Текст книги "История Индии"

Автор книги: Джон Кей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 43 страниц)

Завоевания и захват земель со временем приносят несомненный доход, но сами по себе они затратны. Пиршество британских побед прерывалось периодами экономии, когда участники застолья отодвигали тарелки, вставали и заявляли, что уже, пожалуй, достаточно. Такие перерывы делались в основном для оценки силовых решений в отношении новых территорий и пересмотра, обычно в сторону ужесточения, финансовых требований, так называемых платежных соглашений. Действие этих соглашений на экономику сельскохозяйственной Индии оказалось весьма значительным. Здесь можно отметить, что порядок и стабильность, которые неизбежно приносило британское правление, стоили недешево. В этом смысле термин «Pax Britannica» (британский мир) логичнее переделать в «Тах Britannica» (британский налог).

Конечно, Pax Britannica не сулил устойчивый мир ни Индии, ни другим британским владениям. Чтобы увеличить доход с земель, приходилось защищать границы. Разоренные поселения жителей лесов и гор исключались из облагаемых налогом зон, а зоны эти требовалось распространить до самых дальних гор, лесов и болот. В том, что с началом века приступили к массовой вырубке лесов субконтинента^{331}, «британский топор» сыграл роль не меньшую, чем «британский налог» в разорении сельскохозяйственной экономики колониальной Индии. Экономической политике империи сопутствовали вооруженные конфликты по внешним политическим границам и по внутренним экологическим. За период, который признан временем Pax Britannica, – от наполеоновских войн до Первой мировой войны – не было ни года, чтобы британские вооруженные силы не оказались вовлечены в какой-либо конфликт.

В этой печальной статистике видное место занимает Индия. Непосредственно перед тем, что генерал-губернатор изволил назвать усмирением 1818 года (Третья англо-маратхская война), британский корпус из Индии вторгся в Индонезию и Непал. В Индонезии делами заправляли Нидерланды, под властью Наполеона оказался остров Ява, а главный султан острова «имел дерзость осквернить» дальнюю Айодхью, то есть Джакарту. Томас Стэнфорд Раффлз, назначенный генерал-губернатором острова, назвал Яву ост-индской Бенгалией. Его очень обрадовали обнаруженные на Яве древние надписи и памятники индийской культуры. Он решил, что Ява может стать отличным плацдармом для создания еще одной Британской Индии. Но вышло иначе. После Ватерлоо Яву вернули голландцам, и Раффлз отправился на другой плацдарм в Юго-Восточной Азии, а именно в Сингапур.

Британо-гуркхская война с Непалом (1814–1816) прошла менее ожесточенно, но принесла Британии горные районы, которые ныне находятся в штате Химачал-Прадеш и на северо-западе Уттар-Прадеша. В отличие от Явы, эти районы Британия удержала, и хотя доходы с них оказались ничтожными, британцы быстро оценили привлекательность дальних Гималаев. В 20-х и 30-х годах XIX века там были основаны отличные «горные станции», такие как Наинитал, Муссури, Дехрадун и, конечно, Симла. Один из лучших военных историков назвал эти поселения колыбелью политического безумия, охватившего весь Индостан^{332}.

Продолжая историю конфликта, через шесть лет после «усмирения», из-за вторжений бирманцев в Ассам началась Первая бирманская война. Возвращаясь из похода, армия завернула в Рантун. Ассам присоединили по частям с 1826 по 1838 год. В это время британские войска подавляли мелкие восстания в долине Брахмапутры и совершили поход в горы Кхаси. В то же время, в 1825–1826 годах, вторично пришлось осаждать, а затем брать штурмом джатскую крепость Бхаратпур возле Агры. В 1830–1833 годах народы Ориссы бунтовали беспрерывно. В 1830 году потребовалось новая военная операция в Майсуре, чтобы дать отпор правительству махараджи Вадияра. В 1834 году последовало вторжение в горы Курга, которое закончилось присоединением этой области на юго-западе Карнатаки. И все это, нужно заметить, уместилось в 20 лет, которые принято считать периодом мира и консолидации.

Если обернуться назад, может действительно так показаться. Кампании 30-х годов выглядят жалкими потугами в сравнении с войнами 40-х, не говоря уже о горнилах 50-х. Все войны 40-х годов разгорелись на северо-западе субконтинента. Земли, которые впоследствии отошли к Республике Индия, находились под прямым или косвенным управлением Британии. Теперь настала очередь земель, впоследствии отошедших к Пакистану.

Когда Ранджит Сингх – сикхский раджа Лахора – был после Второй маратхской войны отстранен от управления сикхскими княжествами на реке Сатледж, британская экспансия перехлестнула водораздел между Гангом и Индом и достигла сегодняшней индо-пакистанской границы. Это случилось в 1809 году, пиршество завоевания северо-запада продолжилось через поколение. К 40-м годам XIX века британская власть в Бенгалии насчитывала уже 90 лет, в Майсуре – 50. Пенджаб, Синд, Кашмир и Пограничье вряд ли можно назвать запоздалой находкой, поскольку Уэллсли «положил глаз» на Пенджаб еще на рубеже столетия. Но его опыт колониального управления в то время был куда менее богатым и, пожалуй, гораздо менее болезненным. Если вспомнить алчность Клайва в Бенгалии в первые годы британской власти, вспомнить, как Ост-Индская компания и сипаи сражались за наследие Великих Моголов, вспомнить военные и религиозные предательства во время вспышек насилия 1857 года– станет понятно, что у народов северо-запада сложилось не лучшее мнение о британском владычестве.

Они вовсе не собирались терпеть англичан или сотрудничать с ними. Но за долгую историю этих краев слишком часто через них прокатывались волны завоевателей и мигрирующих народов. И местные, в большинстве своем мусульмане, к XIX веку стали относиться к подобным явлениям прагматично. На северо-западе сикхи, как и мусульмане, легко приняли условия колониального правления. В отличие от многих индусских народов остальной Индии, они даже предпочли подписать мирный договор. Правда, в 40-х годах этого еще не произошло. Если большая часть того, что ныне называется Индией, очутилась под властью Британии посредством договоров или аннексий, то большая часть того, что ныне называется Пакистаном, была просто завоевана. Сражения здесь проходили чаще, потери были тяжелее. Северо-западный придаток британских владений достался завоевателям самой кровавой и самой сомнительной ценой.

В безумном порыве коммерческих амбиций и стратегической паранойи британские власти в 1830 году поручили генерал-губернатору лорду Уильяму Бентинку открыть на реке Инд пароходную навигацию и в то же время избавить Британскую Индию от угрозы со стороны царской России, осуществлявшей экспансию в Среднюю Азию. Несколько миссий отправились вверх по реке и в глубь материка, в Пенджаб, Афганистан и ханства Средней Азии. Писались многочисленные отчеты, публиковались красочные рассказы, предъявлялись новые «географические открытия». Осторожные умы предупреждали, что Инд уже давно «открыт», насколько позволяет его непостоянная глубина и блуждающие грязевые отмели, а говорить о русском вторжении несколько преждевременно. Они заявляли, что набеги скорее усилят враждебность местного населения. Но близкий Афганистан дразнил фантазии бюрократов и амбиции штабных генералов.

В то же время концепции Афганистана как отдельной и независимой политической единицы, а не просто буферной зоны на индо-персидской границе, недоставало твердости. С одной стороны, Кабул в самом деле был пограничной провинцией Великих Моголов. Но большая часть того, что стало Афганистаном, обычно находилась под властью персов или узбеков. Еще недавно изменчивое царство Ахмад-шаха Абдали опиралось на завоевания в Индии и все равно не продержалось долго. К 1814 году внуки шаха, один из которых уже был ослеплен, бежали из Афганистана. Сперва они закрепились в сикхском княжестве в Лахоре. Там, стараниями главным образом шаха Шуджи (зрячего), Ранджит Сингх заполучил алмаз Кохинур в обмен на защиту и покровительство. Драгоценный камень сыграл роль отнюдь не семейного проклятия, а скорее, спасительного талисмана. В 1833 году Ранджит Сингх вместе с британцами помогал шаху Шудже вернуть царство. Но попытка оказалась неудачной. Вскоре в Кабуле обосновался Дост Мухаммед, глава соседнего пуштунского клана.

Другое британское посольство в Кабуле в 1837 году хорошо отзывалось о Дост Мухаммеде. Британцы поспешили поддержать его в претензиях на Пешавар, вскоре отнятый у афганцев Ранджит Сингха. Предполагалось, что взамен Дост Мухаммед станет союзником британцев против Персии и России. Британцы очень старались, поскольку до них дошли сведения о том, что в Кабул явился русский посланник, предложивший Дост Мухаммеду от имени своего повелителя поддержку против Ранджит Сингха, если англичане это сделать откажутся.

Отчет об этих событиях кружок «безумных политиков» свалил на лорда Окленда – самого нерешительного из генерал-губернаторов – в его летней резиденции в Симле в 1838 году. Предположение о том, что Дост Мухаммед может заручиться поддержкой русских, подкреплялось «необоснованными претензиями» и «возрастающими амбициями, губительными для мира на границе с Индией». В великой спешке был заключен союз с Ранджит Сингхом и изгнанным шахом Шуджой. Дост Мухаммеда следовало сместить. На его место должен был сесть шах Шуджа. Для верности был организован еще и британский корпус, которому заодно поручили собрать контрибуцию с сикхов и афганцев. Эта «Индская армия» насчитывала около 20 000 человек, и примерно вдвое больше невоенных обеспечивали ее продвижение. В начале 1839 года они прошли 1500 км по испещренной оазисами пустыне, опустошили местные поля, прежде чем вскарабкаться в горы, в Боланский проход, откуда почти никто из них не вернулся.

Первая афганская война считается самым крупным поражением британцев на Востоке вплоть до самой Второй мировой, когда японцы, ровно через сто лет, высадились в Малайе и захватили Сингапур. И в обеих этих войнах большую часть солдат и большую часть погибших составляли индийцы, а не британцы. Человеческая трагедия Индии скрыта под грудой имперской спеси Британии. Даже те сипаи, которым посчастливилось пережить поход на Кабул, вернувшись в Индию, часто становились изгоями. «Это убивает меня!» – восклицал Сита Рам. сипай-брахман, который попал в плен, а затем бежал в Индию и был представлен как «надежный свидетель событий»^{333}. В Афганистане Сита Рам был рабом, большинство его товарищей насильно обратили в ислам, они потеряли свой кастовый статус, нарушив запрет покидать Индию. Выжившие подверглись такому остракизму, что «я почти жалел, что не остался в Кабуле, где ко мне были не столь беспощадны»^{334}. Та же предвзятость по отношению ко всему «заморскому» привела к небольшому мятежу во время Бирманской войны. Но в Афганистане ущемленное кастовое сознание не исцелилось бальзамом побед, восстановление статуса не было оплачено новыми завоеваниями. Служба в войсках Ост-Индской компании вдруг перестала быть престижной. Преданность делу компании стали проявлять реже, зато больше внимания уделялось условиям службы.

Хуже того, в запруженных телами теснинах реки Кабул красные от крови воды смыли миф о непобедимости солдат Компании, дисциплине армии и храбрости офицеров. Скорое новое вторжение и тяжкие карательные меры до некоторой степени восстановили бы британскую гордость, но, поскольку страна была опустошена до крайности, вставал вопрос о политической мудрости или, вернее говоря, о безумии «глиняных идолов» из Симлы и Калькутты, отдававших подобные приказы.

Завоевание и присоединение Синда в 1843 году – побочный результат нового вторжения в Афганистан – этих сомнений не рассеяло. Генерал-майор сэр Чарльз Нейпир мудро заметил: «У нас нет права захватывать Синд». Но даже он «втравливал» (его собственное слово) жителей Синда во враждебные действия, а затем со всей возможной грубостью проводил то, что называл «дозой очень выгодного, полезного, человечного жульничества». Он пачками нарушал договоры, заключенные им же самим с эмирами Синда. В Британии его методы повсеместно осуждали. Существует история о том, как Нейпир отправил известие о своей победе с помощью одной из самых коротких телеграмм: «Синдство совершено». На самом деле, такой заголовок напечатал английский юмористический журнал «Панч», поскольку Нейпир действительно совершил настоящее свинство, расположив к себе эмиров, а потом отняв у них владения. В Англии по этому поводу поднялась буря критики^{335}. Впоследствии Синд, хотя в Карачи и построили морской порт, не мог обеспечить доходов, на которые рассчитывал Нейпир. Хуже того, людям наподобие сипая Ситы Рама он доставил новые огорчения, поскольку большая часть Синда находилась за Индом и служба в его гарнизонах грозила проклятием – потерей касты. А компенсация за «заморскую» службу уже не полагалась, поскольку теперь это была британская территория. Неудивительно, что в бенгальских отрядах, отправленных в Синд, то и дело вспыхивали мятежи.

Маунтстюарт Элфинстон, возглавивший первое британское посольство в Афганистане в 1809 году, затем последний британский резидент при дворе пешвы в 1816-м, еще позже написавший превосходный труд по истории Индии, сравнивал поведение британцев в Синде после афганского похода с драчуном, которого на улице поколотили и он идет домой бить жену. Но если Британия – драчун, Синд – его несчастная жена, а Афганистан – улица, то хозяин улицы – Лахор. Чтобы не злить Ранджит Сингха, Дост Мухаммеда рисовали злобным врагом. Чтобы не пересекать сикхское царство в Пенджабе, «Индская армия» совершила тяжелый переход через Афганистан. Чтобы не допустить синдо-сикхского союза, пришлось сместить эмиров. Совершалось неслыханное – британцы ходили на цыпочках вокруг индийского правителя. Ранджит Сингх для прибоя британских завоеваний оказался утесом пенджабского гранита.

Подписав в Амритсаре договор о ненападении с британцами в 1809 году, Ранджит создал царство, скорее даже империю, которую один из путешественников описал как самое чудесное место на земле^{336}. Объединив Пенджаб, он достиг удивительных успехов в примирении мусульман, индусов и сикхов. Затем «раджа Лахора» заявил права на Мултан и Пешавар, завоевал большую часть горных княжеств Пенджаба и занял Кашмир. В 1836 году один из его вассалов, принадлежавший к народу догров, пересек соседний Ладакх по западной оконечности Тибетского плоскогорья. Оттуда в 1840 году, являя редкий пример агрессивности индийцев за пределами родины, Зоравар Сингх, генерал догров, фактически вошел в самый Тибет. Подобно действиям «Индской армии» и почти в то же время, этот поход сперва имел успех, затем окончился сокрушительным поражением. В разгар зимы на высоте 5000 метров над уровнем моря 6000 обмороженных догров столкнулись с китайским воинством, вдвое более многочисленным и гораздо лучше одетым. В тот трагический день «большая половина войска не могла удержать в руках оружия». Кто мог бежать – бежал. Китайцы не стали утруждать себя погоней, «зная, что безжалостная стужа не отпустит никого»^{337}.

Конечно, это были незначительное поражение и незначительная стужа, по сравнению с разгромом наполеоновской армии в России тридцатью годами ранее. Неудача в Тибете вряд ли сказалась на боевом духе армии в Лахоре, и, подобно давно забытому Канишке, повелитель сикхов все-таки шагнул в Гималаи. Как современники и могущественные противники Британии, Ранджит и Бонапарт напрашиваются на сравнение. Французский путешественник назвал безобразного сикха маленьким Наполеоном. Британцы вторили ему, признавая обоих военными гениями. Более того, «сикхская монархия была наполеоновской по своему внезапному возвышению, блестящему успеху и полному разрушению»^{338}. Сравнение особенно уместно из-за той готовности, с которой Ранджит пользовался услугами бывших наполеоновских офицеров. Ему служили генералы Авитабиле и Вентура, полковники Кур и Аллар и целая группа офицеров, сменивших пехоту и артиллерию на сипайскую армию Ост-Индской компании. «По выправке, оружию, организации, тактике, обмундированию, системе оплаты, устройству лагеря, порядку следования регулярные части сикхской армии сильно напоминают армию своих противников (британцев). В самом деле, в бою отличить сипая в алом мундире от сикха в алом мундире можно только по цвету пояса»^{339}. Это была пенджабская армия с сикхским ядром. «Наряду с мусульманами, индусами-дограми, джатами и раджпутами больше половины сикхской армии составляли… сикхи, и их число достигало 50 000 человек»^{340}. Среди государственных советников и высших чинов тоже преобладали сикхи. В государстве Ранджита, особенно в армии, религия сикхов служила средством достижения такого самоосознания и единства цели, какое было характерно для структур Ост-Индской компании и делало влияние Британии столь значительным.

Трезво оценивая возможности друг друга, Лахор и Калькутта старались избегать прямых столкновений. К удовольствию британцев, Ранджит восхищался их методами управления. К удовольствию Ранджита, удачливые генерал-губернаторы спешили принести ему дань уважения и свои заверения в безопасности границ. Но в 1839 году, едва совместное афганское предприятие сдвинулось с мертвой точки, Ранджит умер. При жизни он осчастливил многих жен и еще больше других женщин, так что без наследников он не остался. Но его правление было столь единоличным, а власть столь абсолютной, что в государстве не имелось даже институтов передачи власти и утверждения наследника. Когда двор раскололся на враждебные фракции, каждая из которых стояла за своего кандидата, власть вернулась в первоначальную среду – в армию. В 1843 году, когда был убит уже второй со времени смерти Ранджита махараджа, началось настоящее кровопролитие. Не секрет, что британцы готовились к вторжению и, конечно, готовы были воспользоваться хаосом. Отправка 32 000 солдат на судах по Сатледжу, якобы для защиты сикхских княжеств от беспорядков, выглядела вызывающе. Сикхская армия надеялась только на себя, а претенденты на трон ожидали поддержки извне, в том числе от британцев, скорее всех готовых вступиться за нужного кандидата. Неизбежное столкновение произошло в конце 1845 года, когда с востока подошла еще одна британская армия. Сикхское войско перешло Сатледж ей навстречу.

Первая сикхская война началась с двух ожесточенных сражений вблизи Фирузпура. Британцы балансировали от поражения до победы дорогой ценой, чему способствовал один из сикхских предателей-придворных с собственной армией, которая в 1846 году использовалась при Аливале и Собраоне. Во втором случае потери сикхов составили 10 000 человек, а у британцев полегли 2400. Заманчивому, но затратному штурму Лахора британцы предпочли подписание мира на условиях выплаты контрибуции, частичной аннексии, сокращения сикхской армии и других мер безопасности.

Аннексия включала часть Пенджаба, так что граница британских владений отодвигалась от Сатледжа до реки Биас. Вдобавок взамен части контрибуции Британия занимала Кашмир со всем горным краем между Биасом и Индом. Затруднившись удерживать власть над столь обширным регионом, британцы продали его Гуляб Сингху, радже Джамму из народа догров, бывшему даннику Ранджита. Потеряв повелителя во время недавних беспорядков и став посредником на мирных переговорах в Лахоре, Гуляб Сингх сменил сикхских сеньоров на британских.

Так образовалось княжество Джамму и Кашмир, которым потомки Гуляб Сингха будут владеть на правах махараджей до 1947 года. Продажу целого индийского государства за три четверти миллиона фунтов резко критиковали, особенно когда стало очевидно его исключительное стратегическое значение для Британской Индии. Но особенность индусского правления в Пенджабе, среди мусульманских государств, осталась незамеченной. Чаще всего мусульмане управляли индусским населением, как в Авадхе, Хайдарабаде и много где еще. Не было причин думать, что власть индусов над мусульманами таит в себе взрывоопасный потенциал. Так считали целое столетие, на протяжении которого Кашмир наслаждался миром и процветанием, какое редко встречалось под властью сикхов или афганцев.

Как победа Корнуоллиса над Типу в Третьей майсурской войне оказалась лишь прелюдией к «охоте на тигров» Уэллсли в Четвертой, так и за Первой сикхской войной вскоре последовала Вторая. Обстоятельства, однако, изменились. После Первой сикхской войны часть британских войск, британский резидент и самые активные его помощники, оставленные в Пенджабе для образования совета регентов и управления им, действовали от имени нового махараджи Дхалип Сингха. Считалось, что только так может сикхский двор устоять против мятежников в армии, не говоря уже о других, менее дисциплинированных войсках.

В этом случае британское присутствие расценили как оккупационное, и начались беспорядки. Однако британцы продолжали придерживаться своего курса. В 1848 году гарнизон махараджи в южной части Мултана взбунтовался. Были убиты двое англичан, некстати там оказавшиеся. Сообщение о подходе крупных британских войск на ситуацию не повлияло. Но в 1848 году в Индии появился новый генерал-губернатор. Это был лорд Дальхузи, модернизатор и властный трудоголик, не скрывавший, что Индия должна служить расширению британского влияния, несмотря ни на какие протесты. Мултанский мятеж как раз был одним из таких протестов. Если быстро его подавить, это послужит укреплению существующего режима. Если оставить без внимания, он расползется на весь Пенджаб. Тут же значительные силы были сосредоточены вдоль сикхской границы, готовые к полномасштабному вторжению, если таковое потребуется. За вторжением должна была последовать аннексия.

Так и случилось. За четыре месяца мятеж распространился по всему Пенджабу Мятежники призывали на помощь афганцев. Положение войск и чиновников, уже находившихся в Пенджабе, стало опасным – мог случиться второй Кабул. И снова возле Фирузпура крупная британская армия перешла Сатледж, затем Рави и Чинаб. В начале 1849 года сражение при Чилианвале, на реке Джелум было объявлено сикхами победой. Хотя британцы считали иначе, они потеряли в этом бою 3000 человек, больше, чем при Полируре, самом тяжелом поражении войск Ост-Индской компании на субконтиненте. Отыгрались они через месяц, в битве за Гуджарат. Британцы принудили сдаться армию сикхов, что дало Дальхузи повод для аннексии. «29 марта 1849 года махараджа Дхалип Сингх в последний раз в жизни провел прием, на котором латинскими буквами подписал документ об аннексии и стал британским пленником. «Покров величия», поднятый махараджей Ранджит Сингхом, канул в прошлое»^{341}.

Одно из условий Лахорского соглашения касалось «драгоценного камня, именуемого Кохинур, который взят у шаха Шуджи аль-Мулька махараджей Ранджит Сингхом. Сей камень махараджа Лахора должен отдать королеве Английской». Этот камень потерял Джон Лоуренс, член британского триумвирата, взявшего власть над Пенджабом. Позже алмаз был найден его слугой и вверен Дальхузи, который лично отвез камень из Лахора в Бомбей. «Он был зашит и еще раз зашит в пояс, обернутый вокруг моей талии. Один конец пояса цепью я пристегнул к шее. Я не расставался с поясом ни днем ни ночью»^{342}. Алмаз не произвел впечатления на королеву Викторию, но она в 1850 году забрала добычу в Букингемский дворец.

Реформа и реакция

Ахалиабхаи Холкар, «царица-философ» Малвы, стала проницательным очевидцем крупных политических событий. В письме к пешве в 1772 году она предостерегала от отношений с британцами и сравнивала их объятья с медвежьими.

Иные твари, вроде тигров, могут быть убиты силой или хитростью, но убить медведя очень трудно. Он умрет лишь от прямого удара в морду. Иначе, застигнутый в своей силе, он защекочет добычу насмерть. Англичане действуют так же. По этой причине победить их трудно.

Иные враги проявляют свои намерения, порицая чью-либо семью или веру, разоряя деревни и разрушая города. Британцы, столь сдержанные на язык и столь выученные в поле, совсем не таковы. Их вражда может выглядеть как дружба, а война – как любезность. Против такого поведения трудно найти средство^{343}.

«Иные твари», о которых писала Ахалиабхаи, несомненно означали афганцев и мусульман вообще. Мусульманские завоеватели в своих намерениях были откровеннее британцев. В контексте исламского триумфализма изгнание неверных и разрушение языческих храмов считалось благодеянием. А если, из-за политики или сочувствия, им пренебрегали, мусульманские историки всегда рады были приписать правителю благородство. От исламского правителя ожидали соблюдения исторических, летописных канонов.

С другой стороны, британцы имели обыкновение осуждать агрессию. Они казались непривычно свободными от религиозного фанатизма и династических амбиций. Их уважение к индусским и мусульманским традициям было похвальным, уважение к существовавшим институтам власти положительно приветствовалось. «Щекотливые» в вопросах покровительства, индийские правители готовы были терпеть невосполнимую потерю власти, если она давала возможность повысить престиж. Из путаной индийской иерархии начала выкристаллизовываться более стройная система княжеских титулов и званий. Раи и раджи были рады найти свое место в этой системе. Некоторые раджи, такие как предводители раджпутов и маратхов, стали махараджами. Среди мусульман, в индо-афганской династии Бхопалов прижились титулы вроде набоба или, в женском варианте, бегумы. Самый знаменитый из вождей пиндари взял титул набоба Тонка. В Майсуре молодой Вадияр получил царственное имя Кришнадева Рая III, обеспечив духовную связь с первым Кришнадевой, который из Виджаянагара гордо правил большей частью полуострова.

Хотя все перемены диктовались политическим расчетом, этот расчет не был циничен. Сотрудники Ост-Индской компании делали многое для сохранения туземной культуры, они были заинтересованы в том, чтобы индийцы знали свою историю. Пытливые и любознательные умы умели оторваться от круговорота купли-продажи и подсчета прибыли. Они обращались к таким предметам, как овладение языками и литературой Индии, восстановление ее истории, составление карт, классификация флоры и фауны. Эти «ориенталисты» обладали настоящим чувством чудесного. Их исследования были не просто пробой сил, попыткой осознать Индию. Источники сведений, чаще всего брахманы и джайны, разжигали интерес иностранцев и пользовались их покровительством. Из «открытий» таких исследователей, как сэр Уильям Джонс и Джеймс Принсеп, многие образованные индийцы узнавали о своей неординарности, о причинах гордиться прошлым. Неру стал одним из первых националистов, выразивших Джонсу и другим европейским ученым глубокую признательность^{344}. Не последнюю роль в этих научных достижениях сыграли усилия Уоррена Гастингса, основавшего в 1784 году Бенгальское Азиатское общество, которое под председательством Джонса стало центром сбора научных сведений об Индии. Гастингс, как и Джонс, интересовался индийскими древностями, глубокое впечатление произвела на него та часть священных текстов, с которой он сумел ознакомиться. Он надеялся, что вооруженный подобными знаниями крестьянин сможет управлять Индией согласно своим обычаям и благодаря им сделает это лучше, чем кто бы то ни был.

Такой идеализм характеризовал эпоху Гастингса, на рубеже веков он породил поколение ученых-администраторов. Такие люди, как Колин Маккензи и Томас Манро на юге, Джон Малькольм в центральной Индии, Маунтстюарт Элфинстон и его помощник Джеймс Гфант Дафф в Махараштре и Джеймс Тоуд в Раджастхане, занимавшие важные военные или политические должности, внесли огромный вклад в изучение истории и географии этих областей. Неудивительно, что их наука временами превращалась в активное покровительство народам и династиям, которые они изучали, а порой история становилась веским аргументом в пользу британского вторжения. Конечно, поводом могло служить все, что угодно, но редкие индийские документы подходили для этого лучше, чем истории избиения индийцев мусульманскими завоевателями, описанные в мусульманских же летописях.

Малькольм, на основании опыта, приобретенного им в 20-х годах, отметил «всеобщее мнение местных жителей о нашем превосходстве в вере, мудрости, силе, по сравнению с их собственными правителями». Верное или нет, это замечание, подкрепленное наблюдениями других, оказало вдохновляющее действие. Встречаясь с другим, менее лестным убеждением, он рассуждал о прекрасном идеале, на котором основано мнение индийцев.

Немалое впечатление производит то внимание, с которым мы относимся к их обычаям, учреждениям и обрядам – с терпением и добротой, с которыми мы преподносим им сами себя. Любым действием, оскорбляющим их веру или суеверия, можно испортить это впечатление. Любым проявлением презрения или пренебрежения к их общинам или отдельным личностям, любой грубостью завоевателя, забывшего о тех принципах, на которых основана эта великая империя, которые одни только ее хранят^{345}.

Томас Манро более легко относился к реальностям британского правления в далеких поселениях вокруг Мадраса. Он не предавался самодовольному патернализму. Верно, что некоторые завоеватели обращаются с индийцами грубо и жестоко. «Но никто не обращается с ними с таким презрением, как мы, никто не клеймит их, как народ, недостойный доверия, не знающий чести, годный лишь на то, с чем мы без них не справимся». Правосудие и управление следует передать в их руки, потому что (как он писал директорам Ост-Индской компании):

Ваше правление им чуждо и никогда не станет популярным. Вам есть что предложить вашим подданным, но вы не можете смотреть на это иначе, как на раздачу милостыни… Вместо этого следует развивать местную систему, использовать ее на пользу местных жителей, а не против них. Когда, с течением времени, ваши подданные смогут создать собственное действенное правительство, заслуженная слава и чувство исполненного долга будут наградой за ваши усилия^{346}.

Такие покровительственные или пессимистические заявления начала XIX века стали, однако, неприемлемы в середине столетия. Изменилось британское представление о дееспособном правительстве. «Всеобщее мнение местных жителей» больше в расчет не принималось. Возможность «развивать местную систему» канула в небытие навеки. А мысли «ориенталистов» о том, что управление губительно для индийских традиций, потускнели благодаря жадности набобов, укрылись за холодной утилитарной логикой и подточились свободой торговли, которую поощряла церковь.

Торговое лобби настаивало на том, что экономику Индии следует открыть для внешних инвестиций и иностранных предприятий, бросая вызов монополии, на которой держалась Ост-Индская компания. Компания стала предметом пристального контроля со стороны правительства с конца 70-х годов и прямого управления со стороны Бюро контроля с 1785 года. Она утратила политическую независимость и большинство покровителей. Ее коммерческие интересы были разодраны в клочья во имя свободной торговли. Правительство, в интересах мануфактур, мечтавших получать новые прибыли на индийском рынке, и британских торговых домов Азии, желавших торговать индийской продукцией, периодически меняло содержание королевских хартий, урезая коммерческие привилегии. Все больше разоряясь, как это было в Майсуре и в государстве маратхов, Компания в 1793 году была вынуждена пойти на уступки, отказаться от монополии на торговлю с Индией в 1813-м и от еще более выгодной монополии на торговлю с Китаем в 1833 году.