Текст книги "Нейтрал: падение (СИ)"

Автор книги: Джексон Эм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 33 страниц)

Глава 14

Разоблачение

– И у меня была когда-то неземная любовь. Женщина, с которой, по воле судьбы, мы не могли быть вместе. Ничего подобного я больше никогда не чувствовал. Ты мне ее очень напоминаешь. Повадками, жаждой жизни, тихой печалью, мужественностью в женском теле, глубиной чувств, взгляда, необычайной взрослостью и спокойствием, дивной красотой, – Аделард выдохнул.– Как хотел бы я все вернуть! Но человеку часто приходится смиряться, что что-то прошло и останется лишь в воспоминаниях. И он должен быть чрезвычайно благодарен и тому, что вообще эти воспоминания есть. Что такое вообще с ним происходило, что он был, такой момент.

Аделард провел своим взглядом по всей Мартине, пытаясь запомнить ее такой, какой она была сейчас, запечатлеть это в памяти, чтобы никто и никогда уже не смог этого у него отнять. В то же время, он не просто пытался ее запомнить, он, словно сверял ее образ с чем-то, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Затем, задумчиво продолжил:

– Ты очень напоминаешь мне ее. Я вижу, что ты можешь полагать, что я рассчитываю на какие-то отношения, но это не так. Я довольствуюсь тем, что, смотря на тебя, легким дуновением ветра несусь во время, когда был вместе с ней.

– А почему же вы не вместе? Чего вы не хотите узнать, где она?

Аделард лишь сглотнул.

– Я ее уже никогда не смогу встретить вот просто так, идя по улице, сколько бы меня не преследовали ее образы в воображении. Я покоряюсь судьбе. Если бы нам дано было встретиться еще раз, я стал бы самым счастливым мужчиной на земле, – и Аделард сглотнул и отвернулся.

Он не хотел, чтобы Мартина видела его взгляд сейчас. Он и сам предпочел бы никогда не чувствовать этой невыносимой горечи потери. Он практически держал в руках свое счастье, и тут оно ускользнуло от него навсегда. Порой у него начиналась паранойя, и ему начинало мерещиться, что Мартина – это и есть его Аурель, но как человек чрезвычайно рассудительный и разумный, он, сразу же, отвергал эти мысли, просто объясняя их игрой своего воображения.

"Это невозможно",– был один его ответ себе, и он быстро пытался переключиться на какую-то другую тему, чтобы более не будоражить свое сознание.

Так и стояли они молча. Наверное, это поистине смотрится достаточно комично. Ведьма, облаченная в черный облегающий корсет и Инквизитор, в пурпурно – сиреневой мантии. Но это и есть вся правда и жесть жизни. Они были олицетворением двух условно проведенных сторон: "добра" и "зла".

И ведь не поймешь, в какой из сторон чего больше. Ведь как добро насыщено и полно предпосылками к наращиванию зла, жестокости, бездушности, слепоты ради борьбы за "правое дело", когда не видят уже жертв самого этого правого дела, за которых оно же в принципе и борется, которое того и гляди хлынет айсбергом из их душ. Так и зло, которое часто бывает, в отличие от того самого добра полное душевностью, состраданием, страстью. Может быть, здесь весь секрет в том, что злу всегда еще есть, куда расти. Куда уже падать? Хочется всегда ведь стать лучше. Есть мотив. Есть куда стремиться. Каждый грешник втайне молится об отпуске ему всех его прегрешений, исцелении его души, жаждет начать жить снова, выплатить все долги и стать лучше, чище. И в итоге, возможно, из именно беса получится когда-то толковое добро.

Но если добро уже таким пришло или даже таким стало – это же стоит колоссальных усилий даже удержаться в стабильности, не покатиться вниз, да и для того, чтобы расти. А вы спросите, куда расти? Поверьте. Есть куда. Всем. И сторонникам лагеря добра, и лагеря зла. Вот только это уже сложней.

Во-первых, надо открыть глаза и признать, что и ты, возможно, пусть и следуешь всем канонам добра и всем негласным правилам и даже не осуждаешь других или осуждаешь, смотря на каком ты уровне развития, и делаешь это самое благое дело. Ведь не стать слепцом, уверенным в собственной безнаказанности, безграничной правоте, абсолютной не греховности, сложно. Порой бывает уже даже невозможно, а потом становится слишком поздно. Спасение лишь в одном: понимании, что рост всегда идет. Можно меняться лишь вверх. Скатившись даже до самого низа, опять ведь начинаешь карабкаться на вершину. В этом-то и вся благодать. Так что и заядлый грешник, и деградированный святой, всё равно будут ползти вверх. И, о Боже, дай им сил и веры. И, главное, отсутствия слепоты.

– Всегда страдаю от своей привычки контролировать все самому,– вдруг нарушил тишину Аделард.

По его взгляду было понятно, что сейчас он говорит не о менее наболевшем, чем его отношения с Аурель когда-то.

–Уж очень тяжело мне доверять другому. У всех на голове будто написано, что они дураки. И я не могу делегировать им полномочия. Потому так тяжело может быть приблизиться к несомненно прекрасному подходу – методу ящерицы, где все звенья одной цепи друг с другом никак не пересекаются. Исполнители низшего звена, исполнители среднего звена и так до главного. До заказчика, – мозга всей операции, головы ящерицы. Каждое звено не знает другое. Не знакомо с ними. И получается, что все звенья как хвост ящерицы. Да, вроде было близко к ящерице, но если отпало, ничего не знает о голове, и благодаря этому хвосту, даже если ящерица и была схвачена и даже болталась в твоих руках, теперь, держа в них один лишь этот гадкий хвост, тебе к голове все равно не подобраться. Исключено. Вот бы мне так. Но тогда я боюсь упустить что-то. Я должен сам, чтобы не было предателей, знать звенья, все до одного. Всей цепи. Выбирать их. Еще большая проблема: то, что они еще и сотрудничают один с одним. Может быть, это еще более роковая моя ошибка. Так, если все же хоть один предатель найдется, утонут все. Он сдаст всех.

Аделард замолчал. В этот момент Мартина вдруг вышла из оцепенения. Она привыкла, что Аделард обычно делится с ней самым сокровенным, и может, просит совета или хотя бы возможности выслушать его в тех вопросах, о которых он никогда бы не то, что не осмелился сказать другим, а и не стал бы говорить. Но Мартина с годами стала жестче и она немного не понимала его опасений. Она привыкла перекладывать ответственность за стратегические планы на него, никогда сама не задумывалась о таких вопросах, и поэтому его слова даже показались ей несколько нелепыми.

– Не бойся, Аделард, – она встала, подошла к нему и положила руку ему на плечо.– Ты же сам говорил, что то, чего ты боишься – бегущая строка на твоей голове, притягивающая именно это событие в твою жизнь. Так чего же ты программируешь себя на предателя? И не только себя, а всех нас,– спросила его Мартина, садясь к нему на колени и начиная гладить его уже поседевшие волосы.

– Не знаю, я что-то чувствую. Что-то накаляется вокруг, а я не могу понять, от чего это исходит.

Аделард с такой силой сжал ногу Мартины, что она даже скривилась от боли, но виду не подала.

– Больше всего не люблю бессилие. А сейчас я чувствую именно это,– просто таки взвыл далее Аделард.

– Не переживай, – перебила она его и заткнула ему рот страстным поцелуем.

Он потонул в ее чарах, и пусть и не забыл о мыслях, терзающих его, но немного от них отодвинулся. Он не собирался признаваться ей в истинных причинах своих страхов. Да что там ей. Он даже себе долгое время не мог в этом признаться.

Да если бы он чувствовал, что может возникнуть предатель, когда угодно, ему было бы уже все равно. На одни грабли два раза не наступают. Его уже предал Винсент. И даже когда он тогда потерял своего брата, семью которого просто вырезали, Аделард нисколько не чувствовал боли потери. Если бы предали любую другую группу диверсантов-конспираторов, да кого угодно из его приспешников, смотря каким бы делом они занимались, ему бы было так же плевать. Все равно он бы выкрутился.

Ни одному предателю не удалось бы потопить его. Да никто и рта бы не раскрыл. Да если бы и раскрыл, никто бы не поверил, что такой достопочтенный служитель благого дела как Аделард может быть замешан в каких-то аферах. Все бы сразу квалифицировали как клевету, и, за одно бы такое слово даже уже спалили этого еретика на костре или сразу еж вздёрнули на виселице. Или еще того проще, дабы не давать делу огласки просто скинули с камнем на шее в реку ну или на крайний случай, как последнее желание потерпевшего, чтобы избавить его от страданий попадания воды в легкие и мучения перед смертью, с перерезанным горлом.

Но сейчас все обстояло иначе. Аделард был связан по рукам и ногам. Единственным, чего он желал сейчас более всего, было: обезопасить Мартину. Он уже придумывал планы ее вывоза. Но она же, "упрямая стерва", не собиралась никуда уезжать. Сколько раз он предлагал ей упрятать ее. Да он и сам бы сбежал с ней.

Но как она справедливо замечала, такая жизнь, -без игры, конспирации, приключений, – им обоим быстро наскучит. Аделард был без ума от власти, известности. Причем, явной. Мартина же более обожала быть серым кардиналом. Так не то, что безопаснее, как покажется на первый взгляд. Нет, об этом эта отчаянная девушка думала мало. Так интереснее. Таинственность, лицемерная игра на два фронта, различные спутанные сети интриг, так было намного приятнее для нее. Это было лучше, чем просто власть. Это была тайная власть.

Аделард знал, что о Мартине уже идут слухи. Он знал, как ее личность набрала мощь за последнее время, что ей заинтересовались духовные служители даже за пределами Саргемина. И долго он бы сдерживать это не смог. Более того, много простых жителей уже знали ее в лицо. Именно ее по непонятным причинам обвиняли они во всех смертях, всех злоключениях с их малолетними детьми, дочерями, сыновьями. Если младенца ведьмы использовали для своего ритуала– на кого вешаем, кто замешан, конечно же , эта жестокая, бездушная Мартина. Эта ставленница дьявола, которой хватает наглости даже носить его метку не на каком-то укромном месте, а прямо на самом видном, на щеке, плюя всему обществу в то самое лицо.

Чего муж ушел из семьи? Чего остыл? Мартина. Изменял с ней точно. Делил одну койку с ней и Дьяволом, ведь в том, что Сатана был частым ее ночным посетителем, в этом не сомневался никто. Настолько народ был глуп и не просвещён. Мартина, которая бродит по ночам просторами города. Сколько было свидетелей. И как это ее еще не сожгут, или не вздернут за это на виселице?

Так что любые новые смерти в городе "вешались" на нее. Если это было колющим предметом, – точно она, с ее тягой к ножам. То, что она носила с собой два заточенных стальных ножа, ярко сверкающих и была мастером этого дела, просто асом в обращении с холодным оружием, об этом знали все. Если кто был отравлен: это ее приспешники под ее покровительством зельями напоили. Обокрали? Чтобы отнести дань Мартине. Украли ребенка? На злодейские ритуалы.

Никто уже не задавался вопросом, что и ранее ведь в Саргемине орудовали и злодеи, и ведьмы и колдуны водились испокон веков. Почему же сейчас именно Мартина в этом виновата?

Чего все трупы "вешать" на неё? Главное, что никто не говорил о попустительстве Церкви. Несомненно, все смотрели уже косо на Аделарда. Но все разводили руками: что он может поделать? Он же один, а его слуги околдованы этой мерзавкой. Разбойницей.

Если изначально для прикрытия ее поставили работать на рынке, теперь ткани она давно уже не продавала. Денег у неё была уйма. Она лишь пила, гуляла, упражнялась в обращении с холодным оружием, оргии она, по известным причинам, устраивать продолжала, только сама в них участия уже не принимала. Проводила обряды. Действительно, занималась магией. Была участницей шабашей в местных лесах. Но более всего именно проводила ту деятельность, которую от нее хотел Аделард.

Разумеется, она была автономной от него единицей. Многое она делала в пользу своих утех. Но многое она делала и по его поручениям. Да, годы многое сделали с Мартиной. Но слава, деньги – все это было ей безразлично. Никто не знал, что на самом деле творится у нее в душе. Там не умирали части. Там была цельная душа. Нормальная душа. Не гнилая. Она еще не убила никого только по прихоти. Она могла убить, но только если в качестве защиты. Или если Аделард обосновал, зачем. И объяснил, какой этот человек, чтобы не убить невиновного. Не будем ее оправдывать. Действительно, много действий она совершала аморальных. Но кто знает, что она скрывала, прикрывала даже от себя самой этим образом жизни? От чего бежала в этот разврат, выпивку, кровь, льющуюся рекой, колдовские обряды.

Да. Это была часть ее жизни. Но это была лишь половина ее души, которая ровно наполовину, и, ни больше, ни меньше, принадлежала и добру, и злу. Так было испокон веков. И так будет всегда. Даже если она пойдет выше, станет совсем на путь Света. Пятьдесят процентов Тьмы не уйдут никуда. Такова структура души. От этого уж никуда не денешься.

Как за такое короткое время ей удалось добыть такую славу, которая перестала быть тайной, этого не знал уже никто. Самое страшное, что саму Мартину это никак не смущало. Нельзя сказать, что она просто таки упивалась своей плохой славой, что ей нравилось выглядеть в глазах людей именно так, как это было, что когда ее видели на улицах в лучшем случае, сторонились ее или качали головой туда-сюда.

Но знаете, нельзя спорить с тем, что она была продуктом общества, который он из глины, из Мартины в младенчестве, выливал из неё всю жизнь, придумывая и накручивая иллюзию ее магических способностей изначально просто из каких-то догадок или ее минимальных задатков. Или просто какого-то странного, по меркам того общества поведения. А когда тебя в чем-то подозревают или обвиняют незаслуженно, какое это желание вызывает? Исконно только заслужить это. Ведь и так обвиняют. И вот подсознательно Мартина все более в реальности шла к тому иллюзорному образу, который народ рисовал о ней. А каких там картин только не было. Какое же все−таки бывает извращённое воображение у вроде бы верующих добропорядочных людей. Ну, не скроем, на первый взгляд, порядочных.

Мартина с детства стала изгоем. Изгоем, которому общество само дало такую силу, которую она сама лично, при всех ее стараниях, даже если бы вся Святая Инквизиция стала на ее сторону, не заработала бы. Народ сделал из нее монстра. Сначала в своем сознании. Затем они лишь убедили ее в том, что она им и является. Причем, убедили еще не достаточно. Она так и не понимала такого к ней отношения. Гиперболического преувеличения ее способностей.

Ее образ стал настолько гротескным в Саргемине, что они даже бы и не хотели, наверное, с ней распрощаться, – на костре, допустим. Потому что так легче – жить с прямым врагом. Со злой силой. Когда ты знаешь зло в лицо, вернее, предполагаешь, что знаешь, и живется спокойно. Вот только может быть зло – это не то? А, может быть, зло в тебе самом, если ты так уверяешь, что ты видишь его в другом? Ведь как тебе знать, что такое зло, если ты сам не являешься его носителем? Может быть, все то насилие, которые ты вымышляешь и вешаешь на это абсолютное зло, поселившееся у вас? Может быть, это и есть зло, которое произрастает в тебе, но прячется за маску твоей добродетели? А ты просто перебрасываешь даже тень такого подозрения вроде как на того, виноватого, на то исчадье зла. А, может быть, это исчадье зла и не хочет быть этим источником всех бедствий? Не хочет более запугивать? Может быть не того вы подобрали на эту роль?

Да, при всей смелости, отчаянности и некоей доли жесткости в Мартине, у нее не было жестокости, ей не хотелось нести зло. Она просто невольно стала носителем этого самого зла. Ей навесили ярлык. И она не понимала за что. Она и не пыталась соответствовать этим рамкам зла. Ей причисляли все новые и новые "заслуги", большинство из этого она даже не совершала. Народ уже может создавать мифы, легенды и баллады об этой ведьме и ее свите или "друзьях– коллегах". С этим народ еще не определился. Как не определился и с тем, кто же должен будет в последней битве репрезентовать силы абсолютного добра? Кто должен будет защитить их от псевдо тирана в виде Мартины?

А может, им и не нужна была защита? Может быть, им и нужно было это зло, как то, что могло управлять ими, как то, что они могли поставить на пьедестал и все свои пороки скидывать на это зло, подчиняться ему. Ведь именно это зло и было не маской, которую носило общество каждый день, а именно той их властью, которая показывала истинное лицо того общества.

А что чувствовала Мартина кроме обиды и сожаления за приписанную ей роль? Иногда она смаковала своим положением. Это было тогда, когда просыпались ее пятьдесят процентов.

Потом же эти же самые пятьдесят процентов были другими. В ней просыпалось ужасное отчаяние и депрессия, она хотела изменить свое положение. Ну не могла она тянуть на себе все это. За что она всегда не такая, как все? За что ее так ненавидят? Нет, не хочет она быть публичной. Все бы она отдала либо чтобы вообще стать такой, как все, но сама понимала, что это невозможно. Либо жить, существовать в тайне. Чтобы никто и не понял, что она – это она, и чтобы она смогла вздохнуть спокойно.

Но наибольшим чувством, которое внушило ей общество, была вина. Она чувствовала себя виновной в том, в чем ее обвиняли. Хотя вины ее в этом не было. Да, плохого палача они себе подобрали. Она явно не была той злой силой, против которой все так хотели бороться и что хотели видеть, но, увы, ее уже выбрали в роль олицетворения зла, и сейчас уже невозможно было что-либо изменить.

И зря она не хотела покидать город. Ей это предлагали как Аделард, так и Жак. С любым из этих мужчин могла она покинуть эти просторы. Денег у неё самой уже даже было достаточно. Это – в случае побега с Жаком, если бы она выбрала его. Аделарда же выбирать было бесполезно. Он бы сам не смог без всей своей жизни. А вот Жак, его жизнью была лишь Мартина. Он, как и Аделард, видел, что ситуация накаляется. Но так как его душа уже давно атрофировалась, он даже не делал вид, ему было просто плевать. Он все больше ушел в разврат, какие-то извращения, и увидеть его трезвым было практически невозможно.

Тот день, когда Аделард пришел к нему и попросил о помощи, о том, чтобы он стал Хранителем Мартины, зная, как она относится к Жаку, был самым сложным в его жизни. Аделард даже пошел на этот шаг, который убивал все его достоинство, при котором, он должен был бы переступить через себя, так как Жака хоть и не воспринимал своим ярым конкурентом и противником, потому что думал, что это очередная прихоть Мартины, как он всегда себе говорил: "Да они просто где-то в детстве вместе шли. Просто друг детства".

Не верил он, что Жак может стать тем человеком, который отнимет у него его любовь, если можно осмелиться, так выразиться. До последнего полагал он, что его решение отдать минимальное покровительство над ней своему врагу, вернее недоброжелателю, пустому месту, и ее другу – это лучший вариант присмотра. Ведь Жак ей верен. Пусть он и ничтожество. Но кто бы знал, как все может закрутиться.

В душе Жака пылали различные чувства. Он не верил, что Мартина ему не изменяет, хоть сам и недели не проходило, как изменял ей с другими женщинами. Да, ему было на них наплевать, но все равно, если бы остановить его и спросить: а зачем ты это делаешь, он не смог бы ответить. Может быть, так он замещал недостаток внимания Мартины к нему, так он минимально мстил ей, хотя получается, что мстил он самому себе, так как она почти не знала о его контактах. Она просто думала, что у него появились со временем какие-то маниакальные пристрастия, и даже к этому благосклонно, без опаски относилась.

Ее мировоззрение было перевернуто. Перевернуто не ею самой, а миром. С детства. Учитывая, что первый ее сексуальный опыт был насильственным, она и не думала, что существует простой секс без извращений. Это было неприемлемым для нее. Модели этого она не знала. А потому, если вот, допустим, в мире не существует солнца, как ты можешь его представить, если ты никогда этого не видел, даже если тебе это опишут. Да, ты возможно, даже представишь, но потом махнешь рукой и скажешь: да о чем вы! Это невозможно, потому что ты этого не видел и не имеешь веры в это. Это кажется тебе вымышленным. Пусть даже и есть те, кто видел это, пробовал. Но ты думаешь, что вы не понимаете друг друга. Или что тебе врут. Причем, самым наглым образом. Ведь ты знаешь, "как это бывает".

Это был один из самых прекрасных вечеров в жизни Мартины. Тучи сходились на дождь. Она просто шла по улочке вечернего Саргемина и очень жадно вдыхала свежий, немного пыльный холодный воздух, который, попадая в ее легкие, дарил надежду и придавал ощущение сказки.

Была осенняя пора. Поистине любимая в жизни Мартины. Осенью ей всегда казалось, что вся жизнь смеется над ней и ей, хотелось бы этого или нет, придется хоронить прошлое. Но эта своеобразная грусть заряжала ее особым чувством, предвкушением изменений, ожиданием чуда и сказки. Может быть, Бог распылял что-то такое в воздухе.

Она должна была увидеться с Жаком сегодня. Он очень изменился за последнее время, и ей уже надоело водить его за нос, видя, как он с каждым днем меняется, и явно не в лучшую сторону. Их отношения изводили его. Годы шли, а ничего не менялось. И Мартина не знала, чем она могла ему помочь. Да почему только ему? Им обоим.

Они договорились встретиться на одной из отдаленных улиц, вблизи пустыря, где никто бы не смог их увидеть. Ощущение его недовольства от всей этой конспирации вырастало с каждым днем. Казалось, оно просто висело в воздухе и стояло между ними при каждой их новой встрече. Мартина увидела Жака издалека. Вот чем он всегда отличался, так это пунктуальностью. Она неслышно подошла к нему, и обняла его со спины. Так простояли они несколько минут, он был чем-то опечален или задумался о чем-то.

– Ну что, ты подумала?– вдруг резко оборвал установившуюся между ними гармонию и тишину Жак.

Мартина поняла, о чем он ее спрашивает. Не догадаться было сложно. Увиливать она более не собиралась, так же, как и кормить его пустыми надеждами. Отпустив его из объятий и обойдя так, чтобы видеть его глаза, заглянув в них, она обратилась прямо к нему:

– Да. Но ты ведь понимаешь...

– Что, надо еще подождать?– вышел из себя Жак, оборвав ее.– Да я стану уже старым и сморщенным, если еще немного подожду,– и он расхохотался.

Вот только от горя. Ни одной нотки счастливого веселья, как в обычном смехе, там не было. Более того, он специально выдавил это из себя лишь для того, чтобы создать иллюзию для Мартины, что ему все равно.

Мартина осеклась, потупилась и замолчала. Она могла и хотела сказать ему очень многое. Она хотела рассказать ему о своих чувствах, переживаниях, терзаниях, но язык будто прилип к небу, и она не могла выдавить из себя ни слова.

– Я хочу уехать. Один.

Эти слова прозвучали для Мартины глухим ударом. Вот такого она точно не ожидала.

– Зачем это тебе?– спросила она, сама не узнав свой голос.

– Я ничего не выжду, сидя здесь. Мне надо начать новую жизнь что ли. Я могу и здесь остаться, вот только ты знаешь, где меня найти, а меня уж слишком будут душить воспоминания. Но я пока еще не решил по поводу отъезда. Это так,– он осекся, поймав ее взгляд.

И тут же отвел глаза. Ему было интересно теперь, что она скажет. Захочет ли она переубеждать его? Какой вообще будет ее реакция? Но она молчала.

– Не надо было мне за тобой плестись. Искать тебя. Надо было смириться с расставанием еще там, в лесу, запомнить друг друга такими, какими мы были, и все, – похоронным голосом сказал Жак.

Ком в горле Мартины не давал ей ни думать, ни говорить. Она вся оцепенела. Понимая, что надо спасти обстановку, она ничего не могла физически сделать. Лишь стояла, вылупившись на Жака и сверлила его взглядом.

– Что ты стоишь? Что ты смотришь на меня? Чего ты хочешь добиться?– вспылил он, выйдя из себя.

– Я хочу быть вместе с тобой, Жак,– наконец смогла она выдавить из себя.

– Нет, ты сама понимаешь, что это невозможно! Хватит, хватит мне врать!

Минуту промедлив, Жак видно порывался то ли уйти, то ли что-то сказать, и все же выбрал последнее:

– Пойми, наши отношения обречены. Тебе не нужен такой, как я. Ты сама это прекрасно понимаешь. Я ничего не могу тебе дать. Я даже не смог сохранить нашего ребенка, чтобы он рос в нормальной семье, даже как вот я сам. Будь я проклят.

– Жак, перестань, ты дал мне все. Все, о чем я могла только мечтать. По большому счету у меня никогда не было ничего, кроме тебя на этой земле. В любой момент, когда мне плохо, я бегу к тебе.

– Ну, вот видишь, я для тебя лишь тряпка, в которую ты сморкаешься,– еще более болезненно сказал он.

Жак спешно стал уходить прочь.

– Нет, Жак, постой! Ты же ничего не дослушал.

Доселе всегда спокойно-отрешенный Жак весь преобразился:

– Зачем ты меня мучишь? Ты пойми: мне от этих встреч еще хуже! Я хочу быть с тобой. Да, Мартина, о, как я хочу быть с тобой. Но не достоин я тебя. Ничего в твоей жизни я не достоин.

– То есть ты вот так готов просто уйти и найти себе другую?

– Да какую другую. Неужели ты действительно думаешь, что я когда-то полюблю кого-то кроме тебя. Уж слишком ты проросла в моем сердце. Ты заполонила его все. Я бы отдал все, все, что у меня есть, чтобы только быть с тобой. Каждое мгновение. Всегда. Как тогда в детстве. Пусть мы и недолго были вместе, но все же...

Он быстро протянул руку к ней, но она повисла в воздухе и он, молниеносно вернул ее на место, продолжив:

– Как я устал от этой таинственности. Ты никогда не удивлялась, чего это меня нет по несколько дней после наших встреч, допустим, в баре? Когда ты с людьми, когда я для тебя пустое место, когда я всячески пытаюсь, молюсь, льну к тебе. Молюсь, чтобы ты лишь обратила на меня внимание. Но что я тебе там... Ты даже посмеиваешься надо мной. А моя душа тогда обливается кровью. И потом я просто хочу умереть. Так, Мартина: если я тебе нужен, и если ты меня так любишь, почему ты до сих пор не призналась в этом всему миру? От кого ты что скрываешь? Я хочу быть с тобой! Хочу сидеть рядом. Хочу идти рядом. Хочу жить с тобой, дышать тобой.

Жак подбежал к Мартине, схватил ее и сжал в объятиях. Мартина никогда не ожидала от него таких слов.

– Ты же... Ты же сам всегда делал вид, что тебе все равно. Тебе нужны были те случайные связи, выпивка, друзья.

Жак засмеялся в ответ.

– А кто-то когда-то продержался на этом долго? Ответь: кто-то построил жизнь на таком? Это что может быть смыслом? Это лишь попытка сбежать от этой чёртовой реальности, в которой мы почему-то не можем быть вместе.

– Так, а почему мы не можем быть вместе, Жак?

– Ты еще спрашиваешь?– размахивая руками, сказал Жак.– Ты же сама не хочешь этого. Вот тот день, когда ты сможешь признаться перед всем миром, что любишь меня, вот тогда я буду с тобой, а пока этого не произойдет, я могу смело утверждать, что я для тебя просто подстилка.

Ты зачем теребишь мне душу все время? Сколько ночей мы были вместе? Сколько раз ты приходишь ко мне? И снова уходишь. А ты знаешь, что потом со мной? А ты хоть раз предложила, сказала: а давай будем после этого вместе? Кто я для тебя? Лишь тень, друг из детства, прошлого. Подстилка, о которую ты вытираешь свои слезы и горести? Инструмент для любовных утех? Я человек! Я мужчина, уж извини. Пусть даже ты это никогда и не замечала. А каково мне, знать обо всех этих твоих связях? А как мне знать об этом твоем старом спонсоре? Что, ты тоже с ним спишь, да?

– Нет, ты же знаешь, у нас с Аделардом ничего нет.

– Не хочу! Не хочу ничего слышать! Я, – Жак осекся.

Он просто стоял и пристально смотрел на Мартину. Это была она. Женщина, которую он страстно желал. А она желала всего остального. И его тоже. И он это понимал. Вот только он был лишь частью. Тем, что поддерживало ее, давало сил идти дальше. А когда она их набиралась, ей было нужно все остальное – тайны, расследования, власть, мужчины, секс, деньги. Все, кроме семьи. Не видела она его и его чувства. А ему нужна была лишь одна она. Их дом. Их дети.

Он готов был дарить ей цветы каждый день и стоять под ее окнами, но она бы даже не взглянула на него, проходя мимо. Хоть бы его и замело там снегом, и он бы издох.

– Как жаль, что я не стал для тебя чем-то большим, чем эта подстилка.

– Нет,– начало говорить Мартина, но Жак прервал ее.

– Ты шла ко мне только за спасеньем. И я не могу винить тебя в этом. Но я не хочу быть частью. Тайной частью, в которую ты будешь плакаться. Пусть ты и не разглядела во мне мужчину, возможно, отчасти это и моя вина, но я так больше не могу.

Как отчаянно Мартина хотела донести ему правду. Но и как она боялась. Она хотела ему ответить, все это крутилось на ее языке, но она видела лишь его фигуру, уплывающую вдаль. Она хотела объяснить ему, что все люди боятся одного в любви, боятся тогда, когда они скрывают свои чувства. Они боятся лишь быть отвергнутыми. Ведь он при других тоже иной. И он никогда и мановением руки не дал ей понять, что она ему нужна вот именно в роли жены, матери его детей. А вдруг она бы ему призналась, а он отверг бы ее. Да она не пережила бы это, и не смогла бы впоследствии приходить бы больше к нему. И их тайная связь бы прервалась. И тогда как бы она могла жить дальше?

А сколько она бродила по улицам города, мечтая только о нем. Какая была в ней бездна чувств, в тот момент. А сколько раз она пыталась подойти к его дому. И чем ближе она к нему приближалась, тем тяжелее было сделать следующий шаг. А вдруг он окажется там с другой? И она лишь продолжала страдать от любви сама. Но и это она ему не сказала.

Эх, сколько они наделали ошибок. Каждый. Тем, что просто каждый был слаб. И не мог открыться и другому, и всему миру, найти в себе силу и смелость заявить всем о том, что они – это не просто Жак и Мартина, а лишь одно целое. И потом бы им уже и не нужны были бы другие. Они бы жили лишь как часть Вселенной. Песчинка. Жили бы в счастье. Для них бы открылись новые просторы, новые пути. Научились бы они жить по-новому. Не просто в муках, вечных страданиях, а в счастье. Счастье – построить семью, родить детей, ухаживать за ними. Дарить каждый день друг другу мгновения счастья. А так, каждый из них оказался не прав. Ибо просто не мог признать действительное наличие этой любви в боязни быть отвергнутым. И уже этим просто сам себя и отвергал. И закапывал все будущее, лишь продлевая свои страдания.

Разумеется, Жак не сам принял такое решение. Оно было навязанным ему извне. Все больше времени стал он проводить с Николь. Ему казалось, она понимает его. Она казалась ему прямо-таки какой-то святой девой.