Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 43 страниц)

Выжившие женщины и дети, всего около двухсот человек, укрылись под защитой Нана Сахиба. С подходом британских сил, быстро наступавших от Аллахабада, все чаще предлагали использовать этих пленников как заложников. Но если такой план и существовал, исполнять его не пришлось. Вместо этого командование повстанцев решило отступать и отдало приказ уничтожить пленных. Работу, омерзительную для истинного воина, поручили пяти базарным лавочникам. К тому же двое из них работали мясниками. Способ, каким устроили бойню, был не садистским, а, скорее, топорным. Но жестокость, с которой это было проделано, британцы припоминали индийцам все время, пока оставались в Индии. Дикое варварство «избиения невинных» может сравниться лишь с отвратительным уничтожением британцами десятков столь же невинных индийцев в ходе карательных мер.

Считается, что Нана Сахиб остался не менее равнодушен ко второму массовому убийству, чем к первому. Вместе со своим земляком и лучшим из командиров, известным, как Тантия Топи, он бежал из Канпура. Позже его видели в Лакхнау. Вместе с соратниками он укрылся в Непале. Главная его черта заключалась в дурном образе жизни, а прославился он прежде всего благодаря потребности индийцев в национальных героях, а англичан – в козлах отпущения. Его фигура, как и фигура Бахадур Шаха имела в основном символическое значение.

Отвоевав обратно Канпур, британцы получили плацдарм, с которого могли освободить своих товарищей в Лакхнау. Живописная столица Авадха досталась повстанцам в конце июня 1857 года. В это время в укрепленной британской резиденции на окраине города нашли убежище около 750 военных-европейцев, столько же индийских солдат, 1400 человек прислуги, женщин и детей. Благодаря их стойкости особняк выдержал настоящую осаду. Первая попытка освободить их, предпринятая в сентябре, оказалась неудачной, но прибавила сил защитникам. Осада длилась почти пять месяцев. В глазах британского сообщества Индии Лакхнау выглядел моделью восстания в целом – сага о геройских деяниях, разбитых надеждах и спасении в последний момент.

Маленькая группа укрывшихся в резиденции не просто вошла в историю. Она попала в летописи. Их убежище стало одним из святых мест британского империализма. Их борьба отображена в стихах и прозе, воплощена на сцене, пережита душами многих зрителей, пронизана имперским духом и украшена имперской догмой со всей ее машинерией чудес и мученичества^{357}.

Когда британцы узнали о канпурском убийстве, привыкшее к обходительности английское сознание испытало слишком сильное потрясение. Оно погрузилось в липкое царство кошмаров и бурлящих страстей. Но Лакхнау стал победным взлетом духа, вошедшим в легенду. День и ночь будет реять над резиденцией британский флаг, все 90 лет, что осталось править британцам в Индии.

Для повстанцев Лакхнау тоже играл важную роль. Осада резиденции оказалась чем-то вроде центра восстания в Авадхе. Чем дольше она продолжалась, тем более убежденными участниками мятежа становились индусы и мусульмане. тем более верными сторонниками – крупные местные талукдары. Лакхнау опять сделался средоточием власти. На трон посадили, предположительно, сына последнего набоба, уже формировался костяк администрации. Все это продлилось до марта 1858 года, когда город пал перед превосходящими силами британцев, перед самой большой армией, противостоявшей сипаям. Чтобы подавить восстание в остальном Авадхе, потребовались еще год и отмена земельного соглашения 1856 года. Но с падением Лакхнау, с разгромом «этого индийского Вавилона» восстание потеряло силу.

Последние случаи сопротивления возникали к югу от Джамны, на территориях княжеств, в местах более диких, между реками Чамбал и Бетва. Это Бунделкханд, среди его государств числилось Джханси – маленькое княжество маратхов, которое Дальхузи успел аннексировать «по праву прохода». Последняя вдова раджи – Лакшми Бай – произвела глубокое впечатление на британцев, отнимавших у нее государство. «Характером она обладала властным, и всякий ее уважал». Она была еще сравнительно молода, «вполне очаровательна и изящно сложена». Хотя Лакшми, как Великий Могол и Нана Сахиб, питала к британцам сильную неприязнь, в мятеже среди бенгальских войск, стоявших в Джханси, она роли не сыграла. Там, словно под копирку, повторились события Канпура. Невеликое британское население укрылось в местной крепости, но скоро сдалось в обмен на обещание беспрепятственного отъезда. Уверенные в своей безопасности, британцы вышли из крепости и были перебиты. И снова Лакшми Бай была, скорее всего, не виновата. Она переложила ответственность на мятежников и обронила, что сама тоже жертва, без денег и пушек, и вынуждена иметь с ними дело. Мятежники ушли на Агру и Дели, а Джханси оставили без защиты.

Разбираться с пустяковым делом было некому, свободных войск не нашлось. Но вскоре рани узнала, что появились претенденты на владения и титул ее мужа – соседние раджпутские раджи Датии и Орчхи. Когда второй из них вторгся в Джханси, вероятно от имени британцев, она собрала войска и сама повела их навстречу пришельцу. Это случилось в сентябре 1857 года. Интересно, что в первый раз военную славу рани засвидетельствовали не британцы, а местные соперники. Хотя ее силы находились далеко от повстанцев, в переписке она продолжала протестовать против правления британцев. На смену старым династическим отношениям пришли новые соглашения, заключенные под прикрытием восстания.

Положение изменилось в начале 1858 года, когда часть британской Бомбейской армии продвинулась на север. Не достигнув понимания в переписке с британцами, рани вместе со своими советниками осознала, что ее власть и даже жизнь находятся под угрозой. Только теперь она по-настоящему примкнула к восстанию и установила контакт с Тантией Топи, помощником Нана Сахиба, обосновавшимся в Калпи на Джамне. В марте, когда британцы осадили Джханси, Тантия поспешил на помощь, но был отбит. Лакшми Бай мужественно сопротивлялась, но Джханси пал. Однако его яростная правительница, эта индийская Иезавель, как назвал ее британский писатель^{358}, успела в последний миг (как любит фольклор маратхов эти спасения в последний момент!) ускользнуть и с группой верных соратников ускакала в Калпи.

Там снова собирались соединенные силы повстанцев. 1 июня 1858 года они решились на крупнейший за всю историю восстания поход. Когда британцы уже считали, что в Бунделкханде мятежникам не спастись, Лакшми Бай и Тантия Топи захватили Пзалиор. Столица династии Синдхиев и крупнейшая естественная крепость Индии, Гвалиор в качестве последнего оплота был отличным выбором. Сам Синдхия оставался верен Британии, но когда в ГЪа-лиоре обосновались мятежные войска, заявил, что сочувствует повстанцам. Пешва, который в то время считался у маратхов старше по титулу, призвал его на свою сторону. Это не убедило Синдхию, зато посеяло смуту в его войсках. С их помощью Тантия Топи вошел в город вместе с рани, заплатил войскам из сокровищницы и превратил город в «поля Авраама».

Эта картина, столь дорогая националистам, радовала взор почти три недели. Окончилась она геройской смертью Лакшми Бай. Объезжая укрепления, рани попала под град пуль, выпущенных британцами во время штурма. Здесь же ее кремировали. Один из восхищенных британцев назвал ее единственным мужчиной среди этих разбойников. Через три дня крепость пала, и на этом завершились организованные действия повстанцев. Тантия и его последователи еще год скитались по Раджастхану и Мадхья-Прадешу, ускользая из-под носа у британцев. Затем Топи предали, схватили и казнили. Тем временем Нана Сахиба и остатки мятежных отрядов из Авадха заблокировали у непальской границы. К 1860 году даже эти «угольки» потухли или были раскиданы и их положение стало совсем безнадежным.

Если принять во внимание уступки, на которые пошли британцы, нельзя сказать, что восстание сипаев закончилось поражением. Конечно, британцы убедились, что нельзя оставлять уязвимые места и надеяться, что никто их не тронет. К 1863 году численность индийцев в Бенгальской, Бомбейской и Мадрасской армиях снизили примерно до 40 %, численность же англичан возросла до 50 %. То есть соотношение индийцев и британцев составляло менее 1:3, достигло минимального значения. В 1857 году оно превышало 9:1. Отныне индийским частям не доверяли артиллерию. Набор рекрутов из Авадха и Бихара переместился в Пенджаб и пограничные горные районы. Считалось, что там «военные люди» надежнее и меньше озабочены кастовыми запретами. В то же время солдат по частям распределяли так, чтобы в одном месте не собиралось слишком много земляков. Быстрое строительство железных дорог и телеграфа предупреждало распространение мятежей. К 1856 году было уложено 250 км рельсов, к 1870 году уже 6400, а к 1880-му – 60 000 км. Кроме того, открытие Суэцкого канала облегчило сообщение между Европой и Индией, а в 1870 году наземная телеграфная связь улучшила координацию имперской политики и управление из Лондона.

Вопрос об оскорбительных для индийцев патронах, конечно же, решили очень быстро. Войска отныне смазывали ружья той смазкой, которая им больше нравилась. Эта процедура вообще перестала быть необходимой, когда в Индии появились замковые ружья. Другие уступки, сделанные в результате мятежа, оказались еще важнее. Принимая во внимание, что мятежники больше всего боялись, что их обратят в христианство, церковные миссии стали сворачивать свою деятельность, уменьшилось число миссионерских школ. В 1858 году королева Виктория особо отметила недопустимость посягательства на убеждения любого ее подданного и приказала британским чиновникам воздерживаться от вмешательства в обряды и верования индийцев, «чтобы не вызывать Нашего высочайшего неудовольствия».

Стремление к реформам эпохи Бентинка ушло в прошлое. В Британии вышло из моды всезнание утилитаристов, их учение признали особенно неподходящим для Индии, потому что оно стремится узаконить практику, оскорбляющую местные традиции. Исключение сделали только для образования – появлялось все больше школ с обучением на английском языке. Но идея о том, что благо британского правления нужно донести до возможно большего числа индийцев, потеряла свою привлекательность. В частности, процесс поглощения индийских государств и изъятия доходных наследственных земель прекратился. Талукдары Авадха, заклейменные как паразиты в 1856 году и как мятежники в 1857-м, могли смыть с рук английскую кровь и вновь считались надежными союзниками в 1858 году. За ними признали наследственное право собирать налоги с подчиненных, они снова сотрудничали с британцами и заседали в местных магистратах. Подобно бенгальским заминдарам и прочей местной аристократии, они вошли в британский вариант индийской иерархии, как раджи и рай, и стали самыми надежными сторонниками Британии.

Так же поступили их коллеги в других индийских государствах. Хотя аннексированным государствам, наподобие Авадха, независимость не вернули, больше аннексий не было. Тщательно составили договоры с пятью сотнями князей, в том числе по поводу ненавистного «права прохода». Это помогло. За некоторыми исключениями, все князья во время восстания оставались лояльными британцам, а на взгляд последних лояльность значила больше, чем мудрое правление.

Статус князей способствовал появлению новых конституционных отношений между Индией и Британией. В 1858 году королевским указом было оглашено решение парламента о том, что все права Ост-Индской компании переходят британской короне. Таким образом, Виктория становилась королевой не только Соединенного Королевства, но и Индии, а генерал-губернатор Индии делался вице-королем, главой исполнительной власти британского правительства в Индии. Фиктивное правление Компании закончилось. Ост-Индская компания, столь же неуместная, как Великий Могол, закончила свое существование вместе с восстанием сипаев. В отличие от Могола, она не томилась в Рангуне, а еще несколько лет ютилась в лондонской конторе, «обесчещенная и позабытая, хотя, быть может, кем-то оплаканная».

Так у Индии появился новый сюзерен. В Британии монархию подпирали наследственные феодальные отношения и звания, пожалованные за заслуги, и эту систему перенесли в Индию. Звезда Индии, королевский орден индийского рыцарства, был учрежден в 1861 году, а первое его вручение представителям королевского семейства состоялось в 1869 году. В это время индийская аристократия, все эти князья, вожди, раджи, набобы и так далее, вливалась в британскую иерархию. Кратность пушечного салюта и прочие протокольные мелочи, отражавшие статус, и сам статус устанавливались на основе исторических и территориальных прав, качества управления, благотворительной деятельности и, конечно, демонстрации лояльности.

И только, когда формирование структуры завершилось, был установлен замковый камень. В 1876 году, по совету Дизраэли, королева изъявила британскому парламенту свое удовлетворение тем, что ее индийские подданные «счастливы под Моим правлением и покорны Моей власти». Настал подходящий момент, чтобы подновить «королевские титулы и звания». Титул, от которого Виктория позже отказалась, был императорским, а звание – Императрица Индии или, как предпочитали говорить индийские подданные, Кайсар-и-Хинд.

В январе 1877 года в огромном палаточном городке вокруг Хребта, где 12 лет назад индийские войска отбивали Дели, на Имперской ассамблее торжественно провозгласили основание империи. Среди 84 000 официально приглашенных были почти все из 63 правящих князей и 300 титулованных вождей и туземных аристократов. Лорд Литтон, председательствующий вице-король, чьи приготовления послужили прототипом для последующих придворных церемоний, с удовольствием зачитал список присутствующих. Здесь были князья Аркота и Танджура с дальнего юга, главные «талукдары Авадха», «алорские вожди Синда», сикхские сардары, раджпуты и маратхи, «полунезависимый вождь Амба», «арабы из Пешавара», «белуджские томмидуи из Дера Гкзи Хана», послы из Читра-ля и Лесина с высокого Гиндукуша, «которые явились в свите махараджи Кашмира и Джамму». Также в списке Литтона отыскалось несколько бывших князей, таких как внук Типу-султана, сын последнего набоба Авадха и «члены бывшей царской семьи из Дели».

«Присутствие этих потомков некогда великих правящих домов Индии придавало ассамблее вид римского триумфа. Британское понимание индийской истории воплотилось в создании «живого музея», где собраны союзники и враги за весь период завоевания Индии»^{359}.

Отныне девизом стало сохранение. Борьба за привилегии и обособленность, в которой винят британское правление, преподносилась как имперская церемония. А поскольку британцы забросили свои планы по быстрой трансформации индийского общества, инициатива постепенно переходила к новой элите, образованной на английский манер и живущей в городах.

Глава 18

ПРОБУЖДЕНИЕ НАЦИИ

1880–1930 гг.

Сельская местность в Индии выглядит совсем не так, как в большинстве бывших экваториальных колоний. В частности, здесь нет бесконечных квадратных полей, характерного признака масштабной сельскохозяйственной экономики. Редко можно встретить гектары растрепанных бананов и взъерошенных кокосов, уходящие за горизонт ряды ананасов или унылые шеренги каучуковых деревьев. Исключение составляют только чайное царство в горах Ассама и Кералы и черноземы Декана, где миля за милей тянутся неприглядные плантации хлопчатника. Большая же часть сельской Индии напоминает лоскутное одеяло. Поля самой причудливой планировки примыкают вплотную друг к другу. Не слишком часто на них можно увидеть технику, а способы выращивания достались владельцам в наследство от колониальных времен.

Но могло выйти иначе. Белые поселенцы и дельцы ожидали, что развитие Индии пойдет по шаблонам, заданным реформами начала XIX века. Отчасти это произошло в отношении двух культур – опиумного мака и индигоферы красильной. Британские инвестиции в производство знаменитого китайского наркотика и синего красителя для различных европейских униформ привели к массовым посадкам этих культур, особенно в Бенгалии и Бихаре. Но Ост-Индская компания старательно мешала европейцам создавать свои поселения, так что горе-плантаторам оставалось только пересмотреть свои планы. В 1859–1861 годах, едва англичане порадовались, что уберегли Бенгалию от бед мятежа, который известен как Красная смута, на западе Бенгалии начались бунты ущемленных в правах плантаторов индиго, так называемая Синяя смута. Бунтовщики пользовались поддержкой калькуттской прессы и рассчитывали на симпатии властей, и это говорит о том, что плантаторы были по большей части англичанами. Но к 1861 году индиго как культуру из многих районов Бенгалии вытеснили^{360}. В других же регионах плантаторы подзадержались. В соседнем Бихаре прошло более полувека, прежде чем там появился недавно приехавший из Африки Мохандас Карамчанд Ганди.

В 1861 году, в разгар Синей смуты, мистер Дж. У. Б. Мани, англичанин, рожденный в Калькутте и тоже занимавшийся индиго, вернулся из поездки по Голландской Ост-Индии. Согласно его книге, вызывающе озаглавленной «Ява, или Как управлять колонией», голландцы разработали новую систему, при которой часть земли и рабочей силы резервировалась для производства высококачественной продукции на экспорт. Эта продукция (в основном кофе и сахар) предлагалась правительству или его агентам в обмен на освобождение земель от налогов. Но местное население, похоже, мало интересовали права и привилегии. Людей занимала возможность разбогатеть, а система совершенно точно гарантировала дополнительный доход. Мани утверждал, что она способствует обращению денег и повышает платежеспособность страны^{361}.

В Нидерландах эта система, очевидно, стала новым словом экономики. К 1860 году треть годового дохода государства поступала из ост-индской колонии. В самой же стране были снижены налоги, появилась сеть железных дорог. Почему бы Индии, оправившись от Сипайского восстания, не извлекать такую же выгоду?

Но, расхваливая голландскую систему, Мани упустил из вида тот факт, что большая часть яванцев не видела никаких богатств. Скорее можно сказать, что Ява превратилась в государство крепостных, и это никак не согласовывалось ни с концепцией сильного крестьянства Манро, ни с идеями Корнуоллиса о наделении народа землей. Мани также не учел политику невмешательства, из-за которой Английская Ост-Индская компания ранее потеряла монополию на торговлю и с тех пор сдавала одну позицию за другой. В Америках, да и повсюду, в том числе и в Голландской Ост-Индии, экспортеры и торговые конторы отлично работали, не нуждаясь в имперском блеске. Движущей силой была свободная торговля, а не государственное управление.

Более того, плантационная экономика в таких масштабах, как в Индии, целиком направленная на выкачивание урожая, сама по себе превратилась в ходовой товар. Например, в Бенгалии раджа Бурдвана поделил часть заминдаров на лоты (патни). Приобретавшие их патнидары платили налоги. Иногда патнидары перепродавали наделы так называемым дар-патнидарам. а те могли перепродать их дар-дар-патнидарам… К 1855 году считалось, что около двух третей земли Бенгалии находится в такого рода владении. Полагают, что многие из владельцев проживали в городах^{362}. Возможность передавать владение по наследству способствовала дроблению земли. Среди владельцев все большую часть составляли городские купцы, ростовщики и финансисты.

«Коммерциализация сельского хозяйства» началась в конце могольского периода и к середине XIX века стала свершившимся фактом. Железные дороги, массовый экспорт хлопка в 60-х годах (благодаря гражданской войне в США) и пшеницы в 70-х обогащали землевладельцев и кормили британские торговые дома и пароходства. Но эта система была настолько перегружена многочисленными посредниками и рантье, а налогообложение сделалось столь изощренным, что доходов хватало только на выращивание следующего урожая. Непосредственный земледелец порой даже нес убытки. Коммерциализация усиливала социальные различия, не стимулируя местное население. Фактически, сельская экономика Индии с развитием плантаций сделала шаг назад, используя труд без капиталовложений. «Важно не то, что многие крестьяне от нее пострадали (они еще пострадают от капиталистической модернизации), но то, что они пострадали напрасно»^{363}.

Британцы любят вспоминать, сколько их страна инвестировала в создание инфраструктуры, особенно в железные дороги и оросительную систему Индии. Они отмечают и роль Великобритании в формировании платежной системы. Критики, однако, указывают не на теоретическое процветание Индии, а на фактическую нищету. Еще в 1866 году Дадабхаи Наороджи, будущий Великий конгрессмен, задался вопросом, кому на самом деле выгодны поезда и куда текут каналы? Он фактически разработал «теорию каналов», отголоски которой до сих пор вызывают множество споров.

Эта теория утверждает, что доходы Индии, вместо того, чтобы инвестировать в модернизацию и индустриализацию экономики, чтобы поддерживать нужды растущего населения, выводились из страны. Главный канал вел прямиком в Лондон, англичане называли его «home chargers» – «те, кто отправляет деньги домой». Это всевозможные правительственные чиновники, армейские офицеры, получавшие жалования и пенсии, руководители торговых контор, акционеры частных железных дорог. Если подсчитать, получается, что примерно четверть годового дохода Индии отправлялась платежами в Англию. А если прикинуть, сколько из оставшейся части тратилось на военные авантюры в Афганистане и Бирме, стоит ли удивляться, что Индия жила бедно и что ее народ часто голодал?

Эта теория содержала также анализ работы каналов. Государственный секретарь по делам Индии в Лондоне получал фунты для оплаты счетов служащих в Индии. В Индии эти фунты беспошлинно конвертировались в рупии, чтобы на жалование можно было купить индийские товары. Значит немалую часть в формировании каналов играл частный сектор. Доход от экспорта тоже не приносил ощутимой пользы индийцам. Более того, экспорт составляло главным образом сырье, что мешало развиваться индийской промышленности. Классический пример – хлопок. Во времена Ост-Индской компании британцы закупали в основном готовый штучный товар. Позже фабрики Ланкашира превзошли ручные ткацкие станки индусов, и закупать стали сырой хлопок и пряжу. Потом в Бомбее появились новые ткацкие фабрики, которыми владели зачастую индусы, но британцы задавливали их тарифной политикой.

Промышленность Индии – производство хлопка, джута, кокосового волокна и угля – находилась в зачаточном состоянии и требовала поддержки, а британцы настаивали на свободе торговли. Их политика невмешательства распространялась даже на налоги на землю. На фоне растущих цен на сырье фиксированный земельный налог был весьма неудобен. Однако правительство предпочитало искать другие источники дохода, вместо того чтобы скорректировать земельные поборы. К примеру, был введен подоходный налог. Восстание сипаев показало, насколько неприемлемы для Индии государственные плантации, предложенные Мани, и насколько опасно вторжение в ее экономику.

Консерватизм правительства не означал, что индийцы готовы полностью отказаться от плантаций. В тех регионах, которые ориентировались на определенные культуры, как, например, в горах Ассама, где выращивали чай с 50-х годов XIX века, продолжали использовать труд по кабальным договорам. Упразднение рабства и появление контрактов способствовало перетоку индийской рабочей силы на Шри-Ланку, в Бирму, Малайзию, на Фиджи, Маврикий, в южную и восточную Африку и на Карибские острова. В XIX веке среди этих трудовых мигрантов царила высокая смертность, а условия договоров были столь жестоки, что они мало отличались от рабства. Поток эмигрантов дал импульс пробуждению национального самосознания. М. К. Ганди, побывав в Африке, обрел вдохновение для первых опытов «упорства в истине» (сатьяграха).

Свой путь на родину молодой Ганди нашел в юго-восточной Африке, работая на гуджаратской торговой фирме. Индийские моряки и торговцы поддерживали связь с Юго-Восточной Азией еще во времена Палов и Чолов, а при мусульманах, португальцах и британцах эти связи расширились. Теперь они опоясывали Индийский океан, доходили до Тихого океана, до Адена, Занзибара, восточной и южной Африки, Китая, Японии и даже Тихоокеанского побережья Северной Америки. Во всех местах, где развевался британский флаг, присутствовали небольшие группы индийских клерков, охранников, портовых рабочих и другого персонала. Такие группы, будь они в Ванкувере или в Сингапуре, вносили свою лепту в борьбу за независимость Индии. Они, как и масса мигрантов, работавших по договорам, привлекали к Индии взоры международной общественности.

Диаспоры, поддерживавшие религиозные и культурные традиции, образовали ряд «Маленьких Индий» от Сингапура до гвианского Джорджтауна, где колонии английские порождали колонии индийские. В давно забытые времена Канишки и Каракорумского тракта Индия, даже находясь в состоянии глубокого политического упадка, успешно распространяла свое культурное влияние. Теперь же, связанные телеграфом и судоходными путями, индийцы выступали и как агенты политизации внутрь страны. Из Японии пришли идеи о возрождении Азии, из Европы – новости о борьбе Ирландии против британского режима, из белых поселений Африки и Канады – призывы к обретению автономии и созданию независимого государства. Индия была не одинока. Британский режим – не вечен и уязвим.

Диаспоры, пополняемые в XX веке дальнейшим исходом индусов, в основном в Европу, Северную Америку и страны Персидского залива, стали одним из крупнейших мировых сообществ. В одной лишь Великобритании число иммигрантов с субконтинента превышало число гражданского английского населения Индии за два столетия британского правления. В 1880–1930 годах из Индии в среднем выезжали около четверти миллиона индийцев в год, главным образом из Тамилнада, Кералы и Гуджарата. Но хотя они и оказывали значительное давление на те страны, куда прибывали, на демографии самой Индии это никак не сказалось. Отчасти потому, что эмигранты, отработав пятилетний контракт, обычно возвращались. Так же дело обстояло и с индийскими частями британской армии, служившими в Китае, Юго-Восточной Азии, Персии и Африке. Так же было и с адвокатами, вроде Ганди, администраторами, докторами и прочими выпускниками индийских университетов, которые во множестве разъезжались по чужим странам, чтобы набраться опыта. Некоторые из индийцев вбирали опыт других культур и с высоты его могли судить о самих себе как об индийцах, а не представителях какой-то народности или касты. Неудивительно, что большая часть таких титанов освободительного движения, как Дадабхаи Наороджи, Джинна, Ганди и Джавахарлал Неру вернулись в Индию из-за рубежа.

Возможность учиться за границей была доступна немногим. Для большинства индийцев достижения западной мысли открывались только через университетское образование, а также через газеты и книги. В атмосфере политически напряженной жизни трех основных городов – Калькутты, Бомбея и Мадраса – споры разгорались все сильнее и становились все интеллектуальнее. Приводилось множество аргументов, брались в пример разные идеологии из мирового опыта, особенно японская идея модернизации и англо-ирландские разногласия. Поражает энтузиазм, с каким прилагались политические и социальные усилия для нахождения верного решения. Но в городах, где присутствовали все касты, языковые, профессиональные и социальные группы, национализм воспринимался не как сумма общих усилий, а как единое и неделимое целое. Он был чем-то, ревностно взращенным глубоко изнутри.

Высшим образованием обладала крохотная элита. Книги и газеты редко можно было встретить вне крупных городов. Доморощенный националист мофусила (так называли загородную местность) считал, что его самосознанию мешает исключительно повсеместное присутствие англичан. Как и в 1857 году, сыграла роль разница в восприятии. Кристофер Бейли проводил исследования в Аллахабаде и других северных городах и обнаружил, что в городской среде существуют националистические группы, которые могут представлять единое мнение в Национальном конгрессе. «В основных центрах севера Индии, где говорят на хинди, новые религии и политические ассоциации не теряют связи с уже существующими храмами, сабхами (советами) и коммерческими кругами. К примеру, в Аллахабаде великий праздник омовения Магх (или Кумбха) Мела сплачивает торговые и религиозные сообщества не хуже, чем «Бар Лайбрери» (клуб юристов в Белфасте)^{364}.

Похожие связи прослеживались и между мусульманской прислугой и членами образовавшейся впоследствии Мусульманской лиги. В Махараштре сообщество брахманов Пуны превращало свои празднества в митинги протеста. Службы использовались для политической пропаганды. И такое происходило постоянно. «Стиль индийской политики, ведущий начало из городской общественной жизни конца XIX века, остается актуальным. Не важно кто его олицетворяет: «Хинду махасабха» 30-х годов XX века, Джана-сангх 70-х или даже его более поздняя инкарнация, партия Бхаратья Джаната»^{365}. Короче говоря, существовала (и существует поныне) третья перспектива. Национализм не как неделимое целое и не как сумма составляющих в районных центрах, но как явление, выросшее глубоко изнутри, представляющее интересы местных социальных групп, гордых тем, что они не заимствуют идеи у чужеземцев.

Умеренные

Первое Имперское собрание лорда Литтона, проведенное в Дели в 1877 году, представляло собой странное зрелище, на котором индийцы почти полностью исключили каждую из трех перспектив. Оно совпало с самым тяжелым за столетие голодом, унесшим почти 5,5 миллионов жизней в Декане и на юге. Поэтому трудно предположить, что Собрание создало формат работы Индийского Национального конгресса, который был созван через восемь лет. Но параллели между ними хорошо прослеживались. «Первые заседания комитетов Всеиндийского конгресса больше напоминали дурбар (царский зал приемов), где появлялись важные особы и произносили речи». Выражения звучали соответствующие. Лидеры Конгресса говорили о прогрессивном правительстве, о достатке и процветании индийского народа и вице-короля. Когда они потребовали свободного доступа коренного населения к гражданским должностям и чтобы больше индийцев заседали в государственных министерствах, правительство Калькутты пошло им навстречу. В 1858 году королева издала указ, обещавший, что всякий должным образом подготовленный индиец может свободно и беспрепятственно быть назначен на королевскую службу. Некоторых и в самом деле назначали, но поскольку количество должным образом подготовленных индийцев росло, приходилось это учитывать. Зажатые в рамки британского представления о «великом делийском дурбаре», участники Конгресса могли обсуждать национальное движение лишь в начальной фазе. Будучи, фактически, первыми националистами, они призывали к большей лояльности индийскому правительству, нежели Британской империи^{366}.