Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 43 страниц)

Подобно Кабиру, гуру Нанак признавал единое божество и равенство всех верующих, независимо от положения и касты. Улемы и брахманы, по его мнению, стремились поделить и присвоить неделимого, бесконечного и непостижимого Бога, как делили Его последователей на мусульман и индусов, шиитов и суннитов, вишнуитов и шиваитов. Сосредоточив разум на этом запредельном божестве, на его имени и слове, как те передавал гуру, живя по новобудцистским нормам благочестия и правды, человек может достичь святости, изменить карму и обрести спасение. Многие торговцы и земледельцы Пенджаба обратились в эту веру и образовали братства (пантхи) под управлением девяти гуру, преемников Нанака. Третьему из них, гуру Амар Дасу, Акбар пожаловал землю в Амритсаре, где впоследствии будет построен сикхский Золотой храм. Но пантхи оставались полностью религиозными структурами и не оказывали влияния в политической и военной сфере.

Определенно в теологические диспуты Акбара оказались вовлечены и португальские священники, присутствие которых стало заметно после завоевания Гуджарата. Посчитав царское приглашение за знак свыше, в 1580 году святые отцы из Гоа заявили о самом чудесном обращении за все времена. Однако во время диспута они были разочарованы– впрочем, как и остальные спорщики. Просветления на Акбара не снизошло, хотя слушал он с интересом. Он искал такую веру которая отвечала бы потребностям страны и которую смог бы принять его разум, веру, основанную на строгой логике, составленную (как Фатехпур-Сикри) из практических элементов, объемлющую весь мир, нечто монументальное и возвышенное, превосходящее все сектантские разногласия, примиряющее таких разных подданных. Запросы были высоки, и даже целый базар богословов не смог найти ответ.

Тогда неграмотный гений сымпровизировал свою, возможно, несколько наивную теологию, основанную только на тех элементах, в которых его величество был полностью уверено. В результате возникла концепция дин-и ил-лахи («священной веры»). Она никогда не была сформулирована письменно. Бог и его представители четко не определялись. Последователями учения стали придворные, которые смогли уверовать в божественное откровение падишаха. Абу-л Фазл, для нас наиболее ценный источник сведений о дин-и иллахи, считал, что главным свидетельством этого откровения было таинственное сияние, исходящее от царственного чела, как от зеркала. «Акбар-наме» целые главы отводит историческому обоснованию этого явления.

Этот труд начинается обычным мусульманским призывом «Аллах акбар!» («Бог велик!»). Но если вспомнить имя падишаха, этот призыв можно прочитать иначе, как богохульное «Акбар– бог!». Падишах жаловался, что когда эта фраза появилась на монетах, ее не воспринимали в каноническом значении. Но. принимая во внимание, что он забрал в свои руки все религиозные прерогативы, создал учение, претендующее на непогрешимость, и начал новую хронологию, которую назвал «Священной эрой», его жалобы выглядят неубедительно.

По крайней мере, так полагают критики. Правоверным улемам, которым Акбар особенно насолил, и всем, кроме придворных подхалимов, казалось, что ислам в опасности. В 1579–1580 годах образовалась первая серьезная оппозиция. Мусульманские первосвященники открыто осудили новые распоряжения, образовался центр мятежа. Восстали афганские отряды в Бенгалии и Бихаре и еще Хаким, сводный брат Акбара, правивший Кабулом. У него имелись претензии на трон, в войсках кипело недовольство, так что протест не был сугубо религиозным. Наконец в Джаунпуре была обнародована фетва, призывавшая мусульман к мятежу и провозглашавшая Хакима законным правителем с момента, когда во время пятничной молитвы будет сообщено о переходе власти падишаха.

К счастью, личное влияние Акбара оставалось бесспорным, Хаким же был всего-навсего орудием в чужих руках. Административные и военные реформы Акбара обеспечили ему множество сторонников среди знати. Типичным примером может служить Ман Сингх, раджпут из клана Каччхава, который держал оборону Лахора против Хакима. То же и Тодар Мал, другой индусский командир, отправленный на юг усмирять афганцев в Бенгалии. Сам Акбар поспешил в Пенджаб, затем пошел на Кабул, город детства, в который в 1581 году вошел с триумфом. Мятеж был почти подавлен, хотя обстановка в Бенгалии оставалась неспокойной.

Четыре года спустя Акбар вновь покинул Фатехпур-Сикри, на этот раз чтобы перевезти все добро, правительство и двор в Лахор. Старая песня об «увеличивающих владения победах» худо-бедно пелась весь период его правления, но с присоединением Раджастхана, отвоеванием Гуджарата в 1573 году, аннексией Ориссы в 1575-м и с последней и самой успешной из попыток подчинить Бенгалию все провинции, принадлежавшие предкам, вернулись под власть империи. Взгляд Акбара устремился назад, на северо-запад. В конце 80-х годов в Лахоре песня о победах продолжилась. Падишах простер свою власть на беспокойные пограничные племена, потом завоевал Кашмир и остальной Синд, присоединив эти земли к империи и обеспечив безопасность Кабулу. В 1595 году был возвращен Кандагар, отданный персидскому шаху как часть «спасительного выкупа» за Хумаюна.

Если не считать геройских авантюр в Китае и Средней Азии, какие проворачивал Мухаммед бин Туглук, из владений предков чужими оставались только Декан и юг. В 1558 году Акбар вернулся в Агру чтобы в последние, наименее славные годы своего правления напасть на Ахмад-нагар, ближайший из султанатов Декана. Этот поход совпал с борьбой за наследство и маневрами старшего сына Салима. Возможно, из-за угрозы со стороны Салима Акбар предпочитал надежные стены Красного форта относительно уединенному Фатехпуру-Сикри. Считается, что эта перемена связана с проблемами водоснабжения, хотя искусственный резервуар выкопали заранее, и его, без сомнения, можно было углубить. Гораздо более вероятно, что Акбар выбрал это место по другой причине. Его идеология восходила к святыням Чишти и была связана с этим местом. Являть мусульманское благочестие больше не требовалось^{252}. Более того, разочаровавшись в своих царственных потомках, он разочаровался и в шейхе, предсказавшем их, и в месте, где было сделано пророчество.

Агра с ее международным рынком и стратегическим положением на берегах Джамны больше подходила для роли центра империи. Некоторые правители, подобно Бабуру, расширяли свои владения. Другие, как Хильджи и Туглукиды, надеялись на вассалов пограничных земель. Но Акбар сформировал империю. Структуры управления империей оказались исторически гораздо более ценным наследством, чем отдельные завоевания.

Глава 14

РОСКОШЬ ВЕЛИКИХ МОГОЛОВ,

ИНДИЙСКИЕ ЦЕРЕМОНИИ

1605–1682 гг.

Превосходство

Экономические показатели Индии в периоды древнее современного анализировать труднее, чем показатели других стран. Только благодаря книге Абу-л Фазла «Айн-и-Ак-бари», многочисленным отчетам иноземных путешественников и тщательному анализу недавно проделанному такими учеными, как Ирфан Хабиб^{253}, можно собрать некоторые статистические данные за период с конца XVI века. Совмещая различные методы вычислений, можно оценить численность населения индийского субконтинента на 1600 год в 140 миллионов человек. Из них около ста миллионов жили на широкой полосе земли между Гималаями и султанатами Декана – там, где находилась империя Акбара. В то время, когда население Британских островов едва достигало пяти миллионов, а всю Западную Европу населяло чуть меньше сорока миллионов человек, Индия не испытывала недостатка в живой силе. Путешественники, как европейцы, так и азиаты, восхищались многолюдностью городов и тем, как близко друг к другу стоят селения. Бабур не испытывал восторга перед искусством мастеровых, но был поражен их многочисленностью. На службе у Тимура трудилось 200 резчиков камня из Самарканда. Бабур располагал 1500 резчиками, главным образом из Агры. «Также и всяких других ремесленников и рабочих в Хиндустане бесконечное и несметное множество», – писал он^{254}.

Имея столь могучие людские ресурсы, страна не оскудевала ни в каком смысле. Напротив, изобилие рабочей силы порождало изобилие товаров, которым так славилась эпоха Великих Моголов. По сравнению со Средней Азией преимущество Хиндустана в том, что «это обширная страна, золота и серебра там много», как решил Бабур. Но ни золото, ни серебро нигде на индийской территории в больших количествах не добывалось – эти богатства копились в результате внешней торговли. Настоящим преимуществом были огромные размеры страны, а не изобилие драгоценных металлов, потому что обширные земли, расположенные главным образом в зоне муссонного климата, давали богатый урожай.

Земля и труд – вот источники богатства Индии. А насколько успешно этими ресурсами распоряжались, как сохраняли и распределяли полученные богатства, зависело от надежности правящего режима. Значит, было бы ошибкой считать за основу экономики лишь землю и труд. Затраты на содержание хозяйства обычно учитывались при общей оценке размеров урожая. По самым ранним сведениям, в Индии часть урожая отдавалась на ритуальные нужды, то есть не для людей и не в собственность. Все налоги и подати назначались, указы и законы издавались с учетом этой доли, которая вычиталась из общей оценки.

Эти законы устанавливали, как должен земледелец распоряжаться полученным излишком продуктов, и они очень сильно менялись от области к области, от периода к периоду, от урожая к урожаю. Даже в одной и той же деревне у разных земледельцев излишки урожая могли изыматься тремя или четырьмя способами. Некоторые земли могли составлять джагир крупного эмира, другие даровались религиозным учреждениям, третьи были закреплены за короной (кхалса). Вдобавок к серьезным и, как правило, удаленным претендентам на урожай находились мелкие, но настойчивые желающие из местных. Среди них были те, кто участвовал в непосредственном сборе дани, от деревенского старосты до заминдара (буквально «землевладелец», но этим словом стали называть откупщиков налогов и вообще любое сельское начальство).

Хотя теоретически этим претендентам полагался определенный процент урожая, а прочее должно было оставаться земледельцам, в реальности отнимали все, за исключением самой малости на посев и пропитание. «Вся сложная система налогообложения, которую использовала могольская администрация, сводилась лишь к тому, чтобы отнять у крестьян как можно больше»^{255}.

Как следствие, участь крестьянина не была счастливой даже в хорошие годы. Франсуа Бернье, французский путешественник, который много странствовал по Индии в 60-х годах XVII века и сообщал о своих открытиях первому министру Людовика XIV, писал, что индийские крестьяне «живут в постоянном трепете». Тирания джагидаров, заминдаров и тому подобных чиновников «часто переходит всякие границы, отнимает у крестьян и ремесленников все необходимое для жизни, так что они умирают от голода и нищеты». Более того, «бывает, что они покидают землю, чтобы поступить в услужение к какому-нибудь всаднику, или бегут, куда только могут, к соседям, в прежде найти более мягкое обращение».

Наконец земли обрабатываются почти исключительно из-под палки, а следовательно, очень плохо, многие истощаются и делаются совершенно непригодными, так как не находится никого, кто мог бы и хотел нести расходы по содержанию канав и каналов для стока вод и на проведение их в поля, которые в том нуждаются^{256}.

Бернье считал, что корень проблемы – в отсутствии прав на частную собственность. Как и большинство европейцев, он принимал подати за признаки принадлежности всей земли царю. Значит, по мнению Бернье, земли не переходят по наследству и могут в любой момент перераспределяться государем по его усмотрению, а джагирдары, которые могут эту землю в любой момент потерять, не видят смысла тратиться на полив и благоустройство. «Зачем мне вынимать деньги из моего кошелька, – думают они, – и стараться вносить улучшения в землю или хорошо содержать ее, если я вечно накануне того, что у меня ее отнимут или заменят другой, если я вечно работаю не для себя, не для своих детей?» Таким же образом рассуждали и крестьяне: «Зачем же я буду трудиться для тирана, который завтра придет и заберет все или, по крайней мере, самое лучшее, самое прекрасное и, если только ему взбредет такое на ум, даже не оставит мне на нищенское существование?»

Без сомнения, Бернье чересчур обобщает. Его Индия 60-х годов XVII века еще не отошла от кризиса наследования, за которым началась гражданская война. Большая часть Декана, по которому он путешествовал, была охвачена смутой. Как прилежный наблюдатель, он отмечал, что Индия страдает от неправильного управления и что министру финансов Людовика, Жану-Батисту Кольберу, было бы полезно провести радикальные реформы, имея в виду эти сведения. Также Бернье не обратил внимания на то, что изрядная часть северной и центральной Индии в последние годы правления Акбара и в правление его наследников– Джихангира (1605–1627) и Шах-Джахана (1627–1658) – переживала период необычайной политической стабильности. Изъятие урожая и транспорта на нужды армии и использование труда населения в военных целях почти полностью прекратились. Рынки работали хорошо, меры и веса были стандартизированы, наличные деньги циркулировали. Население постепенно росло, росла и производительность труда. Даже покинутые деревни, о которых писал ученый, могли быть заброшены просто потому, что крестьяне ушли осваивать новые поля, до которых из старых домов неудобно добираться. В XVII веке таким образом было распахано много пустовавших земель.

Промышленность и торговля тоже переживали подъем, благодаря стабильным условиям и безопасным дорогам. Дороги, на многих из которых до сих пор стоят косминары (кирпичные или каменные башенки, построенные через равные промежутки пути, как верстовые столбы), связали столицы провинций и торговые центры с главной осью империи, Агра – Дели – Лахор. Во всех трех городах вокруг царского дворца выросли поселки мастеровых: портных, парфюмеров, ювелиров, резчиков по слоновой кости, шорников, плотников. Вокруг проживали целые армии архитекторов, инженеров, каменщиков и полировщиков, которые вечно требовались для амбициозных строительных проектов. Подобные городки окружали индийскую знать в провинциальных столицах, таких как Ахмадабад, быстро выраставших в крупные города. В походе царские войска сопровождали кузнецы, оружейники, погонщики слонов, изготовители шатров и интенданты.

Появление на рынке новых европейских торговых компаний также стимулировало предложение, особенно тканей из хлопка: муслина, тафты, парчи, батика, домоткани из Гуджарата, Бенгалии, Голконды и страны тамилов. Лондонская и Голландская Ост-Индские компании, основанные в 1600 и 1602 годах соответственно, старались преодолеть монополию португальцев на торговлю пряностями. Вскоре их заинтересовали индийские мануфактуры. В правление Джихангира, прямого наследника Акбара, обе компании открыли торговые дома в Сурате, который с тех пор и по сей день является главным портом Гуджарата. Они начали вклиниваться в давние торговые отношения между восточным побережьем Индии и Юго-Восточной Азией. Очень долго эти компании оставались политическим недоразумением, но к 1640 году они уничтожили монополию Португалии на восточных морских торговых путях. На европейских рынках появились дешевые ткани из хлопка, удобные для отделки и стирки. Множество кораблей, как крупных компаний, так и частных, отправлялись в Индию, а поскольку за товар обычно расплачивались слитками, в страну потекло серебро.

Но все это не улучшало жизнь земледельца. В эпоху Великих Моголов их положение, возможно, даже ухудшилось. В отличие от наяков империи Виджаянагара, чиновники и джагирдары редко владели своими наделами настолько долго, чтобы обеспечить населению приличные условия. Зато царские указы редко встречали сопротивление, и знать не бунтовала, за одним важным исключением – мятежи устраивали те, кто претендовал на трон. Реформы, проведенные Акбаром, прижились и превратили субконтинент в сильную, централизованную политическую структуру. Но это объединение проводилось «сверху» и не улучшало жизни производителей товаров. «Государство Моголов было ненасытным Левиафаном, – пишет Тапан Райчаудхури в издании «Кембриджская экономическая история Индии», – нагрузка на экономику определялась прежде всего неуемными аппетитами по отношению к ресурсам»^{257}.

Реформы Акбара были направлены на создание двух механизмов контроля: централизованной бюрократии и стандартной системы военных чинов. В каждой образовалась отдельная иерархия, и пересекались они на самом верху. Создание бюрократии началось с того, что Акбар отказался от должности первого министра. Вместо этого он учредил четыре министерства и назначил их глав: по доходам и финансам, по военным делам и разведке, по вопросам религии и правосудия и по вопросам хозяйства и общественных работ. В столицах большинства провинций (Лахор в Пенджабе, Аджмер в Раджастхане и др.) управление было организовано так же. По мере того как в империю входили новые регионы, в них вводилась та же система. Все министерства подвергались проверкам. Большинство чиновников состояли на жаловании, а самые старшие чиновники получали джагиры (доходные имения) и звания в военной иерархии.

Система военных чинов – второй из механизмов Акбара – присваивала каждому офицеру ранг, которым определялось его положение. Вдобавок эта система определяла, сколько вооруженных всадников (соваров) для армии государя содержал офицер. От высших чинов требовалось содержать еще и запасных лошадей, транспорт, слонов. Таким образом, все эмиры и многие мансабдары (офицеры меньшего ранга) имели двойной ранг: личный (зат) и воинский (совар). Все должности даровались государем, он же мог понижать, повышать ранг, смещать со службы. Система предусматривала множество способов поощрения, с ее помощью способные полководцы и администраторы продвигались по службе. Она способствовала личной преданности царю и в то же время объединяла тюрков, персов, афганцев, раджпутов и индийских мусульман, составлявших знать, в единую военную структуру.

Хотя государь располагал собственным войском, набор и содержание огромной армии осуществлялись на контрактной основе. И поскольку все старшие мансабдары наделялись джагирами, должности по сбору доходов тоже были контрактными. Величина жалования мансабдара, и следовательно соваров, зависела от дохода, собранного с джагира. Определенная часть отчислялась в государственную казну. Если джагирдар смог собрать больше указанного количества, излишек он оставлял себе.

«К концу правления Акбара мансабдары и их подчиненные тратили на свое содержание 82 % годового бюджета государства»^{258}. Единовременно в государстве служили около 2000 мансабдаров, под их началом находилось 150–200 тысяч конников. Сам падишах командовал 7000 соваров под ружьем и 80 000 пехотинцев и артиллерии. На войско уходило 9 % бюджета. Вдобавок, как пишет Абу-л Фазл, местные заминдары могли командовать огромным личными войсками в 4–5 миллионов человек, преимущественно пехотинцев. Эти войска оплачивались крайне скудно самими заминдарами, не из бюджета. Но если собрать все эти войска и прибавить к ним невоенных нахлебников – интендантов, слуг, домочадцев, – можно посчитать, что от средств, получаемых военной знатью, зависели около 26 миллионов человек, четверть населения страны. В империи Моголов наследственную бюрократию (в административной иерархии) и централизованную автократию (систему рангов) формировала принудительно военная государственная машина.

Большая часть принудительного потенциала реализовывалась в походах против упрямых соседей, таких как султанаты Декана. Помимо «походных» частей и придворной гвардии, контингенты соваров размещались в разных уголках империи и использовались для наведения порядка и сбора доходов. Кроме того, многие войска и местные отряды должны были изымать излишки урожая, за счет чего и кормились. Это был, по словам Райчаудхури, «порочный круг, где принуждение кормило принуждение»^{259}.

Столь суровая система контроля со стороны центральной власти уберегала ее от того, что джагирдары начнут действовать в своих интересах, и позволяла изъять возможно большую часть урожая. Другим способом получить наибольший доход было улучшение условий труда и учета доходов. За короткое правление Шер-шаха предпринимались попытки улучшить обработку земли и подсчет доходов и собирать подати наличными деньгами, а не натуральным продуктом. Но раджа Тодар Мал исполнял при Акбаре ту же роль, что и Кольбер при Людовике XIV (который в 1560 году перестроил финансовую систему). Были введены стандарты мер и весов, размеры налогов определялись с учетом почвы и климата, на каждый район для их сбора был назначен ответственный чиновник. Собирались данные о ценах и размерах урожая, налоги назначались каждый год и в каждом районе, в зависимости от этих цифр. Письменные указания вручались деревенскому старосте, их копии сохранялись.

За пять лет прямого управления все джагиры были отменены. К 1585 году, когда их ввели снова, результаты оказались превосходными. Сборы доходов значительно возросли, государство получало «1/3 урожая зерновых и 1/5 остальных продуктов». В основном это было достигнуто за счет упразднения льгот и привилегий заминдаров^{260}.

«Государь не признает родства»

В 1675 году в Лондоне впервые поставили «Аурангзеб», романтическую стихотворную трагедию английского поэта Джона Драйдена, во многом основанную на заметках Бернье. Благодаря таким сочинениям, слова «Великий Могол» для англичан стали обозначать аристократического правителя и невообразимую роскошь. Все иноземные путешественники, являвшиеся ко двору шести Великих Моголов (Бабура, Хумаюна, Акбара, Джихангира, Шах-Джахана и Аурангзеба), свидетельствовали о твердой царской власти и были потрясены блеском царского двора. Особенно это проявлялось в архитектуре, но ею не исчерпывалось. Параллельно с рассказом о событиях описывалось завораживающее зрелище литого золота и гравированного серебра, драгоценных шелков и парчи, массивных каменьев, бесценных ковров и инкрустированного мрамора. Сэр Томас Роу, посол Иакова I Английского, человек, исполненный сознания собственной значительности, был заворожен, увидев Джихангира в парадном облачении. Пояс падишаха был золотым, щит и меч усыпаны огромными алмазами и рубинами.

На голове у него был богатый тюрбан с плюмажем из перьев цапли, не пышным, но длинным. С одного боку тюрбана свисал неоправленный рубин размером с грецкий орех, с другого – такого же размера алмаз. Между ними, словно сердце, сверкал изумруд, по размеру гораздо больший. Его шаш (длинный кусок муслина, наворачиваемый на тюрбан. – Ред.) был обернут цепочкой с огромными просверленными жемчужинами, рубинами и алмазами. На шее висела цепь с самыми прекрасными жемчужинами (три двойных, таких больших я никогда не видел!). На локтях и предплечьях сверкали бриллианты различного вида, они охватывали запястья в три ряда^{261}.

Бернье тоже был восхищен. «Несметное количество ювелирных изделий самого разнообразного вида и рода, из золота и серебра, а также громадное количество жемчуга и драгоценных камней всякого рода, больших размеров и высокой стоимости; не знаю, существует ли в мире государь, который имел бы их больше».

Несмотря на весь этот внешний лоск, возникало сомнение в подлинности благополучия Моголов. По сообщению Бернье о доходах Аурангзеба в 60-х годах, «он один получает больше, чем турецкий султан и король Персии, вместе взятые». Но расходы его, продолжал француз, тоже велики. Хотя прибыль со времен Акбара удвоилась (благодаря реформам Тодар Мала и за счет новых земель), расходы также выросли. Падишаха можно считать богатым, «если только не учитывать, что казначей, получающий крупные суммы денег одной рукой и одновременно вынужденный их раздавать другой, действительно вследствие этого богат»^{262}. Что же касается золота и камней, это не доход, а дары, дань и трофеи, «добыча, взятая у древних князей и у раджей». Представляя огромную ценность, они не имеют практической пользы. Долгое время Индия была «пропастью, поглощающей золото и серебро», перерабатывавшей экономический потенциал в браслеты, ожерелья и прочие украшения.

Возникают также сомнения относительно численности имперской армии. Жан де Тевено, еще один французский путешественник в империи Аурангзеба, считал, что падишах и его мансабдары содержат трехсоттысячную конницу. Именно так сказано в его записях. «Говорят, что они и вправду оплачивают столь большое войско». Но небрежность мансабдаров в вопросах содержания военной силы известна. «Верно, что они едва могли должным образом содержать половину от того числа людей, которое им положено. Потому, когда Великий Могол собирается в какой-нибудь поход, его войско не превышает 150 000 конников. В армии очень мало ног, зато ртов 300–400 тысяч»^{263}.

Хуже того, размеры армии, как и государства, не всегда соответствуют ее мощи. Долгое правление Акбара (1556–1605) отмечено рядом громких и славных завоеваний, но их почти свели на нет мятежи и смуты. В 1600 году принц Салим, будущий Джихангир, попытался захватить Агру, пока Акбар усмирял Декан. В 1602 году он объявил себя падишахом. А в 1605-м, за несколько недель до смерти Акбара, установил колонну Ашоки в Аллахабаде и, между эдиктами Маурьев и восхвалениями Самудрагупты, дерзко вписал свою родословную. Абу-л Фазл, который числился теперь не только хронистом, но и полководцем, был отправлен объясняться с принцем, но по пути его хладнокровно убили по приказу Салима. И даже после этого и после примирения с отцом, когда Салим-Джихангир был утвержден в правах наследника, часть знати выступала против, предпочитая его сына Хосрова. Когда отец стал падишахом (его имя значит «Покоритель Мира»), Хоеров бежал на север, был осажден в Лахоре и принужден к сражению. Его захватили в плен и, по приказу отца, ослепили на месте.

«Верховная власть не терпит отеческих отношений, – пояснял Джихангир в своих назидательных, но ужасно наивных мемуарах. – Говорят, что государь не признает родства»^{264}. Атмосфера недоверия между отцом и сыном или между братьями – отличительная черта всей эпохи Великих Моголов. Она порождала внутренние кризисы и обходилась дороже любой внешней угрозы. О другом источнике бед Джихангира сказано в персидском стихотворении:

Из волчьего щеночка волк растет,

Пусть даже он среди людей растет.

В данном случае так и вышло. В 1622 году принц Хуррам, второй и любимый сын Джихангира, которого тот уже удостоил титула Шах-Джахан (Повелитель Мира), избавился от старшего брата (слепого Хосрова), а затем поднял мятеж против отца. Щенок действительно оказался волком. Четыре года безумным хороводом водил Шах-Джахан войска империи по полям и дорогам. Отец и сын примирились только в 1627 году, за восемь месяцев до смерти Джихангира. Затем последовало новое кровопролитие, когда, добиваясь трона, Шах-Джахан избавлялся от второго брата и прочей родни.

Кровопролитие продолжалось и дальше. «Не признававшие родства» четверо сыновей Шах-Джахана в свой срок поднялись на отца, а затем и друг на друга. Когда в 1658 году Аурангзеб выиграл это состязание, сместив отца, Шах-Джахана, и отправив его до скончания дней в заточение, он мотивировал свой поступок традицией предков. Дескать, он посягал на власть Шах-Джахана, как тот посягал на Джихангира, а Джихангир – на Акбара. Разумеется, самого Аурангзеба тоже ждал мятеж со стороны потомства.

В таких жестоких раздорах пролетела большая часть XVII столетия. За это время были даже робкие попытки расширить империю Великих Моголов. В начале своего правления заметных успехов добился Джихангир. Принц Хуррам (Шах-Джахан), который в то время был любимым сыном, а не отщепенцем, покорил раджпутов Мевара. С тех пор как Рана Удаи Сингх бежал из Читора и город был взят Акбаром, меварский клан Сесодия восстановил силы. Под предводительством РанаАмар Сингха он успешно отражал нападения Моголов. Хуррам повел на него огромную армию, делая ставку не на героические осады, а на тактику блокады и измора. Великой битвы не случилось. По этому поводу Роу – английский посол – ядовито заметил, что клан Рана скорее купили, чем покорили, и верх одержало не оружие, но взятки^{265}.

Тем не менее прибытие ко двору сына Рана Амар Сингха оказалось мерой достаточной для того, чтобы защитить Мевар от позорных обвинений. Джихангир, добившийся успеха там, где не преуспели Акбар и Бабур, оказался великодушным победителем и позволил юному принцу Мевара сохранить лицо, не потребовав личного подчинения ни от него, ни от любого из клана Рана, кто будет находиться на престоле. Наследники Амар Сингха сохранили добрые отношения с Хуррамом, обеспечивая ему убежище, когда он находился в бегах, и поддержку, когда он обретал силу. Во время правления Шах-Джахана Джагат Сингх украсил озеро в Удайпуре островом из белого мрамора, на котором позже возник Озерный дворец – Джагнивас.

Но когда у Великих Моголов наступил очередной кризис наследования, клан Рана допустил ошибку. У Аурангзеба не нашлось времени на бывших союзников отца, полулояльных индийских князьков. С этого времени каждый раджпут становился в зависимость от могольского эмира или объявлялся вне закона, как те «рашбуты», которых в 90-х годах германский путешественник Альберт де Мандельсо описал как разбойников, бандитов с большой дороги. Вражда между Моголами и Меваром набирала обороты.

В то же время в приграничных районах империи Джихангир и Шах-Джахан пытались подражать политике Акбара, но получалось плохо. На востоке, там, где теперь находится Бангладеш, ахомы – шанский народ верхней Бирмы – предупредили нападение Моголов на Ассам, отразив их атаки. На севере, у подножий Гималаев, в 1618 году Шах-Джахан долго и упорно пытался захватить крупную крепость Кангра (теперь она находится на территории штата Химачал-Прадеш). И снова Джихангир, который в то время еще был падишахом, присвоил победу себе. Джихангир похвалялся, что до этого дня, когда «меч ислама и слава веры Мухаммада» воцарились в Хиндустане, ни один государь не мог покорить этих мест^{266}. Очевидно, его не заботило, что еще шесть веков назад Махмуд Газневи взял крепость Нагаркот. Мелкие завоевания происходили на севере, у границ Кашмира. Джихангира зачаровывали кашмирские озера с ивами по берегам и прохладный климат. Да еще новые победы Хуррама на закате правления отца окончательно обеспечили покорность раджи Гархвала, небольшой горной страны в Уттар-Прадеше.