Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 43 страниц)

Определенный по найденным поселениям и отличаемый в основном по типу керамики, дохараппский народ уже примерно к 3000 году до н. э. научился обрабатывать землю и строить дома. Он уже умел добывать металл, а благодаря торговым связям имел доступ к другим бесценным для него материалам и предметам. Примерно в 2600 году до н. э. (даты варьируются от поселения к поселению) появление типично хараппской керамики и орудий свидетельствует о наступлении раннехараппского периода. Кирпичные дома приобрели единый план (внутренний двор и комнаты вокруг). В статуэтках того времени угадываются более поздние стили. К концу тысячелетия, скажем, к 2300 году до н. э., раннехараппский период уступает место зрелому с его полным набором того, что мы знаем: одинаковые кирпичи и посуда, прямые улицы с канализационными каналами под ними, типичная терракотовая скульптура, изготовление в заметных количествах бус, украшений из фаянса и раковин, все большее число медных и бронзовых инструментов и, наконец, огромное количество таинственных печатей (и их отпечатков) на загадочном языке.

В ряде мест, чтобы создать поселение по новому четкому плану, старое приходилось сносить и строить все заново. Однако некоторые поселения сохраняют следы сосуществования бок о бок со зрелой хараппской цивилизацией предметов, особенно керамики, нехараппского и дохараппского стилей. Пока остается неясным, какие именно процессы – выплата дани, миграции, завоевания, межплеменные браки или просто культурные заимствования – привели ко все большей стандартизации жизни.

Еще более противоречивы особенности позднехараппской стадии. Около 1900 года до н. э. Мохенджо-Даро оказался покинутым, возможно, из-за наводнений и связанного с ними засоления почвы. Та же участь постигла Калибанган, важный город в Раджастхане, однако в этом случае вероятной причиной было усыхание реки Гкагхара и опустынивание местности. В центральных провинциях повсеместно наблюдалось снижение численности населения, хотя на периферии – в таких областях, как Гуджарат. Харьяна и Пенджаб – снижение было выражено слабее, а кое-где число людей и их активность даже возросли.

Такое рассеивание населения доказывается превалированием керамики нехараппских типов, обеднением письменности и ее все более редким использованием, а также исчезновением других самых удивительных, характерных для хараппской культуры признаков, включая стандартизацию. Однако навыки ремесленников и искусство обработки земли сохранились. Например, прядение и ткачество, которые хараппцы освоили, видимо, вообще первыми в мире, постепенно распространилось по всей Индии и к середине 1-го тысячелетия до н. э. стало обычным занятием. Тонко выделанные ткани сделались и впоследствии оставались одним из главных товаров, привлекавших в Индию римских, арабских, а иногда и европейских купцов.

То же самое можно сказать и о повозке, запряженной быками, которая была одним из символов цивилизации Хараппы, а сегодня повсеместно встречается в Индии. Опять же, возможно, хараппцы были первыми в мире людьми, использовавшими колесный транспорт. Многочисленные терракотовые и бронзовые игрушечные повозки указывают на то, что хараппцы гордились этим изобретением, а большая ширина городских улиц говорит о том, что они были рассчитаны на соответствующий поток транспорта.

Чтобы обеспечить питанием большой город (по расчетам, в Мохенджо-Даро проживали от 30 до 50 тысяч человек), нужен был не только транспорт, как сухопутный, так и речной. Необходимо, чтобы в сельской местности производились излишки зерна, а в городах имелись соответствующие зернохранилища. Существует гипотеза, что самые большие постройки в Мохенджо-Даро, Хараппе, Калибангане и, возможно, в Лотхале служили именно этой цели, хотя внутренняя отделка этих помещений с ровными кирпичными цоколями еще ждет удовлетворительного объяснения.

Единственная общественная постройка, чье предназначение не вызывает сомнений, – «Большая купальня» в Мохенджо-Даро. Размером со средний современный городской бассейн, со щелями, тщательно замазанными битумом, со ступенчатыми спусками на противоположных сторонах, она явно заполнялась водой и предназначалась для купания. Возможно, омовения имели ритуальное значение. Сама купальня расположена во дворе большого здания, однако явных свидетельств того, что она, подобно более поздним индийским храмовым бассейнам, использовалась в религиозных целях, нет. Мы вообще не знаем, какую роль играла религия в жизни народа Хараппы. Ни одно известное здание не может быть с уверенностью определено как храм. Большинство гипотез о богах, культовых предметах, ритуальных кострах и так далее базируются на сомнительных сравнениях с гораздо более поздними ритуалами индуизма. Эти надуманные аналогии можно сравнить с попыткой использовать астрономические знания мусульман для объяснения ориентации египетских пирамид по странам света. Как заметил А. Гкош, «такие теории – чистые фантазии, не заслуживающие внимательного рассмотрения»^{10}.

В качестве одного из часто приводимых в литературе примеров можно привести изображенного на некоторых печатях носатого мужчину в рогатом головном уборе, сидящего в позе «лотоса», с поднятым детородным органом, окруженного животными. Это действительно может быть ранним изображением бога Шивы в образе Шивы-Пашупати, «повелителя животных». Но мифы, как уже было отмечено, со временем меняются. Поэтому невелика вероятность, что божество, связанное с определенными силами – в данном случае с плодородием, аскезой и властью над животными, – сохранит одно и то же имя на протяжении двух тысячелетий. Кроме того, сведений о распространенности такого мифа нет. К Рудре, ведийскому божеству, позднее связанному с Шивой, действительно обращались «Пашупати», поскольку оно покровительствовало скоту, однако ни аскеза, ни медитация не относились к присущим ему качествам, да и покровительство распространялось только на коров, а не на животных вообще. Более правдоподобным кажется предположение, что хараппский образ с рогатым головным убором относится к культу быка, к которому также можно отнести и другие многочисленные изображения быков.

Сходные сомнения возникают и в отношении женских терракотовых фигурок, часто описываемых как изображения «богини-матери». Пучеглазые и лопоухие, опоясанные, иногда в мини-юбках, с нелепым выражением лица, они, как правило, изготовлены довольно грубо. Только археолог с совершенно «запыленным» взором мог назвать их «прелестными вещицами»^{11}. Большие уши при более внимательном рассмотрении оказались деталями сложной прически. Если считать, что полные, выставленные напоказ груди свидетельствуют, что перед нами богиня плодородия, стоило ли ей хлопотать о прическе и надевать мини-юбку?

Подобные предметы «народного творчества», включая многочисленные игрушки, не выдерживают никакого сравнения с действительно прекрасными образцами хараппской скульптуры. Последние столь лаконичны и выразительны, что, пожалуй, «ничего подобного не было создано человеком до начала великой эпохи мастеров Эллады»^{12}. Их, к сожалению, очень мало: сэр Мортимер Уилер насчитал всего одиннадцать более или менее целых каменных скульптур и одну бронзовую. Все они также очень маленькие, всего в несколько сантиметров высотой. Редкость в сочетании с малыми размерами, конечно, вызывает сомнения в их местном происхождении. Два прекрасно изваянных торса – один, видимо, мужской, второй женский – были найдены в Хараппе. У обоих имеются отверстия, которые использовались для крепления ныне отсутствующих рук. На этом основании их можно сравнить с изделиями мастеров современной им культуры Намазги, открытой советскими археологами в районе Ашхабада в Туркменистане. Для известной фигуры бородатого мужчины в расшитой тоге также существуют аналоги из Намазги, есть некоторые аналоги и для самой известной хараппской скульптуры – бронзовой «танцующей девушки».

Вот «танцующую девушку», которая, возможно, совсем и не танцует, действительно можно назвать «прелестной вещицей». Обнаженная, если не считать ожерелья на шее и толстых браслетов на руках, эта миниатюрная статуэтка ничего общего не имеет с обычным индийским секс-символом, полногрудым и широкобедрым. Это худенькая девчонка, выставляющая наготу напоказ с чарующей безмятежностью. Ее поза продуманно обыденна, одна длинная рука покоится на бедре, вторая спокойно свисает, почти касаясь слегка приподнятого колена. Худые, даже тощие ноги чуть расставлены, одна из ступней (сегодня утраченных) слегка приподнята. Возможно, она рассеянно оглядывает свой гардероб, а может быть, чуть откинув голову, думает о смене возлюбленного? Ее волосы собраны в тяжелую пышную прическу. Несомненно, она хочет, чтобы ею восхищались, и, может быть, была бы рада узнать, что сейчас, четыре тысячи лет спустя, ею восхищаются по-прежнему. Если есть хотя бы одно произведение хараппского искусства, которое не хотелось бы отдавать культуре Намазги, то это, безусловно, «танцующая девушка».

По счастью, у нее есть серьезные основания для получения местной прописки. Во-первых, это внешность: полные губы и широкий нос, столь характерные для протоавстралоидов и совершенно несвойственные центральноазиатской культуре Намазги. А найденные скелеты людей, погребенных в долине Инда, свидетельствуя о расовом многообразии населения, указывают, что протоавстралоиды, исконные обитатели Австралии, и сейчас встречающиеся кое-где в Индии, были в их числе. Кроме того, в то время как большинство каменных скульптур найдено собственно в Хараппе, чьи контакты с Намазгой были, возможно, наиболее активны, «танцующая девушка» была обнаружена в Мохенджо-Даро, чья внешняя торговля в основном ориентировалась на Персидский залив и Месопотамию. Так что потребуются серьезные доказательства, чтобы похитить у хараппцев их самую выдающуюся представительницу.

Торговля, как внутри все более расширявшегося мира Хараппы, так и за его пределами, была, безусловно, важнейшим фактором, стимулировавшим развитие культуры. Ни олово, необходимое для изготовления бронзы, ни многие камни, вроде бирюзы или мыльного камня, не встречаются ни в долине Инда, ни где-либо поблизости. Значит, их привозили издалека. Точно так же очевидно, что культуры Месопотамии получали многое из Хараппы: медь, золото, древесина, слоновая кость и, возможно, хлопковые ткани. Хараппские печати и их отпечатки найдены во многих шумерских поселениях, а в шумерских документах часто упоминаются отношения с некими удаленными местами, называвшимися «Дильмун», «Маган» и «Мелухха». Первое, вероятно, находилось в Персидском заливе, возможно, это Бахрейн, служивший перевалочным пунктом. «Маган» обычно ассоциируется с прибрежными районами Ирана и Белуджистана, современным Макранским побережьем. А вот «Мелухха», судяпотем товарам, которые шли оттуда, путем дедукции связывается с цивилизацией Хараппы. Правда, против этой гипотезы имеются возражения. Месопотамцы утверждали, что однажды завоевали «Мелухху», хотя археологических подтверждений этому нет. А позднее «Мелухху» обычно связывали с африканским побережьем. Однако, несмотря на это, шумерские упоминания о «судах из Мелуххи», которые царь Саргон Великий «заставил причаливать у стен Агады», указывают на связь с миром Хараппы.

Значение хараппской (или «мелуххской») торговли, все современные рассуждения о ней основываются в основном на хараппских печатях. Эти печати, сделанные обычно из мыльного камня (стеатита), в большинстве своем прямоугольной формы и примерно одного размера, с почтовую марку. На лицевой стороне вырезаны (в зеркальном изображении, чтобы оттиск на мягкой глине выглядел правильно) в среднем по пять букв (символов слов) на непонятном пока языке плюс один или несколько рисунков. На последних часто изображены животные. Самые знаменитые примеры – изображения горбатых, со свисающим подгрудком быков – свидетельства общепризнанного гения хараппцев, проявившегося в создании ярких миниатюрных изображений окружающей жизни.

Сейчас найдено несколько тысяч таких печатей и их отпечатков. Они были распространены по всему хараппскому миру а не ограничивались крупными поселениями. У каждой печати имелся выступ или отверстие для того, чтобы ее можно было подвесить и носить на шнурке. Их распространение указывает на то, что они могли использоваться для упрощения торговых операций на больших расстояниях. Оттиск печати на партии товара позволял определить владельца, место происхождения или содержимое, то есть выступал в роли своего рода товарной накладной или даже штрих-кода. Если их назначение было действительно таковым, то многочисленные находки на столь обширной территории говорят об активной, кипучей торговой деятельности. Возможно, вместо того, чтобы тратить деньги на возведение памятников и мемориалов, хараппцы все излишки пускали на товарообмен. Было даже высказано предположение, что они столь зависели от этой торговли, что ее заметный спад в начале 2-го тысячелетия до н. э. был причиной, а не результатом разрушения городской жизни.

Хотя надписи на печатях до сих пор не прочитаны, интересные выводы были сделаны на основе анализа обычно сопровождавших текст изображений. Часто это одно животное – горбатый бык, слон, тигр или мощный носорог. Но чаще всего встречается изображение неизвестного зоологии приземистого животного с телом быка и головой зебры с одним изогнутым вверх и вперед рогом. Такой «единорог» изображен на 1156 печатях и отпечатках из 1755 найденных и относящихся к «зрелому» периоду хараппской культуры, что составляет более 60 процентов^{13}. Ширин Ратнагар, специалист по хараппской торговле, отмечает, что текст, сопровождающий эти изображения, на разных печатях разнится, что означает, что текст и изображение несут разную информацию. А поскольку изображения часто повторяются и смотрятся как своего рода тотемные символы, можно предположить, что они были символами определенных социальных групп. Предполагая, что эти группы основывались на общности происхождения (как у ведийских ариев), Ратнагар называет их «родами» или «кланами»: «Тогда мы должны сделать вывод, что «единорог» был символом самого процветающего рода, который вырос (или рос) за счет союзов с другими родами и их ассимиляции, и что административное управление и принадлежность к тому или иному роду были тесно связаны. Другими словами, можно интерпретировать «единорога» как религиозное выражение системы политической власти, основанной на межродовых связях»^{14}.

Как действовала такая политическая система, была она деспотической или нет, сейчас сказать невозможно. Также невозможно сказать, как уже отмечалось, какова была религиозная жизнь Хараппы. В этом и ряде других исследований проводится мысль, что Хараппа представляла собой государство. Ратнагар предполагает, что оно стало складываться, когда многочисленные этнические и (или) культурные группы начали жить вместе благодаря заключаемым союзам, межплеменным бракам, а также той или иной сельскохозяйственной и ремесленной специализации. В «зрелую» фазу хараппской культуры эти группы образовывали уже не федерацию, а единое государство. «На уровне современных знаний мне кажется, что мы имеем дело с настоящей хараппской «империей».

Если так, то полное, хотя и постепенное исчезновение хараппской цивилизации кажется еще более загадочным. Шумерская цивилизация сменилась Вавилонией, Древнее царство в Египте – Средним и Новым царствами. В Китае династия сменяла династию. И только в Индии первый масштабный эксперимент по созданию городских поселений, политической и торговой систем закончился бесследным исчезновением под слоями песка и ила. На родине идеи реинкарнации не произошло возрождения хараппского мира с его кипучей местной жизнью. Истории было суждено начаться снова, уже с совершенно другими людьми.

Глава 2

ВЕДИЙСКИЕ ЦЕННОСТИ

1700—900 гг. до н. э

Мифические арии

Хараппцы, вынырнувшие из забвения с помощью археологической лопатки, быстро привлекли внимание ученых всех мыслимых профессий и щедрые субсидии на проведение исследований, благодаря чему объем знаний о них рос столь же быстро, как когда-то их империя. Арии же, люди из того богатейшего санскритского литературного наследия, из которого традиционно черпались все представления о Древней Индии, оказались в тени. Сильно дискредитированные борьбой европейских держав за первенство в XIX веке и попыткой использовать их в новой тевтонской идеологии 1930-х годов, могущественные арии утратили благосклонный интерес академической науки. Вопросы, которые среди раннего поколения ученых считались бы совершенно еретическими, снова стали подниматься: а кто были эти арья, откуда они пришли и даже были ли они. собственно, народом?

«Сомнительно, чтобы термин «арья» когда-либо использовался в этническом смысле», – пишет Ромила Тхапар, специалист по истории Древней Индии^{15}. То. что она называет «арийской проблемой» или «мифом», сейчас стало «наверное, самым главным вопросом, заставляющим историков Индии идти по ложному следу»^{16}. При этом подлинность всех санскритских сочинений сомнению не подвергается. Никто не сомневается и в важнейшей роли ариев в социальном, культурном и религиозном развитии Индии. Вопрос в другом: были ли те, кто создал эти тексты, чем-то большим, чем просто этническим меньшинством, обладающим сильным чувством собственного достоинства и старающимся всеми силами сохранить свои отличия, главным образом языковые, среди окружавших их народов?

Для индусов, конечно, традиции санскритской литературы остаются священными и неприкосновенными. Ведийские молитвы до сих пор читаются жрецами, а санскритский эпос стал сюжетом телевизионных сериалов, заставляющих весь индийский народ надолго замирать перед экраном. Сочинения древних ариев – не просто история, они ближе к божественным откровениям. Однако сами арии в них не упоминаются. Они нигде не выступают как божественные избранники. В этих книгах с большим уважением описано множество жрецов, героев, святых, божеств – но без всяких указаний на их этническую принадлежность. Это не удивительно, так как в санскрите слово «арья» в основном используется как прилагательное. Некий народ или класс когда-то использовал его, чтобы отделить себя от других, что естественно. Но с течением столетий значение слова меняется, и установить, что оно означало исходно, ныне затруднительно. Его переводят и как «чистый», и как «уважаемый», и как «духовный», «благородный», «состоятельный»… Со временем это слово совершило путешествие через всю Индию и достигло земли, которая сегодня называется Индонезией, где превратилось просто в вежливую форму обращения, вроде «сахиб» или «мистер».

С другой стороны, «арии» как самоназвание определенной расы или народа, к которому относилось прилагательное «арья», в санскритской литературе вообще не встречается. Они появились только тогда, когда с этой литературой начали работать европейцы. А европейцев привлекало и вдохновляло не столько содержание этой литературы, сколько сам язык, на котором она написана.

То, что многие санскритские слова удивительно похожи на греческие и латинские, было замечено давно. Еще в 1785 году англичанин сэр Уильям Джонс, «один из самых просвещенных сынов человеческих» (как писал восхищавшийся им доктор Джонсон), начал изучать санскрит. Годом позже он вынес предварительное заключение об этом языке: «У него чудесная структура, он более совершенен, чем греческий, и более богат словами, чем латинский. <…> Хотя с обоими языками он имеет столь большое сходство, как в корнях глаголов, так и в грамматике, какое вряд ли может возникнуть случайно. Ни один филолог не сможет изучать эти языки без убеждения в том, что все они произошли из одного общего источника, ныне, возможно, не существующего»^{17}.

Действительно, большинство языков северной Индии, восходящих к санскриту, сопоставимы с европейскими, восходящими к латинскому. Джонс совершенно правильно добавил к той же языковой семье германский и кельтский языки, а также древний персидский (авестийский). Но сам он. больше очарованный содержанием санскритской литературы, чем ее языком, не стал заниматься поисками «общего источника». Джонс предоставил это другим, тем, кто увидел в его провидческих мыслях не только собственно проблему – найти «общий источник» и очертить его распространение, – но и пути ее решения. Джонс показал, что изучение языка, филология, может дать историку не меньше, чем археология. Располагая большим количеством текстов, тщательно изучая синтаксис, разбирая слова по слогам, чтобы понять порядок словоизменения и грамматику, находя общие корни, новые конструкции и отмечая внешние влияния, филолог может выявить правила, по которым язык развивался и распространялся.

Изучая исключительно язык, он способен определить последовательные временные пласты, по которым любой отдельный текст может быть приблизительно датирован.

Используя и развивая новую науку, ученые сначала называли этот ускользающий язык, «общий источник», и семью развившихся из него языков «индогерманскими» или «индоевропейскими». После того как стало понятно, что древние персы действительно использовали слово «арья» в этническом смысле, называя себя «ариана» (откуда происходит современное слово «Иран»), языки стали называть «индоарийскими» или просто «арийскими». Правда, многие ученые продолжали сомневаться в том, что языковая общность обязательно означает общность этническую. Однако идея существования единой расы, сеющей семена цивилизации «от Бенгалии до Донегола», казалась неотразимо привлекательной. Фридрих Макс Мюллер, выдающийся санскритолог, работавший в Оксфорде в середине XIX века, считал, что «миссия ариев заключалась в том, чтобы связать воедино все части мира с помощью цивилизации, торговли и религии», и что они были «властелинами истории»^{18}. Мюллер тоже предупреждал об опасности упрощенного заключения о единой «расе», однако арийский «десант» уже тогда стал символом если не высшей расы, то по крайней мере некой этнической общности. Довольные открытием своей богатой исторической родословной, индийские националисты приняли ариев в объятия с такой же радостью, как и европейские.

Из-за широты области распространения индоарийских языков вскоре стали считать, что родина ариев находилась где-то в центре Евразии. Большинство ученых отдавали предпочтение степям юга России и Украины или побережью Каспия. Ариям как кочевникам-скотоводам требовались большие пространства. Мигрируя оттуда в течение многих столетий, они (предположительно) донесли свой язык, богов, лошадей и стада до Ирана и Сирии, Анатолии и Греции, восточной Европы и северной Индии.

Таким образом, индийские арии были иммигрантами, причем, судя по описанным в ведах подвигам, весьма воинственными. Вдохновляемые такими богами, как огнедышащий Агни и громовержец Индра, потоки арийских конкистадоров хлынули на равнины Пенджаба с горных перевалов Афганистана. Сея смерть и разрушения, армии запряженных лошадьми боевых колесниц быстро подчинили местное население и захватили стада. Аборигены – даса или дасью – характеризовались ариями как темнокожие, плосконосые, грубоватые, малопонятные и в целом сильно уступающие им люди. Арии, напротив, обладали тонкими чертами лица, были красивее, выше ростом и как народ превосходили всех остальных, не в последнюю очередь благодаря своим богам, лошадям и владению практической магией.

Появление нового и неожиданного «арийского фактора» в индийской истории пришлось очень на руку английским колонизаторам XIX века. Все, что в классической истории Индии было прекрасного, теперь могло быть объяснено появлением мужественных героев с Запада. Арии, распространяя свою выдающуюся культуру по долине Ганга, а затем и в глубину полуострова, принесли в Индию невиданное ранее культурное единство и невиданный доселе уровень цивилизации. Однако со временем арийская раса все сильнее разбавлялась, ее мужество, творческие способности и энергия стали жертвой непереносимого климата и коварства местного общества. Именно поэтому Индия не смогла оказать серьезного сопротивления ни вторжению ислама, ни росту влияния европейских колониальных сил. Страна катилась к полному упадку. И вот в нужное время с Запада пришли англичане. Не менее красивые, не менее мужественные и уверенные в себе, чем их предшественники, они стали своего рода неоариями, которые разбудили спавшую страну, дав ей импульс к развитию и индустриализации, показав неоспоримые преимущества более развитой культуры и более гуманной религии, одним словом, подведя к порогу нового золотого века. Так или примерно так многим нравилось думать.

Эта иллюзия была вдребезги разбита в 1930-е годы. Борьба Индии за самоуправление заставила англичан пересмотреть значение своей колониальной «миссии». В Европе в это же время «арийский тезис» был сильно дискредитирован нацистской пропагандой. Наконец, картину смешали отчеты археологов из Мохенджо-Даро и других мест в Индии. Изначально, имея еще более неопределенную хронологию, чем ныне, было далеко не очевидно, что хараппцы предшествовали «вторжениям» ариев. До сих пор, несмотря на убедительные свидетельства противоположного, имеются ученые, утверждающие, что арии пришли раньше и, соответственно, цивилизация Хараппы – их достижение. Тогда первые вторжения ариев следует отнести к 4-му или 5-му тысячелетию до н. э., что никак не согласуется с хронологией филологов. Тогда также нужно допустить, что изысканная городская культура была создана пастухами-скотоводами, чему нет никаких подтверждений в обширной литературе.

Несмотря на более общее убеждение, что хараппская цивилизация все же была первой, арийский «миф» не отвергли сразу даже археологи. Так, сэр Мортимер Уилер – сам «мистер Долина Инда» – первым высказал иную теорию: пусть арии и не могли построить хараппские города, зато они вполне могли их разрушить. Это, конечно, означает, что хараппские города подверглись завоеванию. В доказательство Уилер ссылался на то, что и в Хараппе, и в Мохенджо-Даро имели место массовые убийства. Скелеты мужчин, женщин и детей, некоторые неполные, один или два с повреждениями черепа, были найдены разбросанными по улицам – по-видимому, в тех местах, где их настигла смерть. Были и другие свидетельства поспешной эвакуации людей. А в ведах Уилер нашел многочисленные ссылки на города или то, что обозначалось словом «пур» – укрепление, крепость, твердыня. Более того, бог Индра, воинственный и кровожадный Марс арийского пантеона, описывался в них как Пурандара, то есть «разрушитель крепостей», тот, кто «сносит крепости, подобно тому, как время снашивает одежду». «Стали бы, – спрашивает Уилер, – его так описывать, если крепостей не было? А если были, то чем они могли быть, как не хараппскими «цитаделями»?» Таким образом, последних хараппцев теперь следовало причислить к тем, кого арии называли даса – темнокожим и жалким людям, которыми они правили, а тайна о том, какая судьба постигла хараппские города, разгадана. «По всем имеющимся данным обвинение ложится на Индру», – заключил Уилер в 1947 году^{19}.

Индра находился под обвинением все 1950-е годы, но в 1964 году заведенное на него дело развалилось. Американец Джордж Ф. Дэйлс предпринял длительное и скрупулезное исследование найденных хараппских человеческих скелетов и смог выявить только два, которые, возможно, действительно находились там, где их настигла смерть. Остальные были случайным образом «перезахоронены» столетия спустя, когда поверхность земли оказалась сильно выше уровня улиц. «Нет никаких признаков разрушения на поздней стадии существования города [Мохенджо-Даро], там не было крупных пожаров, не найдено тел воинов в доспехах, окруженных оружием, свидетельствующим о битвах, а цитадель, единственная укрепленная часть города, не несет следов обороны»^{20}. Нет и серьезных доказательств тому, что слово «пур» означало город или крепость. Такие современные названия, как Канпур, Нагпур и многие другие, имеют именно такой смысл, однако в «Ригведе», древнейшем из санскритских сочинений, оно, похоже, обозначало просто огороженную деревню или поселение. К тому же колесницы и катапульты ариев едва ли могли нанести серьезный урон стенам хараппских укреплений, которые, по данным археологов, достигали тринадцати метров толщины и почти такой же высоты.

Конечно, полностью отрицать существование каких-то контактов между ариями и хараппцами нельзя. Датировка позднехараппской фазы постепенно отодвигалась и достигла примерно 1700 года до н. э., так что разрыв между двумя культурами, хараппской и арийской, если он вообще был, не превышал двух столетий. О таком промежутке времени коллективная память вполне могла сохранить воспоминания. В Хараппе и Пенджабе, где изначально обосновались арии, существовали достаточно развитые, судя по керамике, постхараппские культуры. Вполне возможно. что возрождению былых навыков Хараппы способствовали (или покровительствовали) именно арии.

В ведах есть даже упоминание географического названия «Харийюпийа». Возможно, это могло быть названием одного из хараппских поселений, хотя большинство ученых считают его названием реки, протекавшей, видимо, к западу от Инда. Кроме того, есть вероятность, что слово «мелухха», которым шумерцы называли своих хараппских торговых партнеров, перешло в санскрит как «млеччха». Последнее же слово – презрительное название, которым арии называли всех неариев. Оно значило почти то же самое, что предшествовавшее ему слово «даса» (или «дасью»). Филологи утверждают, что слово «млеччха» не может быть санскритским по происхождению. Повтор согласных ясно говорит о том. что слово было заимствовано из какого-то местного языка. Возможно, это просто звукоподражание тому бессмысленному, на слух ариев, набору слов, на котором говорили местные «даса». Но если все же оно происходит от самоназвания людей «даса», то едва ли можно отрицать, что «млеччхи» были хараппцами или «мелуххами».

Вторжения или миграции?

Многое сообщают и другие заимствованные слова в ведийском санскрите. Например, считается, что в санскрите не было названия для плуга. И если у ариев к моменту их прибытия в Индию не было слова для плуга и его пришлось заимствовать из какого-то языка, логично предположить, что плуга они не знали. Ахараппцы знали. Из этого следует, что арии обучались использованию плуга у местных потомков хараппцев. Возможно, ими были «даса» ведийских текстов, хотя сейчас появились основания полагать, что на самом деле «даса» были потомками индоевропейцев из еще более ранней волны расселения, и считать их коренным населением нельзя. И что взаимоотношения ариев с «даса» начались в Афганистане, еще до прибытия ариев в Индию.