только ухудшили положение. Земля лежала невозделанной, и когда дождей выпало мало, всю верхнюю Индию, включая Дели, поразил жестокий голод. «Он длился несколько лет, люди пропадали от нужды, одна тысяча за другой»^{207}.

Как и Барани, критики Мухаммеда возлагают за это ответственность на султана. Другие считают, что добавочные налоги были не столь велики, как поборы Ала ад-дина. Причину голода они видят в засухе, а основными событиями этого периода считают попытки султана справиться с голодом. И Барани, и Ибн Батута заверяют, что султан очень старался, и упоминают меры, которые были приняты, чтобы раздать запасы зерна и организовать его подвоз из дальних районов. Конечно, огромные суммы раздавали чиновникам, чтобы те обеспечили возделывание пустующих земель, дабы избежать голода в последующие годы. Прекрасное начинание, к сожалению, не имело успеха. Царство Мухаммеда охватил хаос, чиновники просто присваивали казенные деньги. Преемник султана был вынужден списать все долги.

Мухаммеда, как и Ала ад-дина. привлекали радикальные экономические меры. Он воскресил идею управляемого рынка, но придумал кое-что новенькое в связи с обращением валюты. Проблема не в истощении казны, а в нехватке серебра. Золота, благодаря таким запасам, как «пещера Аладдина» на юге, было предостаточно. Но в оборот оно пускалось в виде монет с определенным соотношением золота и серебра. «Качество монет контролировалось лучше, чем где-либо в Средней Азии или в Европе того времени»^{208}. Султану приходилось вводить в обращение золотые монеты с изрядной примесью серебра. По примеру китайцев, которые пользовались бумажными деньгами, он решил ввести монеты из меди и латуни, чтобы сберечь серебро. «Такое решение в целом было мудрым и политически верным»^{209}. Оно могло бы даже подействовать, если бы удалось контролировать выпуск этих монет и если бы султанат был платежеспособен. Но кузнецы и прочие мастеровые, работавшие с металлом, обнаружили, что изготовить такую монетку – пустяковое дело, и приказы султана, равно как и его казна, стали не нужны. Через два года султану пришлось свернуть проект, выкупив у населения горы подлинных и поддельных монет.

За этим убийственным экспериментом, проведенным в первые годы правления, вскоре последовал другой – переезд столицы из Дели. Мухаммед объявил, что отныне столицей станет Девагири, город в Махараштре, крепость которого, похожую на зуб Рамачандра, царь Ядавов пытался не отдать Ала ад-дину. Мухаммед хорошо знал это место, поскольку здесь была его ставка, когда его отец воевал с царем Какатии из Варангала. Теперь город переименовали в Даулатабад. Он отлично годился для контроля над богатыми, но беспокойными провинциям Гуджарат и Малва. Это должно было упрочить власть над полуостровом, который Ала ад-дин, малик Кафур и другие покорили, но не усмирили.

Но Девагири-Даулатабад находился в 1400 километрах от Дели, избалованные жители которого не желали покидать «величайший из городов вселенной», как назвал Дели Ибн Батута. Они не проявили желания получить компенсацию, назначенную за собственность в Дели. Не выразили и благодарности за сложные приготовления, призванные обеспечить путешествие к новой столице, и за условия, подготовленные к их прибытию в Даулатабаде. И снова султану пришлось применить силу.

Наряду с такими очевидными причинами переноса столицы, как большая безопасность Даулатабада от нашествий монголов, Ибн Батута предполагает наличие и других причин. Среди них – уязвимость Дели перед голодом. Но есть еще мотив личного характера. Жестоким обращением с преступниками, в том числе с мусульманами, отказавшись от услуг почтенных советников, приблизив новых людей, среди прочих – индийских мусульман, выходцев из низших каст, Мухаммед настроил против себя мусульманскую интеллектуальную элиту, состоявшую из тюрков, персов и афганцев. Целый поток анонимных, исполненных яда писем подтвердил его подозрения относительно улемов, враждебность которых осуждали еще летописцы, вроде Барани. Отъезд из Дели был удобным средством закончить это противостояние, а сопротивление отъезду – хорошим поводом наказать виновных.

Рассказы о том, как разрушили и сожгли город, о древнем старике, которого подняли со смертного ложа, о слепом, которого вывели на дорогу и привязали к конскому хвосту (до Даулатабада добралась только одна нога^{210}), о калеке, которым выстрелили на юг из манджаники (катапульты) – звучат как преувеличение. Это же может касаться «многих погибших в пути». Но Дели действительно был покинут и опустел. Ибн Батута пишет, что для его заселения направляли людей из других районов. Кроме того, скоро весь проект свернули, так что те, кто успел добраться до Даулатабада или двигался по пути к нему, потянулись обратно. Конечно, к 1333 году, когда Ибн Батута увидел Дели впервые, город уже отчасти был восстановлен. Летописец нашел, что город устроен прекрасно, хотя и мало заселен для своих размеров. Несмотря на возрождение Дели, о его разрушении не забыли, даже если и простили. Второй монументальный просчет Мухаммеда подорвал доверие к нему даже горячих сторонников. Волнения и мятежи хлынули девятым валом.

Несмотря на невероятную непопулярность, Мухаммед оставался на престоле до 1351 года. Он правил 26 лет. Бенгалия почти отпала от султаната. Раджпутские князья Раджастхана восстановили свою автономию. В землях Андхры и Тамилнада мусульманские воеводы основали династии. Кое-где бунтовали мелкие чиновники, в основном монгольского или афганского происхождения. Началась смута в Малве и Гуджарате. В южном Декане восстанавливался индуизм, в прибрежной Андхре тоже. Синд восстал. Гражданская война вспыхнула в междуречье Ганга – Джамны. Всего Барани насчитал 22 основных очага смуты. Если в первые годы правления Мухаммеду представилась лучшая возможность создать Индийскую империю, то последние годы были для этого наихудшими.

Даже в Дели власть султана стала шаткой, как никогда, хотя заговоры против других правителей в этом городе случались редко. Далеко не безумный Мухаммед знаменит не столько своими неудачными экспериментами, сколько тем, что смог так долго продержаться у власти в период всеобщего беспорядка. Причем не всегда причиной беспорядка был он сам. Способный полководец, он редко терпел поражение в бою. Деятельный администратор, чьи реформы и приказы меньшего масштаба признаны гениальными, он был свободен от религиозных и этнических предрассудков. Он, пожалуй, больше всех правителей сделал для того, чтобы обеспечить совместную жизнь индусов и мусульман. Казалось, даже его драконовская жестокость шла на пользу. Он умер, усмиряя мятеж в пустынном Синде. Хотя позже и поговаривали об отравлении, из источников того времени вполне ясно, что царские труды завершились редким случаем естественной смерти.

Интересно, что смена власти произошла сравнительно легко. Хотя ребенок, которого назначили преемником, считался сыном Мухаммеда, всем было известно, что у султана не было сыновей. Самозванца быстро отправили «в детский сад», а на престол спокойно взошел Фируз-шах, кузен и прямой наследник Мухаммеда. Придя к власти в возрасте за сорок, он умудрился просидеть на троне 37 лет (1351–1388). Так же спокойно и со всей осторожностью, присущей зрелому возрасту, он сохранил и усмирил остатки султаната. Он проявил себя консерватором в вопросах веры и умеренным в делах государственных. Хотя он и получил широкую поддержку, защитив интересы улемов, даже панегиристы не смогли не упрекнуть его за то, что он ничего не сделал для восстановления власти в Декане и южных владениях. Состоялись два похода в Бенгалию, но результатов они не дали, а шестилетняя кампания в Гуджарате и Синде оказалась почти провальной.

К его успехам можно причислить только неторопливую поездку в Ориссу в 1361 году, вероятно, за слонами. При этом историки обычно упускают из вида, что эта «счастливая цветущая страна»^{211} получила хорошего пинка. Был разграблен храм династии Гуптов и разорено великое святилище повелителя Джаганнатха в Пури. Праведный Фируз не давал спуска неверным, и вполне возможно, что в кровавых событиях поучаствовало местное население. Под конец похода страна, уже менее счастливая, менее цветущая и лишившаяся 73 слонов, была должным образом возвращена индийским правителям. Впрочем, они вскоре, как обычно, забыли о своих обязательствах по выплате дани.

Если внимательно исследовать записи о Фируз-шахе, можно сказать следующее. Он отказался от жестоких методов своего предшественника, был внимателен к пожеланиям народа и заслужил широкую поддержку. Доход с земель, которые еще находились под властью султана, увеличился за счет джизьи – налога, который обязаны были платить все немусульмане, в том числе брахманы. Нагрузка на бюджет снизилась из-за уменьшения военных расходов и внедрения системы учета даров. Большое количество рабов, в основном из пленных индусов, позволяло набрать и солдат для стражи, и рабочую силу для городских хархан (мастерских). Фируз основал 36 таких заведений, в некоторых работали тысячи человек. Мастерские снабжали царский двор оружием, украшениями, одеждой и благовониями высокого качества, участвовали в строительных проектах султана.

Поскольку правительство города было мусульманским, новый Дели неизбежно принимал новый облик. Протянувшийся к северу от Туглукабада на несколько километров, город Фируз-шаха и котла (цитадель) сейчас поглощены современным городом. Только вечно свежие, бурные воды Джамны текут под крепостными стенами, окутанными вязкой дымкой выхлопных газов. На фоне горизонта еще проступает одна из колонн Ашоки, которую по приказу Фируза заботливо перевезли по реке с ее прежнего места. Фируз заинтересовался надписями на ней и просил брахманов их перевести. Те отделались таинственными фразами.

Гробница султана, «строгий, простой блок из серого песчаника»^{212}, стоит в зеленом оазисе Хауз-Кхас, посреди города. Там же водохранилище, созданное Ала ад-дином Хильджи, сады, выращенные по приказу Фируза, и множество известных медресе (учебных заведений). За городом Фируз осуществил один из главных своих ирригационных проектов, подведя оросительные каналы от Джамны и Сатледжа. Еще он основывал города в провинциях. Многие из них получили имя Фирузабад, в том числе и тот, который позже был назван Джаунпуром. Джауна – настоящее имя Мухаммеда бин Туглука. Фируз, по крайней мере, хранил уважительное отношение к своему предшественнику.

Джаунпур находится в районе Авадх восточного Уттар-Прадеша и Бихара. Им правил малик Совар, раб-евнух, которому Фируз пожаловал город. Он оказался очень способным и вскоре получил ти1ул Султан аш-Шарк (Султан Востока). Воспользовавшись хаосом, который наступил после смерти Фируза, он основал собственное царство Шарки с центром в Джаунпуре. Его преемники, родом явно из Африки, через некоторое время бросили вызов и вскоре превзошли Делийских султанов.

И многие другие государства воспаряли духом по мере того, как терял свои владения султанат при последующих Туглукидах. В 1388 году кончина Фируз-шаха спровоцировала новый долгий и кровавый кризис наследования, отнявший у Дели последние остатки влияния. Через 10 лет, в 1398 году, и сам город был взят монгольскими войсками под началом Тимура Хромого (Тамерлана). Еще пьяные от завоевания Персии и Багдада, ставшие правоверными мусульманами монголы перешли Джамну прямо под стенами фирузовской котлы.

Без особого труда монголы сломили сопротивление, затем последовали три дня безумных грабежей и убийств. Согласно личным записям Тимура, золото, серебро, драгоценные камни и парча подлежали строгому учету. Пощадили только мусульманские кварталы города, все прочее было разрушено, все индусское население перебили или увели в рабство. «Мне и хотелось бы пощадить их, – писал Тимур в своих весьма неубедительных мемуарах, – но я не мог этого сделать, поскольку в этом была воля Божья, и кара Его должна была постигнуть город»^{213}.

Кафтан и набедренная повязка

Это был еще не конец Делийского султаната. Тимур вскоре ушел. Султан Туглукид вернулся в опустошенную столицу. На протяжении XV века среди развалин Дели две династии подряд продолжали правление. Обе были по происхождению афганскими – Сейиды (с 1414) и Лоди (с 1451). Но при Сейидах султанская власть, которая некогда охватывала почти весь субконтинент, так ослабла, что едва распространялась дальше деревни Палам, где в наши дни находится делийский аэропорт. Лоди эту власть не укрепили, хотя и вернули некоторую представительность Джаунпуру и поменяли политику управления. Не в силах контролировать провинции, иногда даже опасаясь нападения из них, Дели стал просто одним из многих центров власти. В доисламские времена субконтинент делился на государства, в зависимости от места проживания древних династий, языка, династических традиций и экономических интересов. Потом разделение началось по новой.

Несмотря на два века господства на большей части северной и западной Индии, султанат так и не смог воплотить идею всеиндийского единства или даже индо-исламского единства. Правда, индусское городское население примирилось с тем, что им правят мусульмане. Некоторые предприятия, например монетный двор, находились целиком в руках индусов. Многие мусульмане женились на индусках. Индийские пленники часто принимали ислам, а некоторые из обращенных дослуживались до высокого положения. Только в Дели и в султанских столицах двор состоял из тюркской, персидской и афганской элиты. Это же касалось улемов, главных административных чинов и большей части военных. Этническая и религиозная исключительность сделала режим Дели чуждым для большинства жителей Индии.

Прибыв в 1333 году в Мултан, который считался пограничным городом владений Мухаммеда бин Туглука, Ибн Батута наблюдал, как других новоприбывших с запада и из Средней Азии вербуют к султану на службу. Большинство сажали в седла в качестве соваров (конных воинов), им надлежало показать несколько приемов верховой езды, чтобы их зачислили в войско. Другие просили царского покровительства как ремесленники, ученые, торговцы или управляющие. Такое покровительство получили очень немногие. Большая часть торговли и производства находилась в руках индусов. Но, как выяснят в XVIII веке английские набобы, это служило к обоюдной выгоде сторон. Ибн Батута заметил, что банки Мултана делают состояние, одаривая подающих надежды, прибывших без гроша людей всем необходимым, чтобы предстать перед султаном, – конями, рабами, драгоценностями, парчой. Султан непременно вернет с лихвой, а новичок заплатит дельцам хороший процент. Такой была официальная политика, чтобы поддержать поток переселенцев. Благодаря ей, в Индии никогда не иссякал поток авантюристов из других азиатских стран, в которых вечно творились какие-нибудь беспорядки.

Ибн Батута обнаружил, что большинство приезжих надеются «разбогатеть в Дели и вернуться домой богатыми»^{214}. Так же, как английские набобы XVIII века. Когда власть в Дели ослабла, из новых агрессивных султанатов исламского фронтира Индии – Бенгалии, Гуджарата, Малвы и Декана – хлынул поток воинственных личностей, предлагавших широкий выбор услуг: ограбить кого-нибудь, сопроводить, провернуть другие выгодные дела. Ученые, юристы и мастеровые потянулись к покровителям посильнее. Купцы охотно вкладывали средства в торговлю через Аравийское море из западных портов полуострова. Кстати, благодаря торговым маршрутам через Красное море в Гуджарате обосновалась крупная община африканских мусульман. В то же время наплыв персов и афганцев в Декан придал Бахманидскому султанату отчетливую персидскую и шиитскую окраску. Она сохранится до самого XX века, например, в Хайдарабаде.

Если в XIV веке, о котором пишет Ибн Батута, многие искатели счастья надеялись на скорое возвращение домой, то в XV веке возникла уже другая картина. Многие остались, разбогатели, женились и осели. Мусульманское сообщество, немалую часть которого составляли монгольские рекруты и принявшие ислам индусы, не только выросло, но и сильно обновилось. Как с породистыми лошадьми – постоянный приток из Средней Азии оказался жизненно важным для стойкости мусульманского управления.

Элита требовала от местного языческого населения не более чем сотрудничества и не менее чем покорности. Исламские законы утверждают, что индусы не просто обязаны платить джизью (налог на немусульман), но что им позволено ее платить. Большинство правовых школ ислама считало единственно возможным воздаянием язычнику смерть. Только ханафитский мазхаб утверждал, что альтернативой может служить уплата джизьи. Иначе индусы, какими бы они ни были милыми и услужливыми, оказываются вне закона. Подобно белым сахибам времен европейского колониализма, истинно верующие жители султаната видели в Индии источник благосостояния, арену для своих авантюр и редких народных возмущений. Конечно, они тоже были колонизаторами. Компромисс с местными жителями считался немыслимым, нелепым.