Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 43 страниц)

В статусе «величайшего средневекового путешественника» с Ибн Батутой может сравниться только Марко Поло. В 1290 году, прибыв по пути из Китая в Индию в один из тамильских портов, Марко Поло рассказал, как пытался заказать себе платье. К своему удивлению он обнаружил, что никто здесь не умеет ни кроить, ни шить. Так мало одежды на людях, что ни кройка, ни шитье им не требуются. Отрез ткани повязывается или оборачивается вокруг тела. До сих пор сохранился обычай носить одежду в виде сари, платка, лунги и дхоти. Знаменитые индийские наряды появились позже, с более холодного севера.

Из Александрии Ибн Батута приплыл в Квилон (Керала) – порт, который Марко Поло нашел очень оживленным. «Мужчины и женщины черны, ходят нагишом, лишь немного прикрываются красивыми тканями». Даже для пришедшего с востока такое изобилие обнаженных грудей было в новинку. Похожим образом этакой моде топлесс поразилась международная миссия в 30-х годах XX века на Бали – последнем оплоте индуистского общества в Юго-Восточной Азии. Свои впечатления Марко Поло выразил в сомнительном заключении: «Никакого сластолюбия, никакой плотской похоти за грех не почитают»^{215}.

Такое индуистское общество бросало вызов строгой мусульманской и христианской морали XV века. Это хорошо видно из записок русского купца Афанасия Никитина. Уроженец Твери, он в 1470 году добрался до Индии, за 30 лет до Васко да Гамы. Тот тоже приплыл морем, только уже вокруг Африки, и, как и прочие торговцы, вез на продажу лошадей. Если верить Марко Поло, царь Мадурая из династии Пандья ежегодно закупал 2000 коней. Столько же покупал каждый из «четырех его братьев-царей». Столь большая потребность возникала, потому что кони в чужом климате, при неправильном кормлении и уходе не выживали подолгу. Даже если их пытались разводить, жеребенок рождался «хромой, никуда не годный, ездить на нем нельзя». По всей Индии, с севера до юга, главной потребностью был экспорт породистых лошадей.

Никитин сошел на берег в порту Чаул, что в полусотне километров от современного Бомбея (Мумбая).

И тут Индийская страна, и люди ходят нагие, а голова не покрыта, а груди голы, а волосы в одну косу заплетены, все ходят брюхаты, а дети родятся каждый год, а детей у них много. И мужчины, и женщины все нагие да все черные. Куда я ни иду, за мной людей много – дивятся белому человеку»^{216}.

Абд-ар-Реззак, еще один путешественник в Декан ХV века, рассказывал, что только мусульмане носят штаны и кафтаны. Возглавлявший посольство Шахруха, сына Тимура, который правил в Самарканде, Абд-ар-Реззак уподобил царский прием в Индии тяжелому испытанию. Правитель Каликута – еще одного крупного порта Кералы, – который носил титул «саморин», или царь Виджаянагара могли спокойно сидеть. Кроме жемчугов и золотых украшений с камнями надето на них было немного. А в это время ему пришлось «обливаться потом из-за страшной жары и огромного количества одеяний»^{217}. Восхищаясь замысловатой архитектурой белурского храма, построенного в стиле династии Хойсала, или пожирая глазами куртизанок Виджаянагара, Реззак проявил весьма католический вкус. Хотя подобные описания показывают всю глубину пропасти, разделяющей индуистские и мусульманские обычаи.

Это не только вопрос национальности или веры. Здесь столкнулись два диаметрально противоположных образа жизни. Один – универсальный, авторитарный и непременный, который предполагает, что все верующие равны. Теоретически, он воспитывает в людях отчетливое «чувство локтя». Другой, характерный для Индии, – составной, с дискриминацией и четкой иерархией, отрицающий равенство, различия при этом являются поводом для гордости. Социальная и культурная разница столь же фундаментальна, сколь очевидна. Индусу парчовый кафтан и тесные штаны напоминают кандалы. А для мусульманина набедренная повязка из тонкой, как паутинка, ткани (как писал Марко Поло) выглядит верхом непристойности. Мусульманская женщина закутана в чадру и паранджу. Индуске пристало носить множество украшений и лунги вокруг бедер.

В то время, когда под защитой стен Тутлукабада строилась гробница Туглукидов – «захоронение воителя», в тысяче километров от Дели шло другое строительство. На берегу Бенгальского залива, в Конараке, цари Ориссы завершали постройку самого необычного, самого претенциозного храма, какой только придумывали люди. Посвященный богу солнца Сурье, он воплощал связанную с Аполлоном идею солнечной колесницы. По бокам были устроены причудливо изогнутые колоссальные каменные колеса. Вытесанные из камня кони, развернутые мордами от моря, тянули колесницу с видимым усилием. Даже в частично восстановленном виде храм поражает своими масштабами и богатым разнообразием скульптурных элементов, а среди них, как водится, множество митхуна – парочек влюбленных, деловито творящих священную любовь. Для мусульман, которые даже обычное изображение человека почитали за грех, такое искусство виделось кощунством из кощунств. Но и индусам голые, простые стены гробницы Туглука казались ужасающе примитивными. Они не укладывались в их эстетические представления. Такое взаимное непонимание мешало найти общий язык, приспособиться друг к другу.

Постепенно все же происходило привыкание, которое со временем давало удивительные результаты. Процесс этот был неявным. Внешне мусульмане по-прежнему призывали к уничтожению язычников и разрушению их храмов. Индусские летописцы пренебрежительно отзывались о млеччха и вздыхали по арийским героям. На деле такая вражда обычно была надуманной и встречалась редко. Иногда среди ученой элиты – улемов и брахманов, а гораздо чаще среди ремесленников, крестьян, писцов и торговцев попадались индийские мусульмане и индусы низших каст. Конечно, на том уровне. где мусульмане и индусы жили и трудились в непосредственной близости, социальный обмен происходил. Индусы переняли у мусульман модифицированный вариант женского покрывала (пурда). У мусульман появился некий вариант кастовых различий. Отдельные элементы ритуалов тоже становились предметами обмена. Мусульманские шейхи и пиры (суфийские святые) обзаводились последователями-индусами. Индийские аскеты, танцовщицы, музыканты и мастера находили себе мусульман-покровителей. Результаты этого скоро проявились в искусстве, в частности в архитектуре.

Здесь оценки источников снова различаются, судя по записям, найденным в развалинах Дели и рассеянным еще по дюжине столиц субконтинента. В этих местах – Джаунпур, Ахмадабад, Манду, Гулбарга, Читор, Виджая-нагар, Гкур и т. д. – правили многочисленные цари и султаны, которые после нашествия Тимура и ухода от власти Туглукидов утвердили свою власть над целыми районами – Авадх, Бенгалия, Гуджарат, Малва, Декан, Раджастхан и др.

В этих районах росли общественное единение и веротерпимость. В каждом из таких районов давно сформировались династии, местные, своеобразные экономики, собственный язык. Каждый был удобной заготовкой для образования государства, не важно под чьей властью, индусов или мусульман. Расположение и окружение тоже способствовали интеграции. Здесь могли найти свое место мусульманские султаны, изгнанные из своих краев, зачастую воевавшие с султаном Делийским или другими единоверцами. Точно так же индусы, запертые в пределах все расширявшейся мусульманской Индии, были вынуждены обзаводиться мусульманами-союзниками и даже идти служить в войска мусульман. Мыслям о законе Дхармы и о возрождении Индии отводилось все меньше места.

Мертворожденные государства

Ряд государств, возникших после распада Делийского султаната, мог служить примером значительного прогресса, произошедшего в могольской Индии. Но не стоит недооценивать и общие политические веяния XV – начала XVI века. В Европе в этот период появляются сильные, централизованные, по большей части самодержавные государства, заложившие основу европейской истории. В Индии происходило что-то похожее. Бенгалия, Гуджарат, Кашмир, Орисса, юг и некоторые части центральной Индии ковали свою территориальную, политическую и культурную идентичность. Ни один, даже самый ярый сторонник интеграции не рискнет назвать Шотландию или Нидерланды, не говоря уже о Франции или Испании, «региональным отклонением». А в Индии, имевшей опыт доминирующего положения на субконтиненте, оказалось возможным так назвать регионы, охваченные сепаратистским движением. Появившиеся в доколониальной Индии государства оказались мертворожденными, хотя важен и сам факт их появления.

В Декане из остатков владений Хильджи родились царство Бахманидов и, дальше на юге, Виджаянагар. Последний образовался в конце 30-х годов XIV века, царство Бахманидов десятью годами раньше. Цари Виджаянагара были индусами, считается, что они часто оказывались во главе сопротивления индусов исламизации полуострова. А вот Бахманиды были мусульманскими султанами и нередко воевали с Виджаянагаром. Конечно, это не вся правда, а может быть, просто красивая выдумка рьяных писателей более поздних времен.

Подозрения касаются легенд, в которых рассказывается о сомнительном происхождении обеих династий. Основатели династии Виджаянагар – два брата по имени Харихара и Букка, подданные царя Хойсалы или Какатии. В 1327 году братьев захватило мусульманское войско, их привезли в Дели. Там, как гласит легенда, они приняли ислам, а затем вернулись на юг в качестве подданных Мухаммеда бин Туглука. Позже, когда некий почтенный мудрец разглядел в них воплощения бога Вирупакши, им был прощен грех отступничества и подтверждено право основателей царства, опирающееся на исполнение Дхармы. Правда это или нет, но положение Виджаянагара было настолько шатким, что только божественное вмешательство и мифологическое сознание могли его утвердить.

Согласно Фериште, похожим образом деканские султаны-Бахманиды появились в результате неудачного альянса в Дели. Бахман-шах по имени Хасан, ставший первым Бахманидом, был некогда слугой делийского брахмана по имени Гунгу. Однажды ему повезло – вспахивая землю, он нашел клад золотых монет, и Гунгу, известный астролог, предсказал ему великое будущее и взял с него обещание не забывать своего временного покровителя. Вдохновленный добрым предсказанием и явной удачей, Хасан возглавил силы сопротивления в Декане. На службе Мухаммеда бин Туглука он быстро пошел в гору. Затем, еще в конце правления Мухаммеда, Гуджарат и Декан освободились из-под власти Дели. Из общего смятения Хасан, по выбору своих полководцев, вышел главой султаната – одного из осколков Деканского царства. Он воцарился в Даулатабаде под именем Бахман-шаха. Свое обещание брахману он сдержал и вскоре пригласил Гунгу на пост министра финансов нового царства.

Говоря по справедливости, трудно поверить, что история, рассказанная Фериштой, правдива. Считается, что Хасан по происхождению был афганцем, а мусульманин-афганец вряд ли станет служить брахману. К тому же Феришта наверняка не прав, полагая, что «Гунгу был первым брахманом, взявшим в услужение князя мусульманской веры»^{218}. Он еще добавляет, что в честь этого брахмана Хасан принял имя Гунгу как один из своих титулов, что оно «использовалось во всех официальных документах и было выбито на государственной печати до самого конца правления династии». Потом еще он заявляет, что имя «Бахман» представляет собой искаженное слово «брахман». Другие считают, что это имя взято в честь древнеперсидского царя Бахмана, потомками которого считали себя Бахманиды. Как бы там ни было, уверенность, с которой писал почтенный мусульманский историк, спустя сотню лет после ухода Бахманидов от власти, уже вызывает сомнения. В глазах делийских улемов правоверность дома Хасана (он же Гунгу Бахман-шах) стояла под вопросом.

Феришта рассказывает о том, что Бахманиды сперва почти непрерывно враждовали с большинством соседей, которые располагались на территории современного Андхра-Прадеша, и с царями Виджаянагара. Победой султанов-Бахманидов завершились войны с царем Виджаянагара Буккой, преемником своего брата Харихары. Затем с наследниками Букки – Харихарой II и Девараджами II и III. Войска султанов не раз грозили и самому Виджаянагару. Султаны тоже привозили из походов горы добычи и тоже истребляли невероятные количества язычников. Как подсчитали специалисты по изучению эпохи Бахманидов, «если суммировать число всех убитых мусульманами индусов, о которых говорится в индо-персидских летописях, то получится, что в Декане не осталось в живых ни одного индуса»^{219}. На самом деле не так уж много мусульман было «опьянено шербетом убийства», как полагает Феришта. Зато профессор Шервани считает, что если бы не постоянный приток из-за моря, мусульмане сами бы оказались под угрозой вымирания. Сведения о массовых обращениях в ислам появляются только в самом конце правления Бахманидов. Вероятно, потому, что Бахман-шах отвергал мысль о наложении на индусских подданных какой бы то ни было джизьи.

Интересно, что великий город Виджаянагар (в Хампи, Карнатака) хотя и регулярно подвергался угрозам нападения, но так ни разу и не был взят. Конечно, у него были отличные укрепления, что отмечалось путешественниками. Укрепления и обеспечивали его величие. Если верить Фериште, именно здесь, в войнах XIV–XV веков, впервые в Индии применили артиллерию. Пушками пользовались наемники, причем христианские наемники тоже дебютировали именно здесь. И если технология производства пороха появилась благодаря торговым связям со Средним Востоком и Средиземноморьем, то отливка пушек для индийских мастеров проблемы не составила вовсе.

Только с появлением огнестрельных орудий стало возможно разрушить укрепления Виджаянагара. Уничтожение города в задачу не входило. Также, несмотря на амбиции отдельных полководцев, страны критически оценивали возможность захвата территории противника. Другие воевавшие в то время стороны – Гуджарат и Малва, Малва и Бахманиды, Малва и раджпуты Читора – следовали этой тактике: после победы завоевание немедленно прекращалось. Захваченная победителем земля возвращалась побежденному, а победитель возмещал свои убытки, налагая на побежденного очередную дань.

Конфликты между «местными» царствами происходили не за власть в чужих владениях, а только чтобы пограбить и отметить границу. Между владениями Бахманидов и Виджаянагара лежала полоска земли, ограниченная реками Кришна и Тунгхабхадра. Ее называли Райчурским междуречьем. Чтобы править этим районом, Бахманиды поступили, как делали до них Раштракуты, – перенесли столицу из Даулатабада (возле Эллоры) в Гулбаргу, а затем в Бидар (возле Маньякхеты). Так была заложена основа для создания царства размером с весь полуостров. Потом Бахманиды, расширив свои владения, дошли до западного побережья, между ГЪдавари и Мадрасом, и важность Райчурского междуречья возросла еще больше. Феришта, подчеркивая стратегическое значение этих войн, пишет, что противники, несмотря на различия в вере, договорились прекратить бессмысленное избиение мирных жителей и пленных. Затем в конце 40-х годов XV века статус междуречья был утвержден, и военные действия между соседями прекратились. Взаимные претензии на западные порты, включая Гоа, сохранились, но как бы противники ни нападали один на другого, если требовалось, они тут же объединялись на борьбу с общим врагом.

В формировании национального государства очень важно определение границ. Похожий, только меньшего масштаба, конфликт случился у Бахманидов с северными соседями – с султанатом Малвы, и тоже за полоску приграничной земли. Когда конфликт уладили, на сей раз не в пользу Бахманидов, соседи продолжили дружественные отношения. Символы этого времени – скипетр, властно указующий на далекий клочок земли, и военная сила, спешащая его занять. Когда в 90-х годах Бахманидское царство внезапно ослабело под действием внутренних распрей, Виджаянагар воспользовался моментом и вновь заявил претензии на Райчурское междуречье. Но хотя Виджаянагар и считался самой сильной из стран Декана, вскоре обнаружилось, что сильный и удачно расположенный мусульманский сосед гораздо полезнее, чем мелкие и слабые султанаты, на которые распалось царство Бахманидов. Заря славы Виджаянагара оказалась недолгой.

Благодаря Никитину, который в 1470 году несколько месяцев провел в Бидаре и Гулбарге, мы можем составить представление о царстве Бахманидов в время его расцвета. Военную силу Никитин оценил в миллион человек пехоты и конницы. Это может быть преувеличением изумленного чужестранца, но первым свидетельством о пушках и пищалях пренебречь нельзя, как и упоминаниями невообразимого богатства, что выставлялось напоказ. Султан Шамсуддин Мухаммед, низкорослый юноша двадцати лет, и хорасанская (то есть афгано-персидская) знать выехали праздновать Байрам. Вот как описана эта процессия.

На султане кафтан весь яхонтами унизан, да шапка-шишак с огромным алмазом, да саадак золотой с яхонтами, да три сабли на нем все в золоте, да седло золотое, да сбруя золотая, все в золоте… Позади идет злой слон, весь в камку наряжен, людей отгоняет, большая железная цепь у него в хоботе, отгоняет ею коней и людей, чтоб к султану не подступали близко… А брат султана сидит на золотых носилках, над ним балдахин бархатный, а маковка – золотая с яхонтами, и несут его двадцать человек.

А Махмуд сидит на золотых же носилках, а балдахин над ним шелковый с золотой маковкой, и везут его четыре коня в золотой сбруе. Да около него людей великое множество, да перед ним певцы идут и плясунов много; и все с обнаженными мечами да саблями, со щитами, дротиками да копьями, с прямыми луками большими. И кони все в доспехах, с саадаками. А остальные люди нагие все, только повязка на бедрах, срам прикрыт.

Завершали шествие «триста слонов, наряженных в булатные доспехи с башенками, да и башенки окованы. В башенках по шесть человек в доспехах с пушками и пищалями, а на больших слонах по двенадцать человек. И на каждом слоне по два знамени больших, а к бивням привязаны большие мечи весом по кентарю, а на шее – огромные железные гири^{220}.

В представлении Никитина правитель, который так возвышается над всеми, мог быть только магометанским султаном Индии.

Ветер в воротах

Султаны Малвы и Гуджарата не уступали Бахманидам в блеске и роскоши. Гуджарат обрел независимость позже Виджаянагара и Малвы. Это случилось, когда его правитель из рода раджпутов, обращенный в ислам, отстоял суверенитет после вторжения Тимура в начале XV века. Примерно в то же время того же добился и правитель Малвы, Дилавар-хан Гури. Дилавар-хан происходил из тюрко-афганских Гуридов, но быстро нашел мирный подход к язычникам, выделяя землю под поселения раджпутов и утверждая совместное проживание мусульман и раджпутов. Султаны Гуджарата тоже, хотя и налагали джизью на неверных и опустошали их храмы, охотно женились на дочках раджпутских князей, привечали индийских умельцев и знатоков санскрита и приглашали индусов на высокие должности. Заметное место в обоих султанатах занимали джайны, которые сохранились в западной Индии, тогда как в других районах почти исчезли.

И Дилавар-хан в Малве (или Амид-шах, как он стал именоваться), и Ахмад-шах в Гуджарате (султан с 1411 года), приняв новый титул, основали новые столицы. Ислам предлагал мощные стимулы для урбанизации. Индийские мусульмане, как элитное меньшинство, сильно зависели от царской милости. Они собирались на общие молитвы, мечеть превращалась в центр городской жизни. Карта Индии заполнялась сотнями новых мусульманских городов – от Аллахабада до Файзабада, от Хайдарабада до Аурангабада. В Гуджарате выбор Ахмад-шаха пал на местечко на берегу реки Сабармати. Там он основал город Ахмадабад и хорошо его укрепил. Город быстро наполнился умелыми гуджаратскими мастерами. Место оказалось удобным для торговли из-за близости к Камбейскому заливу и к концу XVI века превратилось в один из самых крупных и преуспевающих городов Индии, как описывали его заезжие европейцы. Он и сейчас остается столицей Гуджарата, и в тесноте перенаселенного города ютятся многочисленные мечети, гробницы и арки гуджаратских султанов и их ражпутских цариц.

Очевидным подтверждением смешения народов в Гуджарате служит эклектический стиль архитектуры. Здесь сплетаются элементы и мотивы индуистской и джайнской традиций, но не так, как в делийской мечети Куббат аль-Ислам, которая объединила разрозненные храмы. Здесь соединение умышленно и гармонично. Гуджарат имеет такую мощную традицию храмостроения, как будто искусные каменщики перенесли свое умение в каноны ислама, поэтому михрабы и минареты столь затейливо украшены. Здесь нет таких клише могольского стиля, как узорчатая резьба джали или павильоны с куполом (чаттри). Между тем мечеть Джама-Масджид Ахмад-шаха считается «одной из самых эстетичных мечетей во всей Индии»^{221}.

Совсем не так выглядела новая столица Малвы. Словно бросая вызов сытому торговому городу гуджаратских султанов, Дилавар-хан и его преемники обосновались на обрывистых высотах Манду. От ближнего Дхара, когда-то столицы доброго царя Бходжи, они постарались подвести кольцо укреплений к и без того неприступным высотам над долиной Нармады. В то же время они украсили горные луга не только мечетями и гробницами, но и воздушными дворцами, гулкими дворами и лотосовыми прудами, которые любили раджпуты и последние из Моголов. Нигде нарушение канонов не лелеяли так бережно, как здесь, в Манду. Похожим примером нарушения мусульманской традиции строительства мечетей, дворцов и гробниц может служить только построенный в тот же период Ман Сингх, дворцовый комплекс в Гвалиоре.

Больше в Манду никаких столиц не строили. Разоренный в XVII веке, этот город и поныне считается одним из самых романтических мест Индии, а то и всего мира. Границы Малвы определялись не слишком четко, и жадные соседи-султаны нередко покушались на столицу. Однако весь XV век она стояла твердо, несмотря на многократные осады гуджаратскими войсками, набеги Бахманидов и раджпутов из Мевара. При султане Махмуде Хильджи (1431–1469) Малва перешла в наступление. Ее войска проникли глубоко на территорию Гуджарата, Декана и Раджастхана и даже подошли к Дели. А город Манду наслаждался щедрым потоком милостей. Если верить Фериште, наследник Махмуда был способен содержать гарем в 10 000 жен. Чтобы разместить их, появился «женский город», обитатели которого сформировали собственную администрацию и охрану, завели свои рынки и мастерские.

Как сложилась судьба первой феминистской республики. неизвестно. Но в начале XVI века столь долго хранимое равновесие между мусульманами и раджпутами было нарушено. Чтобы компенсировать перевес раджпутов, исполнявший обязанности султана отправил армию Гуджарата в Мевар, воевать с единоверцами. В 1518 году, а затем еще раз в 1531-м, гуджаратское войско штурмом взяло Манду, и падение города послужило началом гибели всего султаната.

Но если Малва оказалась неудачным опытом построения государства, то Гуджарат продолжал расти и укрепляться. Правление Махмуд-шаха оказалось необычайно долгим (1459–1511). За эти годы он завершил объединение страны. К счастью, среди бесчисленных Махмудов и Мухаммедов он запомнился в истории прозвищем – Бегара. Происхождение прозвища объясняют по-разному. Может быть, он получил его благодаря своим усам. Путешественники из Европы писали, что борода у шаха свисала ниже пояса, а длинные седые усы, похожие на рога буйвола (begara), загибались назад и заплетались в хвост на затылке. По другой версии прозвище связано с двумя захваченными им стратегически важными крепостями (гарх). Первой был Чампанер возле Бароды, восточный Гуджарат. Он стал вспомогательной столицей. Другая крепость – Гирнар в Саураштре. Могучая горная твердыня, где Ашока оставил свои знаменитые надписи, где сатрап Рудрадаман освоил заодно санскрит и оросительное земледелие. Махмуд Две Крепости фактически объединил материковый Гуджарат с полуостровной Саураштрой, создав мощную морскую державу с монополией на те порты западного побережья, которые обслуживали верхнюю Индию. Это государство процветало даже в XVII веке. Одолеть его смогли только объединенные усилия Моголов на суше и португальской артиллерии на море.

При отсутствии четких границ главным способом сохранить свои владения в Раджастхане были укрепления. Раджпуты Сесодии заново укрепили обширное плато Читор, превратив его в аналог Манду. Они восстановили старые укрепления, разрушенные Ала ад-дином Хильджи. Когда правил Рана или Махарана (другой вариант – Раджа или Махараджа) Кумбха (1433–1468), возникла еще одна твердыня с грозными стенами, увенчанными башнями – Кумбхалгарх. С этих двух высот клан Сесодия правил мелкими династиями раджастханских раджпутов и пытался распространить свою власть дальше, в Гуджарат и Малву. «Мевар уже на полпути к славе. Он празднует триумф и со скалы своей власти взирает на пленных врагов своей веры», – восклицал полковник Тоуд.

На другом краю Раджастхана раджа Джодха (правил в 1438–1489 гг.), раджпут из клана Ратхор. которого Кумбха использовал для защиты своего трона, основал собственную твердыню – Джодхпур. «Никогда не могли они объединиться, даже для своей защиты». Как писал полковник Тоуд, раджпуты никак не могли создать государство. Хотя позаботиться о себе они могли вполне. Известна похвальба клана Сесодия тем. что они никогда не подчинялись власти Моголов.

В Ориссе, Бенгалии и Авадхе можно проследить те же процессы уточнения границ и политической консолидации. В Авадхе султаны Джаунпура строили мечети в стиле Туглукидов и воевали с султанами Делийскими. В Ориссе раджи династии Сурьяванша строили храмы и воевали с раджами Андхры и Виджаянагара.

Удачливость и либеральность правителя, а также культура и язык часто оказывались важнее религии. В 1418 году в Бенгалии султаном стал индус. Для бенгальских улемов это было настоящим шоком, и они обратились за поддержкой к Джаунпуру. Султана Раджу Ганеша удалось свергнуть, но на трон взошел его сын, который, приняв ислам, поменял имя с Джада на Джелал ал-дин и правил под присмотром отца до 1431 года. Его преемник, Хусайн-шах Ала ад-дин (правил в 1493–1519 гг.), остался в истории как покровитель бенгальской науки. Он, хотя и был мусульманином и более того – арабом, воздал честь Чайтанье, предводителю вишнуитского движения бхакти. Индусы, в свою очередь, считали султана инкарнацией Кришны^{222}.

Но и терпимость Хусайна имела границы. Подобно султанам Малвы и Гуджарата, он повинен в разрушении храмов во время войны, главным образом во время нападения на Ориссу. Но храмы редко предназначались только для богослужений. Там хранились сокровища, политические указы, в которых владыки излагали свои амбиции, а часто храмы служили военными укреплениями. Так что их осквернение не всегда было вызвано фанатизмом.

В Кашмире, где в 1339 году воцарилась мусульманская династия, наличествовали иммиграция мусульман и обращение в ислам, нормальные отношения между индусами и мусульманами были прерваны в начале XV века. Был разрушен великий храм Мартанды (солнца), в этом злодеянии обвиняли главным образом жрецов-индусов. Впрочем, травля продлилась недолго. Султан Заин ал-Абидин, который правил полвека (1420–1470), прекратил дискриминацию и, развивая науки и новые технологии производства, превратил свои гималайские владения в стабильное, преуспевающее государство. Появились оросительные каналы, власть Кашмира восстановилась в Ладакхе и Балтистане. Кашмир, так долго ожидавший этого события, стал независимым и установил естественную границу Индии.

В соседнем Пенджабе все случилось иначе. Там попытка построить национальное государство не удалась. Монгольские потомки Тимура продолжали посягать на эти земли, которые полководец покорил по пути в Дели в 1398 году. Афганские авантюристы толпами рыскали по Пенджабу. В конце XV века афганские Лоди несколько раз пытались управлять Пенджабом из Дели, но у них было столько соперников, что наместник в Пенджабе находился в положении почти независимого правителя. Между соблазнами Индии и ее незащищенной северо-западной границей больше не было такой преграды, как упрямая династия Шахи. Не нашлось и великого воина, подобного Ранджиту Сингху, чтобы подчинить Пенджаб. Распахнутые ворота Индии раскачивались на ветру.

Глава 13

СОЗДАНИЕ ИМПЕРИИ МОГОЛОВ

1500–1605 гг.

Появление Бабура в Индии

5 июля 1505 года город Агра содрогнулся от сильного землетрясения. Феришта писал, что «столь жестоких землетрясений в Индии прежде не бывало… Жилые дома сровнялись с землей, похоронив под обломками тысячи человек»^{223}. Выжившие сочли бедствие дурным знамением. Сикандер Лоди, второй из трех султанов Делийских этой династии, всего лишь год назад отпраздновал возвращение прежних владений султаната. Агру он собирался сделать второй столицей. Раньше это был неприметный городок, но Лоди решил подчинить народы, жившие к югу от Джамны. Город был перепланирован и окружен мощной крепостной стеной. В это время был заложен «фундамент современной Агры»^{224}.

Почти сразу после постройки стены были разрушены землетрясением, но это не остановило Сикандера Лоди. Он продолжил строить новую столицу и громить ближайших соперников-раджпутов. Среди последних оказался раджа Ман Сингх из Гвалиора. Подвластная ему крепость Нарвар пала. Но перед отвесными скалами самого Гвалиора, его отлично защищенной крепостью-дворцом войско Лоди, не имевшее пушек, оказалось бессильным. Осада Гвалиора длилась несколько лет и стоила невероятных затрат. Вдобавок о неудаче Лоди узнал новый правитель Кабула, молодой и заносчивый.

Захир ад-дин Мухаммед по прозвищу Бабур (Тигр) уже проявлял интерес к тому, как идут дела в растревоженном Пенджабе, который формально находился под властью Лоди и граничил с афганскими владениями Бабура. В 1505 году – как раз в год землетрясения – он совершил первую вылазку через границу. Это было еще одно знамение, которое Лоди оставил без внимания. Бабур сделал свои выводы. Как пишет биограф, «Сикандер Лоди, воюя с Томарами (то есть гвалиорскими раджпутами), преступно пренебрегал северо-западной границей с Пенджабом»^{225}.

Положение дел усугублялось тем, что Лоди враждовали и между собой. Предприняв в течение двадцати лет пять вторжений, Бабур сумел свергнуть наследника Сикандера и, взяв Дели и Агру, провозгласил в Индии могольскую империю, или империю Великих Моголов, как ее принято называть. Она продержится два века и охватит большую часть субконтинента. С помощью Бабура – первого из Великих Моголов – лоскутная история индийского субконтинента начала формироваться в монолитную историю Индии.