Текст книги "Нейтрал: падение (СИ)"

Автор книги: Джексон Эм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 33 страниц)

Червь сомнений и самотерзаний все ел и ел его сердце и разъедал его душу. И откусывал все большие куски раз за разом. Жаку казалось, что это был не червь, а какой-то саблезубый тигр, который иной раз все сильнее запускал свои клыки в его и так кровоточащее сердце.

Да. Его мечтой всегда была семья. Виной тому, что этого не было, была лишь его несостоятельность, мягкотелость. Ведь мечты должны еще пересекаться с действиями в реальности и твоей готовностью к этому. Да, он обожал Мартину. Он любил ее по-своему. Любил свято. Чисто. Без претензий. Без указаний. Без ожиданий. Вот об этой любви действительно можно сказать, искренняя. Та, которая ничего не просит взамен. Любовь только за существование. В то время как другие мужчины хотят доказательств любви женщины, а подчинив ее себе или добившись ее и сделав своей женой, начинают кроить ее под себя. В этом случае они просто рассматривают ее как вещь. Как то, что может и должно им принадлежать.

Относительно Мартины Жак понимал, что другие просто не понимают эту женщину. Никто из них не задается вопросом: а люблю ли я эту женщину, ее душу? Или только оболочку и то, что придумал о ней?

Порой он начинал чувствовать к ней небывалую ненависть и отвращение. За все, все, что она сделала. За то, какой она была, и какой стала. Главным было то, что она лишила его надежды и мечты о ребенке. О семье. Она вроде бы и была, и ее и не было. Она всегда хотела блистать. Ему же надо было просто, чтобы она была всегда рядом. Быть рядом с этой сильной женщиной такому поистине женственному в душе, слабому мужчине как он, это оставалось для него лишь его мечтой.

Но опять же, он заблуждался. Просто недооценивал себя, привыкнув постоянно примерять на себя маску нерешительного неудачника. Он был сильнее ее. Сильнее морально. Ну и, конечно же, физически. Если бы он захотел, перед ним открылись бы такие просторы, о каких ни он, ни она не подозревали.

По своей природе Жак был настоящим эстетом. Все в человеке для него должно было быть идеально. Не вычурно, не броско, не вульгарно, а лишь тонкая нотка того, как это должно было быть.

Нельзя сказать, что он был против связей Мартины на стороне как с женщинами, так и с мужчинами. Будем считать, что он считал это ее прихотью. Улыбался, смеялся, когда она это рассказывала, и относился к этому благосклонно. Ведь и сам он не отказывался иногда под влиянием алкоголя от девчонок. Но это все были контакты, большей частью одноразовые, не вызывающие в нем ничего, кроме желания совокупиться. Как можно сравнивать секс с любовью? Он не понимал этого, потому и нормально реагировал на связи Мартины.

Все эти женщины, мелькающие бесконечной очередью, караваном в его ночных совокуплениях были не более чем одноразовые зажигалки. Все одинаково пламенны и недолговечны.

Его приоритетом была его чистая связь, любовь, взаимная поддержка с Мартиной. Все остальное его не тревожило. Ему было просто плевать. Он не был спокойным, терпимым. Скорее всего, деликатным, толерантным и безразличным ко всему. Агрессия часто могла проснуться в нем, как одна из частей его личности.

Особенно, когда он выпивал. Но вся его агрессия не заключалась в причинении боли. Все это было подконтрольно ему. Его это заводило. Это заводило и ее. Желая что-то сделать, она могла продвинуть руку, а он был с этим не согласен, клал свою руку на нее и сдавливал. Без боли, а просто лишая ее возможности пошевелиться. В этот момент он властвовал над ней и понимал всю свою мужскую сущность. А она была рада, что готова покориться этому мужчине. Покориться без боязни, потому что она безгранично ему доверяла.

Один лишь раз он пришел в бешенство и пошел на быстрый насильственный поступок. Что-то слишком уж долго Мартина не приходила к нему. И он сам направился к ее дому. В дверях он застал Николь. Всегда он удивлялся этой девушке. Вот она никогда не жаловалась на жизнь, в отличие от него и Мартины. Она как та скала смиренно переносила все удары, напасти жизни и оставалась вечно мягкой как морская волна, часть той стихии воды, которая безумно ему нравилась. Для него эта женщина была всепрощающей, понимающей, и вроде как безумно несчастной, но не просящей помощи, а видящей свою жизнь в помощи другим. А это поистине поступок. Да, он считал ее поистине святой.

Вот и сейчас, открыв дверь, Николь, судя по ее виду, вся была в домашних заботах. Фартук ее был выпачкан всем, чем только можно, – видимо Жак застал ее за приготовлением пищи. Она впустила его и шепнула: "Мартина спит. Не буди ее. Она и так долго не могла уснуть".

– Не заболела ли она? Я ее ждал-ждал, а она все не приходила.

– Да как тебе сказать. Когда она была на очередном задании, ей пришлось проникнуть в один дом... Ее там застал в одном из коридоров какой-то прислужник двора, насколько я поняла Ришелье.

И ей ничего не оставалось, как его очаровать и вступить с ним в связь. Но потом она этого не захотела, он стал ей противен. Ей еле удалось вырваться, но он ее избил. Вот теперь она до сих пор отходит.

Сердце Жака просто вывалилось из груди. Ему казалось, оно выпало на пол, и скачет красным шариком, каждый раз дотрагиваясь до пола и причиняя еще более сильную боль, вводя его в сильнейший ужас, злобу и боль.

– Я хочу к ней. Пусти меня к ней,– стал он рваться вперед, отталкивая Николь.

– Нет, Жак, прости, – мягко отвечала она ему.– Ей лучше поспать. И она бы не хотела, чтобы ты видел ее в таком виде. Потом она сама к тебе придет, ты же знаешь. Или ты, в крайнем случае, потом еще приди. Может быть, она через неделю, как всегда выберется в трактир, там и увидитесь.

Как ошпаренный, вылетел он из дома, в котором находилась комнатка Мартины. Он был в бешенстве. Таким даже он сам себя никогда не видел. Обидели его самое большое сокровище. Он не хотел сейчас отомстить всему миру, нет. Он хотел найти и разорвать, растоптать обидчика.

Собрав друзей и выведав информацию об этом Ришелье, он поджидал впоследствии по истечении пяти дней его вблизи его дома, избил с друзьями и заколол ножом. Но и это не смогло убрать его злобу и ненависть на весь мир.

После этого случая, они с Мартиной решили, что у нее больше не будет связей ни с кем, кроме него. Чтобы никто не мог больше причинить ей боль. Она пообещала вести себя не так вызывающе. Да и сама уже хотела так делать. Но красоту не уберешь. Даже глубокий шрам на щеке не делал ее менее привлекательной. Страсть, желанность читалась в ней в каждой клетке. Ее женская сущность прямо-таки выпирала, выпрыгивала из нее.

Но она сохранила свое обещание. После этого случая со всеми контактами она действительно завязала. В тот вечер встречи, когда она пообещала, что теперь всегда будет принадлежать ему одному, Жак сидел, уставившись в нее своим невидящим влюбленным взглядом, направленным в одну точку, но в тоже время не сфокусированным, а в состоянии рассмотреть каждую клеточку ее тела, заметить каждое движение, подметить любую перемену настроения. Он обожал наблюдать за ней и ее поведением. Это приводило его в немой экстаз. Не мог он налюбоваться. И хотел, чтобы это закончилось, и не мог оторваться.

И вот так, находясь над этой пропастью, сидел он и смотрел на Мартину. В голове его проносились картины всего, что только могла представить такая мечтательная страстная натура, как он. Картины того, как они вдвоем прогуливаются, ничего не боясь, имея много денег по улицам. Того, как они живут отдельно от всех где-то в глуши, или на берегу моря или реки, в крайнем случае у озера. Есть только он и она, и их дети, а так же их безумное неудержимое счастье.

Только проблемой было лишь то, что он сам не верил в осуществление этих мечтаний. Мечты. Мечты. Они мечтами и оставались. Это были его воздушные замки. А мечты не станут явью, пока ты не поставишь им время на осуществление.

При всем обожании Мартины, глубоко в сердце мечтал он так же наконец все же избавиться от этой своей чистой любви, связывающей его, потому что неправильно понимал смысл души Мартины. Ни с того, ни с сего, он захотел ей отомстить. За все ее поступки. За то, как она обращалась с ним. Он знал, что мог когда-то наступить тот день, когда пройдет он мимо нее, даже если она будет молить о помощи. И больше он никогда не подойдет и не протянет ей руку, так как наконец поймет, какая она.

В сущности, он вообще ничего так и не понимал. Опять же создавал иллюзию. Теперь уже той Мартины, которую он был бы силах возненавидеть, не видя себя самого. Эта женщина, сама того не понимая и не желая, сделала его несчастным. И прощать ее за это он был не готов. И он хотел возмездия. Он больше не хотел ее любить, а другую он полюбить никогда бы и не смог. Вот и крутилось в нем это все туда-сюда, душило его, и каждый день все с большей силой.

Мартина действительно крайне изменилась. Это ее положение и власть превратили ее в другого человека. Получается, что в начале ее работы на Аделарда, – а последний имел планы на Мартину,– использовать в своих аферах, но время все так закрутило, что постепенно все перешло совершенно в другое русло,– уже Мартина контролировала более Аделарда, весь город постепенно стал знать о ней и даже ее побаиваться. Ни она, ни он уже и не знали, что же ей делать с этой нежданной, свалившейся на нее ниоткуда, пусть и завуалированной и еще неявной, но уже сформировавшейся властью.

Все это делало Жака маленьким в своих глазах. Ему просто казалось, что он весь сморщился и становится все меньше и меньше. Его жизненный дух просто начинал угасать. Он переставал верить словам Мартины насчет того, что ей не нравится то, какой жизнью она живет. С каждым днем он понимал, что все его стремления и мечты так ими, скорее всего и останутся, потому что она никогда не распрощается со своей жизнью.

Сколько раз она приходила к нему, пытаясь найти для себя грань между добром и злом. Потому что, поверьте, вся эта работа в конспирации, давалась ей очень тяжело. Она начинала чувствовать себя предателем. Вот только одна беда была. Она не понимала, кого же это она, получается, предает: какую сторону. Сколько раз Жак твердил ей:

– Мартина, я боюсь за тебя. Когда все это закончится?

– Скоро, Жак. Скоро. Ты же сам понимаешь: у меня просто нет выбора,– вечно отвечала ему она.– На той стороне ко мне относятся лучше, чем те на кого я работаю. Аделард считает их не людьми, вообще даже не человеческими существами, а навозом, на котором можно взрастить растения и свое будущее. Аделард просто заигрался, он считает себя элитой, ставит выше всех остальных, думает, что правит хаосом, что он вездесущ и всемогущ. Но это лишь иллюзия.

Понимаешь ли, Жак, те, на кого я работаю, вот оно, истинное зло. Ведь вторая сторона: просто "плохие". Это их образ жизни, и они открыто заявляют об этом. Их хоть можно за это уважать. Как я сейчас могу ходить и доносить на тех, кто считает меня, чуть ли не членом семьи? На тех, кто впервые приняли меня к себе как родного, близкого человека. А Аделард, все сторонники псевдо добра, они ведь все врут. Как можно мне жить с этим? Может это и есть настоящее зло, Жак? Те, кому до меня наплевать? Если меня завтра убьют, на той стороне, на которую я доношу, об этом пожалеют, а те, на кого я работаю, им будет просто плевать. Они и забудут, что я существовала. Мы все для них просто расходный материал.

– Мартина, успокойся, – как обычно вторил ей ее возлюбленный.– У тебя сейчас просто получился когнитивный диссонанс, то, как ты привыкла жить раньше и те представления, которые у тебя были о мире не подходят, не сходятся с теперешней твоей реальностью, ты потеряла грань между добром и злом и теперь не знаешь, как жить дальше. Но все наладится, поверь.

Но, ни он, ни она уже не верили в эти слова. Просто твердили их как заклинание. Как будто бы от того, что они это произнесут, что-то изменится. Каждый из них уже ужасно устал от всего этого. И никто не видел возможного выхода из сложившейся ситуации. Однажды, придя, по своему обыкновению, к Николь, Жак не в силах уже держать это в себе, сказал ей:

– Николь, послушай, я так больше не могу. Мне до всего стало все равно, я безразличен как камень. Такое впечатление, что нет уже того, что может затронуть меня. Что происходит? Где моя душа?

Она, немного отвлекшись от работы над очередным зельем, подняла на него голову и лишь проговорила:

– Да вымотался ты просто, Жак. Это лишь твоя защитная реакция. Ты, главное, не привыкни к этому. А то так навсегда таким и останешься.

Ей было действительно жалко его. После этого их разговора она обратилась к Мартине со словами:

– Мартина, я вот, разговаривая с Жаком, заглядывая в его глаза, поняла, что он настолько ранимый. Он просто хочет делать себя хуже, чем он является на самом деле. Потому что таким образом хочет казаться сильней. Я же, в его обществе, вообще не понимаю, стоит ли мне иногда говорить что-то или нет. И только по той причине, что я боюсь, как бы его это не ранило.

Мартину поразили эти слова. Сердце наполнилось нежностью, и в то же время болезненно сжалось. Да, ей было невероятно жаль Жака при всей его ранимости и неприспособленности к жизни, но она не знала, как можно ему помочь. Просто все ее внутренности вдруг стали наполняться необычайной любовью к нему. Что-то там зарождалось заново. Вот только, что это было: любовь или жалость? Мартине стоило бы спросить себя об этом. С другой стороны, ее немного взбесило то, что Николь встречается с Жаком без нее. Она стояла, задумавшись над этим. В груди начала подниматься буря: с чего бы это ее лучшая подруга и ее возлюбленный видятся отдельно от нее? Ей стало казаться, что весь мир в одночасье перевернулся, что все ее близкие не такие, какими она привыкла их видеть и знать, и все ей врут.

–А что сегодня Жак делал у тебя? Ты тоже бываешь у него? – при этих словах приподнялись не только брови Мартины, но и тембр ее голоса.

В нем стали слышаться нотки злобы. Николь даже отступила при ее виде ее взгляда.

– Ой, прости, я даже не знаю, как бы это сказать. Просто он так несчастен. Ему нужен человек, который может его понять, обнять,– она оборвалась, увидев презирающий ее взгляд Мартины.

Та свирепела все больше. Она уже не могла держать себя в руках.

– А как тебе то, что я люблю его? И ты уже сколько лет прекрасно это знаешь.

Николь промолчала в ответ. Да, она знала. Но она принадлежала к той категории женщин, вроде бы тихих, скромных, ни на что не надеющихся и ничего не требующих ни от кого, – ни от друзей, ни от любовников-добродетелей, -которые не имеют представления о мужчине, который им нужен. По одной простой причине. Лишь от того, что не знают: а какие же качества предпочитают именно они. Увидев этого мужчину у кого-то еще, неважно, сколько времени данная особь его знала, он автоматически становится ей интересен. Возможно, данные предрассудки сохранились еще со времен и тех мест, где был недостаток мужчин, и женщинам приходилось бороться за свое место под солнцем, отвоевывая мужчин самим. Плачевное время. Поистине жалок тот мужчина, который покусится на эти ласки. Это ласки через одежду. Так как они не направлены исконно на него. Они были бы направлены на любого другого, более-менее желанного другой женщиной. А особенно, опробованного в отношениях. Ведь невдомек женщинам, покусившимся на такое, что если даже они и видели мужчину в отношениях, он что, обещал им, что будет таким же с ними? Да, все бывает в жизни один раз.

На примере любого известно то, что, не важно, что вы пережили,– предательство, насилие, обман, неверие, самонадеянность, что угодно, принесенное самим собой или извне, – это было и должно было быть лишь единожды. Как говорится, в одну реку два раза не войдешь. Так же и с плохими событиями в жизни человека. И потом, повторять это или нет, уже лишь ваш выбор. Хотите заново переживать эту ситуацию, смаковать ее,– пожалуйста. Но ведь в ваших силах понять, изменить, сказать: все, с меня хватит. Нет. Этого я больше не потерплю. Этого я больше не хочу. Этого я не достоин.

Они стояли молча. Мартина прожигала Николь своим взглядом, та же вся просто сжалась под ним и лишь потупила глаза. И ничего не смогла бы объяснить Мартина Николь. Да и не захотела. Просто вылетела как не в себе из их жилища. Лишь поток воздуха ударил Николь при ее уходе. Но Мартина даже и наполовину не догадывалась о чувствах и надеждах последней. Та лишь могла в мечтах видеть себя такой, как ее подруга.

Да. Она желала. Она страстно желала бы повторить хоть что-то из совершенного Мартиной. И лишь потому, что она не знала, а что же было совершено. А ведь то, о чем мы не знаем, а лишь имеем шанс догадываться, почему-то кажется нам наиболее желанным, востребованным, необходимым. Даже нужным. Мы начинаем представлять себя во всех мыслимых и немыслимых позах на месте этого человека. И даже не предвкушаем, а проигрываем, как бы это должно было бы быть. Будь это ситуацией в прошлом. Если же обстоятельством в будущем, то мы просто из кожи вон лезем в мечтах, дабы представить себя где-то рядом с этим человеком или на его месте. А хоть кто-то спросил себя в этот момент: а что в действительности представляет из себя этот человек? А как на душе у него было в этот момент: тяжело или легко? А хотел ни он вообще это делать?

А вы вообще знаете, что все в жизни ситуационно? Что бы человек не продумывал, даже если он закажет Вселенной все, что хочет, и она в точности ему даст все, что он попросил, то все равно это уже не будет так, как в вашем воображаемом сценарие. Уж поверьте, жизнь внесет свои коррективы. И в двух, вроде бы идентичных на первый взгляд ситуациях, действия будут совершенно различны. И никак уж нельзя все повторить. Да и не нужно. Спросите человека, вовлеченного во все это: "А ты был как? Вот там?". Если это была действительно что-то решающая, не рядовая ситуация.

И он ответит: "Да я не отвечу тебе: то банальное, что "все, как надо, так и происходит". Да я бы изменил все!".

Хотя ничего изменить мы уже не можем. Как было, значит, так и было суждено, или совершено по нашему же выбору. Только вот опять хочется спросить всех, кто думает, что их жизнь чем-то уступает жизни других: а каковы ваши аргументы? Приведите их хотя бы десяток. Себе. Конкретно. На листочек. Под каждую подвернувшуюся ситуацию и те, которые еще обязательно появятся. Не заставят себя ждать.

Но не все люди мечтают очутиться на месте другого. О таком думают лишь личности завистливые. Зависть и стремление быть как те, кто является для них примером или желаемым, травят их сердце, все более наполняют его ядом. И обязательно наступит тот момент, когда этот нарыв прорвется. И потом будет уже поздно. Их яд просто рекой польется на окружающих. И затопит, отравит и их, и тех, кто был вокруг.

Вот так и Николь. Вроде бы незаметная для всех, втайне она на самом деле стремилась к лидерству. Она терпеливо выжидала своего часа и плела сети паутины, запутывая всех участников, и выстраивая цепочки, которые могли привести ее к победе. Так, порой за простой незаметностью и извечным состраданием и дружбой скрывается даже не подлость, и не змеиная сущность, а умный противник, отъявленный стратег, который просто выбрал технику удава, которой нарядил костюм кролика.

Думаете, Николь устраивала ее позиция? Слушать, как другой раз за разом гласит о своих победах: на личном фронте, в деньгах, успехе, позиции в обществе. Да вообще кого она может устраивать? Даже юродивый и то хочет жить. И хочет, чтобы его любили, и он любил. Всему миру Николь будто бы заявляла: да знаю я все о любви. Да не желаю я, чтобы меня полюбили. А в душе думала так: да знаю, что меня могут полюбить. Ведь я лучше всех. Я буду показывать, насколько я искренна, чиста, готова прийти на помощь в любой момент. Стану ангелом, и тогда меня полюбят, а потом уже будет поздно, и я буду продолжать вести свою игру уже в семье. Да. Пусть она и говорила, что ей это не надо, что это не ее смысл жизни. И все свято верили в то, что вот такая она святая и идеальная.

Она хоть когда-то спрашивала себя: а кто я на самом деле? Смотрела ли она в глубину своей души, пыталась упасть в ту пропасть? Походить там внизу и, наконец, понять все же, какова ее истинная сущность. Действительно ли она такая жертвенная женщина, готовая на все ради друзей? Альтруист, который готов слушать и слышать, понимать, приходить на помощь. Она была по силам, которые не показывала, магом еще посильнее Мартины. Потому что в ней хранились просто огромные кладези черной магии. А если взять еще в придачу сюда острый проницательный ум и задатки стратега, проиграть она просто не могла. Лишь жизнь сама могла раскрыть ее обман. Паутина, которую она плела и те сказочные поступки, которыми она "замыливала" глаза друзьям. Все это должно же было когда-то раскрыться. Если все участники сей игры не оказались бы настолько слепы, чтобы не понять сущность ее натуры. А ведь это, и, правда, загадка: возможность веры в то, что она действительно плохой человек. Ведь получается, что это только один ты оказался виноват в том, что ты не увидел истинное лицо своего друга? А поддался на его мягкий обман и сладкий яд.

И никогда не поймешь, что она жизнь всю свою плела все это и была неискренней. Но ты тогда не видел, слишком уж все было хитро удумано. А вот теперь, оборачиваясь назад и смотря, сколько хорошего тебе сделал этот человек, ты снова невольно опять тянешься к нему. Потому что не веришь. До последнего опровергаешь правду, даже если уже несешь ее в руках. Будто твои руки уже в крови и ты идешь, и крови в комнате все прибавляется и прибавляется. И вот эта липкая субстанция уже достигает твоих лодыжек, поднимается выше, а ты все не можешь поверить. И опять идешь. Слепо и упрямо идешь вперед, только потому что образ, нарисованный твоей головой и действиями того человека идут вразрез с тем, что ты узнал. Ведь ты узнал лишь один факт, а сколько всего в твоих воспоминаниях! И все это перекроет этот один его маленький поступок. Ты просто думаешь, что он оступился.

И ты уже начинаешь все подвергать сомнениям. Ведь ты видел, что человек всегда был искренним с тобой: поддерживал тебя, улыбался при встрече, ухаживал за тобой. Допустим, как можно обижаться, или злиться на того кто, к примеру, печет тебе шоколадного зайца на Пасху?

Даже если он отъявленная сволочь. Такие "зайцы" в данном случае перекрывают все. Ведь кажется, что человек тебе отдает часть себя, переступает через свой эгоизм, хочет сделать тебе приятно. И несут тебе, и несут этих шоколадных зайцев. Кофе в постель. Ухаживают, когда ты болен. Искренне смотрят в глаза. Слушают. Понимают. Один важный момент, который все всегда упускают: "вроде бы понимают".

А потом в один момент происходит щелчок, и человек открывает свою истинную сущность. Что ему всегда претило быть тем, кем ты его видел, что все это он делал через силу. И вот этот нарыв в его душе, уже до краев наполненной злом, прорывается, и так хочется задать вопрос: так если ты всю эту сознательную жизнь меня ненавидел? Завидовал? Осуждал? Терпеть меня не мог? Зачем ты тогда был со мной? Дарил мне этих чертовых шоколадных зайцев? Чего не плюнул мне в лицо и не высказал все и не отпустил меня. И себя. Вынашивал планы мести, планы отбора того, что у меня есть. И опять же вопрос: а что я тебе сделал же такого плохого? Только то, что я существую. И такой, как есть. А ты таким быть не смог. А кто мешал тебе занимать лидерскую позицию? Быть успешным в чем-то, где я был? Просто может потому, что ты на это не способен. Так зачем же винить в этом другого? Вливаться к человеку в душу, а потом привозить туда троянского коня. А может ты и способен, просто всегда легче винить другого в своих неудачах, ставить его вроде на пьедестал, а себя делать и видеть маленьким и ненавидеть затем "всех" и "вся".

Да и Жак, как с каждым днем все более понимала Мартина, оказывается, не был единственным, кто занимал в ее сердце место. Поэтому она и не стала спорить с Николь сейчас или нападать на нее. Ей просто было необходимо решить сначала все для себя. Да, она чувствовала к нему необычайную теплоту. Она знала его всю свою жизнь с детства, но он не давал ей того жара, который она ощущала по отношению к другому мужчине, который просто заставлял ее пылать под своим взглядом, чьих объятий она желала более всего. Этим человеком был Аделард.

Вот и сейчас, выскочив из дома Николь и идя по ночной улице Саргемина, Мартина прокручивала в голове ситуацию, произошедшую на днях. Бывает, дни пролетают сплошной вереницей, в которой ничего не можешь вспомнить, а тут в один вечер происходит столько всего, что ты сам не можешь объяснить, как такое могло произойти.

Аделард пришел домой к Николь. Мартина обратилась к нему:

– Я хочу одежд, Аделард,– с вызовом сказала она.

– Конечно, любых, каких ты захочешь.

– Я хочу такие, которые подчеркивали бы мою силу и мощь, а так же магические силы, выделяющих мою женственность и красоту. Чтобы люди меня боялись. Чтобы все эти мужики облизывались, стекали слюнями, когда будут видеть меня, идущей и не принадлежащей им. Чтобы они толпами вились вокруг, с желанием наброситься на меня. А их сдерживали как зверей в клетках и они драли своими когтями себя самих,– обходя вокруг Аделарда туда-сюда в облегающем черном платье с ярко выраженным бюстом и ножом в руке, которым она проводила и поглаживала по разным частям тела Аделадра, молвила Мартина.

Речь же она закончила, прильнув к нему и приставив в этом страстном броске нож к его горлу. В ответ на этот ее выпад, Аделард не менее страстно прижал ее к себе, чуть было не потерял голову, видя ее обнаженные шею и грудь. Он прильнул к ней губами, но она лишь со смехом и визгом отпрянула на него, выскочила на свою кровать и стала дьявольски прыгать на ней. Она засмеялась.

– Даже ты подпал под мои чары, даже ты стал зверем.

Но, произошло невиданное, Аделард, который, всегда вел себя с ней сдержанно, вдруг со стальным выражением глаз пошел на нее, прильнул к ее талии, обхватил ее руками и поднял к потолку, как она ни пыталась вырваться, он не давал ей это сделать. Сейчас она полностью покорила его разум, украла его рассудок. Он хотел владеть ею, это все, что ему было необходимо в этот момент. Но она вдруг начала отчаянно сопротивляться.

– Постой, не надо, Аделард, не надо,– шептала она, вырываясь из его крепких объятий.

– Почему?– вдруг ослабив хватку, спросил он ее. – Неужели не этого ты добивалась?

– Нет, я не хотела бы испортить то, что есть сейчас между нами вот этой случайной связью, основанной на минутной страсти, – вырвавшись из его объятий и стоя перед ним, так и оставшимся на кровати, поправляя волосы и помятое платье, начала объяснять она.

– Что ты имеешь в виду?

– У нас же все хорошо. Мы с тобой друзья. Ты любишь Аурель, я – Жака.

– Ты об этом ничтожестве? Да сколько можно? – перебил ее Аделард.

Слова об этом парне всегда приводили его в такое бешенство, что разговаривать с ним более было просто невозможно. Мартина давно рассказала ему об этом, взяв с него обещание ничего не делать с Жаком. Он поднялся с кровати, и начал быстро поправлять свою рясу.

– Еще раз,– начал в бешенстве говорить он, подняв левый палец своей правой руки и крутя им перед носом у Мартины. – Ты заговоришь о нем, никаких платьев! – тут он засмеялся.

Он просто не мог в присутствии Мартины злиться. Вдруг он почувствовал себя маленьким ребенком. Она тоже улыбнулась, и лишь ответила ему:

– Это тебе кажется, что ты ревнуешь, на самом деле, это просто мужской собственнический инстинкт. Но если ты не считаешь себя моим другом, давай ты будешь считать меня твоей дочерью, допустим. По возрасту, я кстати, подхожу.

– А я ведь так и не знаю твой возраст. Сколько тебе лет?

– Тридцать семь,– молвила Мартина.

Он просто опешил сейчас. Если бы Аделард каждый день не прокручивал у себя в голове эту цифру, не повторяя ее туда−сюда, как заклинание, проклятье, возложенное на него, возможно, он и не придал бы огромного значения этой комбинации.

–Три и семь, тридцать семь, – тихо начал перебирать он словами.– Тридцать семь лет прошло со смерти Аурель.

– Да? Ну вот, смотри, если ты столько лет уже хранишь ей верность, чего это моя грудь и мое развязное поведение в один прекрасный день должно нарушить твой обет перед ней, а?– подколола его Мартина, наливая себе выпить и быстро осушив бокал.

Затем она снова расшалилась, кинув стакан о пол, да с такой силой, что он разбился. Еще и стала притоптывать стекла сверху в танце, смеясь и заряжая Аделарда такой бешеной энергетикой, которой он доселе не чувствовал. Он же смотрел на нее как зачарованный. Еще с первого дня знакомства какой-то отблеск, иногда пробегающий в ее глазах, явственно напоминал ему его былую возлюбленную. Он долго боролся с этим, как с происками дьявола в своей голове. Твердил себе, что просто придумал очередную иллюзию ради воскрешения хоть искусственной, но все же, Аурель. Мартина очень напоминала ему ее. А тут еще эта дата. Он мог бы с уверенностью утверждать, что перед ним сейчас стоит его Аурель, если бы он не видел Мартину. И, вглядываясь в эти глаза, он пытался понять: это она или нет? Различные, самые странные и сумасшедшие вещи всплывали у него в голове. Ведь как дух Аурель мог покинуть его и их любовь? Может сразу с костра ее душа полетела и вселилась в Мартину, чтобы та потом нашла его, и они снова могли быть вместе?

Гонимый всем этим, он снова как завороженный направился к Мартине, и хотел было снова прижать ее к себе под влиянием всех этих мыслей и ее чар, но тут вдруг в комнату зашел его племянник, Кристоф.

– Ты что, идиот? Врываешься без стука? Да кто тебя учил дисциплине, воспитанию?– яростно прорычал он на него, тотчас пожалев об этом потому, что этими своими колкими словами мог запросто ранить племянника, напомнив ему о смерти родителей.

Кристоф застыл на пороге. Мартина же быстро разрядила обстановку:

– Дядя Аделард сегодня злой. Но это пройдет,– подмигнула она его племяннику.– Эх, жаль, что ты не пьешь, Кристоф. Ну да ладно, выпью за тебя,– сказала она, наливая себе еще бокал вина.– Ваше здоровье, господин Аделард, – съехидничала она, прямо кокетничая с ним и глядя в самую глубину его глаз, подняла она бокал и опять осушила его до дна.

Он даже не смотрел на Кристофа. Не отрываясь, провожал он взглядом все движения и жесты Мартины.

– Ладно, я пойду,– и, махнув полой рясы, он покинул комнату Мартины, промчавшись мимо Николь в соседней комнате как вихрь.

Николь же все это время была в комнате рядом и примерно слышала ситуацию, которая была в комнате до появления там Кристофа. Она не понимала, почему это Мартина, несмотря на этот мерзкий шрам на лице, нравится всем, даже самому главному Инквизитору города. А вот она, Николь, пусть и не самая красивая и худая, но покладистая девушка, не нравится никому, кроме того мерзкого алкаша, друга Жака, который продает рыбу на рынке, и от которого вечно воняет.