Текст книги "Нейтрал: падение (СИ)"

Автор книги: Джексон Эм

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 33 страниц)

"Тьфу ты", – плюнула она и поспешила на улицу.

Сегодня она явно не хотела слышать никаких новых поручений, которые могли поступить ей от Аделарда, если он вернется.

"Да пошел он",– накидывая свой плащ, и вся в своей злобе вышла из дома.

" Почему все считают меня пустым местом? Простушкой? Которая любит всех и вся? И что−то всем должна? Они что думают, я ничего не слышу и не вижу? Посмотрим, я когда-то все расскажу. Пусть думают, что я не слышу. А потом они узнают, все узнают, кто я такая. Вот мерзкое отродье!",– кляла она все, идя по улочкам их квартала.

Когда же Аделард покинул жилище Николь, и Мартина осталась с Кристофом, с которым очень сроднилась за последнее время, он обратился к ней:

– О чем ты страдаешь, Мартина? Каждый день, приходя к тебе, и видя тебя здесь, в твоей комнатке, в одиночестве, далекую от той толпы, перед которой ты постоянно устраиваешь эти свои клоунады, пытаясь выдать себя за более счастливого и успешного человека, чем ты есть, ты настоящая. И что я вижу перед собой? Ты несчастна. На тебе лежит какая-то ужасная вина, вина, которую ты как пятидесяти килограммовый мешок носишь ежедневно за своей спиной и не можешь снять даже дома. И вот и сейчас ты сидишь на своей кровати напротив меня, опять пьешь, опять в комнате беспорядок, и...

Тут взгляд Кристофа натолкнулся на полный презрения взгляд Мартины, и он тут же поправился:

– Да я же не обвиняю тебя. Я понимаю, что в такой обстановке тебе приятнее и что даже если ты будешь убирать тут каждый день через мгновение все станет на свои места. Ведьмы и порядок – это вещи не совместимые, как говорит дядя,– он издал смешок.– По каким-то мистическим причинам всегда в их жилищах проходится ураган, как бы они ни пытались это поменять, изменить ничего они не в силах. Я отвлекся. Так скажи мне: почему ты так грустна? Что ты прячешь за своей маской? Любовь? Смерть? Что? Ты любишь кого-то?

– Да о чем ты, конечно же, нет. Кого мне любить.

Мартина соврала. Не будет же она открывать сердце Кристофу, пусть он и не посторонний первый попавшийся человек, а один из ее верных друзей, с кем она может делить и горести и заботы. Но слишком уж была окутана конспирацией и мистицизмом вся их любовь с Жаком. А может быть, ей просто было стыдно признаться такому как Кристоф, что между ними с Жаком есть связь. Она знала, как тот относится к нему. Для него Жак был просто никто, ничтожество, алкаш, которого он никогда не уважал.

С Жаком он пересекался лишь в их баре. И всегда косо смотрел на то, как тот в одиночестве или с компанией пил за соседним столиком или столиком в углу и бросал жадные взгляды на Мартину, перебирая в голове, как бы пересилить себя и подойти к ней и просто объявить всем этим людям, что он забирает ее отсюда. Навсегда. Хватит этого фарса. Ведь Жак знал, что она уже устала от всего этого. Но Кристофу она это не скажет. Никогда. Да и зачем? Как он сможет это понять?

Так сидела Мартина напротив Кристофа, который ходил туда-сюда по комнате. Жаль, что у него не было пристрастия к алкоголю. Очень жаль, что пил он только на виду в питейных заведениях. Так сказать, для дела. А так бы беседа пошла у них гораздо живей. Но он не торопил ее. Лишь ходил и изредка кидал на нее взгляды, зажимая рот руками, теребя пальцами волосы, останавливался и смотрел. Но не торопил, нет. Только лишь пытался наблюдать за ее реакцией. Будто хотел внедриться в ее черепную коробку и прочитать информацию там, словить за перья какую-нибудь зазевавшуюся мысль, которая ненароком вылетит оттуда.

– Все дело в моем ребенке,– произнесла Мартина так тихо, что ей показалось, Кристоф ее и не расслышал.

Он, наоборот, услышал. И от удивления даже присел на пол, так что получилось, что его глаза поравнялись с глазами Мартины. Странным был тот факт, что в них не было слез. Даже сам Кристоф под гнетом эмоций уже давно начал бы плакать. Его всегда поражала стойкость этой женщины. Отгадка же была проста. Она считала выражением слабости выражать свои эмоции перед другими, боялась, что ее осудят, и всячески контролировала себя всегда. И потому плакала лишь, когда никто этого уже не смог заметить. И лишь перед теми, кому она искренне доверяла, допустим, с Жаком, или Николь, могла она позволить себе такую роскошь. Причем, не только плач, но и падение в теплые крепкие объятия, могла она и лишиться чувств, и показаться более слабой, и даже сдаться, потому, что им она доверяла безрассудно. До беспамятства.

– Да, ты не знаешь, никто здесь не знает. Я расскажу тебе историю, которую не рассказывала еще никому. Поклянись хранить ее в секрете. Если кто мне скажет хоть слово из этого, знай, я пойму, что это ты рассказал, потому что никто кроме тебя не сможет больше.

– Конечно же, Мартина, как ты вообще могла подумать, что я могу тебя предать, или рассказать то, что ты решила поведать лишь мне. Я буду надежным сундуком для твоих тайн. Да и тебе легче будет носить свой сундук. Ведь тайны, распределенные по сундукам двух сердец, уже вдвое меньше весят,– улыбнулся ей Кристоф.

– Точно?– переспросила она.– Ну, смотри, я тебя предупредила, – пригрозила ему Мартина.

Кристоф уже достаточно хорошо ее знал. Он прекрасно понял, что, возможно, она передумала говорить то, что намеревалась ему сказать, но он собирался поймать ее на горячем, потому пошел в наступление. Сел он подле нее, обнял за плечи и промолвил:

– Расскажи мне все. Клянусь, я не отношусь к тем людям, которым тяжело носить информацию в себе. Причем любого рода. Только по той причине, что это простые люди, и они не хотят утруждать себя и свою душу тайнами и откровениями. Рассказывая другим, они избавляются от нависшей тяжести тайны в их груди. Я же не такой. Я не страшусь душевных грузов. Особенно, если это может помочь, хоть каким-то образом, моим близким друзьям.

Слово "друг " подействовало на Мартину магически. Она преображалась всегда, когда ее так называли, ведь так и она понимала, что у нее есть друзья. Друзья было самое важное в ее жизни. За них она готова была отдать жизнь. Даже не прося взамен от них той же верности и преданности. А в случае с Кристофом он и сам это предлагал. Это сразило ее наповал: такие его откровения.

– А я тебе взамен расскажу что-то о себе и своей семье. То, что никогда не рассказывал. То, что мне тоже тяжело с собой носить уже какой год.

Мартина была поражена. Она удивленно посмотрела на Кристофа. При свете свечи его глаза стали еще более каре-зелеными. Их глаза были на удивление похожи. Она только сейчас это поняла. И увидела в них не меньше боли и одиночества, чем в своих. На мгновение прильнула она к Кристофу, выражая тем самым сейчас самые глубокие чувства признательности, которые она испытывала к нему в данный момент, потом быстро отпустила его, встала с кровати, выпила еще, села на табурет и, пытаясь не смотреть на него, начала свой рассказ. Смотрела она на него лишь изредка. И то, каким быстрым и резким был ее взгляд, заставило его понять: она проверяет, поддерживает ли он такие ее поступки или она просто не верит тому, что он не расскажет это никому. Но он пытался всячески ее не перебивать. Даже почти не дышал: так он не хотел сбить эту атмосферу искренности.

"Пусть Мартина хоть раз в жизни уже спокойно выльет свою душу. Хоть кому-то", – проносилось у него в голове.– "Может, я помогу ей найти ответы на столь мучающие ее вопросы".

– Ты же знаешь Жака. Парня, которого иногда мы видим в баре, живет тут по соседству,– начала свой рассказ Мартина.

– Да, – ответил Кристоф, удивленно посмотрев на нее и насупив брови.

Ему не нравился этот парень, своей расхлябанностью и оторванностью от жизни что ли.

– Вот этот алкаш? Ему давно пора заняться делом. Как вижу его, так все ходит, ходит понуро, синяки под глазами, словно жить ему осталось пару дней, и он вот-вот развалится. Только не помирает чего-то. Не люблю таких бездельников как он, "прожигатель жизни".

– Да, да, это именно он,– улыбнулась Мартина.

Странным во всем этом было, что ее не только не бесила характеристика, данная Кристофом Жаку, а она даже более того, внутренне этим восхищалась. Да, она любила Жака. Любила в нем это все: и эти синяки под глазами, и его расхлябанность, и его вечную усталость от нежелания что-либо делать, не видя смысла. Но Мартина решила не отвлекаться и продолжила дальше:

– Так вот, ты знаешь, я потеряла свою мать и брата, меня пытался изнасиловать один подлец, но мне удалось сбежать. Долго бродила я по лесам, затем мне помогли оказаться в деревушке, главой которой был отец Жака. Любезно приняла меня эта семья. Это были самые беззаботные годы моего детства. Мы бесились с Жаком, гуляли по полям и лесам, признаюсь, он был моей первой любовью, но потом в деревню приехали эти мои "любимые" Инквизиторы, которые как всегда во мне нашли метку дьявола, не поняв, каким образом я очутилась там в деревне.

Тут Мартина отхлебнула, так как продолжать рассказ без очередной дозы поддержки алкоголя, она не могла.

– И еще этот полоумный дед. Сам завез меня в это село, а потом с пеной у рта стал кричать, доказывать, что я ведьма. Пустили собак. Но нам с Жаком удалось вырваться. Долго мы потом снова бродили по лесам. Вот видишь,– горько усмехнулась она.– Судьбу, иногда, бывает, не поменяешь, выкинуло меня из лесу в деревню, и снова туда закинуло,– махнула она рукой туда обратно со смешком.

Даже Кристофу стало смешно от этого ее жеста и того, как легко она рассказывает, она же поправила его мысли, произнеся:

– Ты не думай, я так легко обо всем этом рассказываю совсем не потому, что там было не тяжело. А лишь потому, что я уже смирилась со всем этим. Да и была ощутимая разница. В этот раз я очутилась уже в лесу не одна, а с Жаком. Он заботился обо мне. Мы с ним шли и шли. И я бы так всегда и осталась с ним в том чертовом лесу. Вот сейчас я понимаю те его слова, что главное – любовь. Он защищал, оберегал меня. У нас было все, потому что у нас была наша любовь. Через какое-то время я поняла, что я беременна. И вот тут, как только Бог вроде бы дал опять какой-то призрачный шанс, веру в появившуюся на горизонте надежду, снова все пошло ко всем чертям.

На нас в лесу напали разбойники. Мне удалось скрыться, Жак же остался отбиваться от них. Признаюсь, когда я тогда покинула его, убежала, я уже думала, что его нет в живых. Думала, что потеряла его навсегда. И все надежды и вера в будущее оставили меня. Я выносила ребенка, как бы мне это ни было тяжело. Судьба снова улыбнулась мне. Я наткнулась на домик ведьм, которые жили в том лесу. Их было трое. Две молодые девушки и одна старуха. Они рассказали и о других ведьмах, которых обстоятельства так же вытеснили в лес. Да, мы хорошо проводили время, я не спорю. Я отвлеклась с ними. Они выходили меня, откормили. Я даже стала принадлежать к их числу. Но они не были моей семьей. Я не была счастлива с ними, потому, как только я родила, что прошло без особых мук, благодаря их зельям, они меня отпустили, они понимали, что я более не должна с ними оставаться.

Знаешь, я бы хотела, очень хотела вернуться к ним и поблагодарить их. Надеюсь, они слышат мои молитвы о них почти каждую ночь, и все с ними хорошо. Надеюсь, наступит тот день, когда я смогу добраться до них и просто обнять их, помочь им чем-то.

Так вот, как только я разрешилась, ребенок родился здоровым, это был мальчик. Я сказала им, что в дороге мне будет тяжело с ребенком, и предложила им оставить пока его у себя, пообещав, что я вернусь и заберу его, но они сказали мне странную вещь. Старуха сказала, что это не мой ребенок. И не нужен он мне. И потому его забрали у нас и Жака, ведь у нас с ним свой путь. Старуха знала, что Жак не мертв. Как она это все знала? Кстати, я сейчас не ощущаю ее уже более живой, – Мартина подскочила. – Да, Кристоф! – воскликнула она. – Фердиги уже нет в живых. Это точно!

Мартина подняла палец к верху, предварительно смочив его своей слюной. Потом быстро сжала всю руку и снова быстро опустилась на кровать рядом с Кристофом.

– Фердига сказала мне, что я должна продолжить путь одна, и что этим рождением ребенка я искупаю свой грех какой-то, и делаю огромное одолжение одной семье из соседней деревни. К нам в хижину часто приходила женщина. Несчастная женщина. Всю жизнь у нее были выкидыши. Она никогда не могла доносить ребенка. Она еще не была в возрасте, но Фердига точно знала, что никакие на заклинания, ни зелья, ни отвары не помогут ей, что она не сможет родить ребенка сама. И потому еще задолго до моего появления там посоветовала той несчастной помочь ей себе самой. Молиться Богу, чтобы тот послал ей ребенка. И та так и делала. А Фердига читала заклинания. Вот я и пришла.

Они помогли мне, а я – этой женщине. Ты не представляешь, как счастлива она была, когда получила малыша. Я точно знаю, что там он будет счастлив. Даже во время моей беременности она носила что-то напоминающее живот, чтобы в деревне не было потом пересудов. Но Фердига мне об этом не говорила, она, как потом утверждала, не хотела на меня давить, чтобы я сама приняла решение. Уходить или оставаться. С ребенком или без. И я не жалею о своем решении. И не жалела бы! Потому что я знаю, что там о ребенке позаботятся, там его будут любить. Я ничего, послушай, Кристоф, ничего не чувствовала к тому ребенку, вот тебе крест. Я даже его держать не хотела. Это был не мой ребёнок, не мой! Это был ребенок той женщины, я знаю это! Пойми ты! Ты меня понимаешь?– и Мартина вцепилась в Кристофа.

– Да, да, Мартина, конечно же, понимаю, ты все сделала правильно, если бы ты забрала его с собой, ты бы, возможно, обрекла его на мучительную смерть. А так у него есть семья, любовь. Ты просто молодец,– подбодрил ее Кристоф.– Так, а почему же ты страдаешь? Если ты говоришь, что ни о чем не жалеешь.

– Из-за Жака. Я рассказала ему все. Он хоть и не подал виду, но я знаю, что он меня не простил. Не простил и себя. Вина разъедает его как ржавчина. После этого он стал совсем другим. Я уже стала жалеть, что вообще сказала ему, что у нас был сын.

Кристоф задумался. Он поставил себя на место мужчины, который узнал, что "профукал" своего ребенка. Еще и наследника. Да, неприятно.

– Слушай, Мартина. Тебе не в чем себя винить. Жаку себя тоже. Так сложились обстоятельства. Ты не обижайся, но, как по мне, Жак не создан для тебя. Да, вы с ним были в детстве вместе. Вы прошли долгий путь. Вы шли, шли. Но сейчас уже другое время, пойми. У тебя новая жизнь. Ты смогла впрыгнуть в новую реальность и создать новую жизнь для себя. А Жак, Жак остался, как я понял там, в лесах. Он до сих пор не может простить себя самого и за то, что дал тогда тебе убежать, и не успел тебя догнать, и за то, что ребенка "профукал", и за то, что сейчас он так ничтожен, безволен, и ни на что не способен.

И мне кажется, подсознательно он винит даже не себя, а тебя. Он болен, пойми это. Болен душевно. И ты не должна мучиться из-за него. Он сам причиняет себе страдания, а этим и тебе. Просто ему надо жить дальше. Вот вспоминается мне,– Кристоф начал рыться в волосах, пытаясь выудить оттуда что-то, наверное, мысль, и тут опомнился, выйдя из воспоминаний.– Когда-то у нас был с ним разговор. Было еще рано, я пришел в бар, и он сидел один. Я подсел к нему. Он был уже очень пьян и горько бедовал о своей судьбе. Чуть не плакал.

При этих словах у Мартины стал комок в горле. Ей всегда было безумно жаль Жака. Потому что она помнила его тем веселым, беззаботным, смелым парнем, каким он был. И то, что она видела сейчас перед собой теперь, не могло не причинять ей боль. Она чувствовала свою вину. Хотя и понимала, что, возможно, незаслуженно, но ничего не могла с собой поделать. Она просто не понимала, куда делся тот Жак. Как может так поменяться человек? Куда делся блеск в его глазах, та тяга к жизни? Почему Жак опустил руки? Почему он сдался раньше времени?

– Так вот, я спросил его, чем он занимается, как он зарабатывает на жизнь. Он сказал, что бедствует. И как я понял, то, чем он зарабатывает, не совсем честно. Потом он начал говорить, что по-другому нельзя. Я сказал: так посмотри на других. На друзей. На меня. На других мужчин. Можно что-то поменять. Кто тебе мешает быть таким, как они? Знаешь, Мартина, он тогда не нашелся, что мне ответить. Подумал, что я его хочу обидеть. Он просто ответил по-моему что-то типа того, что я его не понимаю, и отсел от меня, едва передвигаясь. Более мы не общались с ним.

Он просто неудачник, Мартина, пойми. И его спасение лишь в его руках. Просто его маска говорит вся о том, что все должны его жалеть, и его жалеют. Почему ему в один день не встать, не распрямить спину, не скинуть эту мерзкую маску на пол и не крикнуть своему отражению в зеркале: "Да, я могу! Да, я буду! Я мужчина и я хочу бороться! И я буду бороться! За свою женщину! За свое положение в обществе! За свой материальный достаток! За уважение ко мне!".

А что он делает!? Только пропивает все и оплакивает себя, словно он уже умер и ежедневно присутствует на своих же похоронах, еще и других приглашает к себе, как на поминки. Нет, Мартина, прости, но единственное, что этот человек может сделать: потащить тебя вниз. И не жалей ты его. Мне кажется, он не сдался. Он просто выбрал удобную для него стратегию. Не борьбы, а оправданий. Оправданий собственного ничтожества. Так легче жить, поверь. И он не найдет себе пары. Хотя, допустим, ему жизнь дала большую фору, чем допустим, мне. Ведь ты говорила, что между вами была любовь, не так ли. Вот я, допустим, еще никогда не любил. Да и вообще. А дядя? Его любимую женщину вообще убили. Но он все еще борется. Короче, я не хочу говорить об этом ничтожестве. И не вини себя.

– Да, может ты и прав, Кристоф. Так не винить?– переспросила его Мартина, не веря его словам и желая услышать все это еще раз.

– Абсолютно. Ты ни в чем не виновата. Если он хочет быть с тобой, кто мешает ему сделать это сейчас, завести семью, тех же новых детей. У одних семей умирает один ребенок, так они рожают второго, потом третьего. Это жизнь, Мартина!

Мартина была настолько рада его словам. Пусть они и не свалили груз с ее плечей, но как он и обещал, он стал будто в два раза меньше.

– Спасибо тебе Кристоф,– обняла она его. – А какие свои секреты ты хотел мне поведать? По поводу твоей семьи?

– И об этом тоже. Подожди! Сначала я хочу сказать другое,– выпалил ей Кристоф, зардевшись.

– Знаешь, у меня был дядя, которого я ненавидел, потому что считал его не таким как все, недостойным членом общества, и тут вдруг я понял, что, возможно, это у нас семейное. Как какое-то клеймо, что передается из поколения в поколение избранным членам семьи,– понурил он голову.

– Какой дядя? Что ты имеешь в виду?

– Мой дядя Винсент. Как бы это мягче сказать, он был нетрадиционной ориентации, невзирая на то, что был женат, – увидев выпученные глаза Мартины, Кристоф добавил.– Да, да, мужчин он любил,– улыбнулся он.

– Так ты что тоже любишь мужчин? – засмеялась Мартина.

– Ну и что тут смешного? – вскочил возмущенный Кристоф. – Мне кажется, я слишком женственный что ли. Хотя многие и думают, что я сдержанный и жесткий, я мягкий, меня абсолютно не тянет к женщинам. Я нормально к ним отношусь.

Главной женщиной, которой я восхищался, которую безмерно любил и уважал, была моя сестра Изабель. Ее убили, когда я был еще маленьким мальчиком. У меня не было ни одной половой связи с женщиной за всю мою жизнь. Я даже пытался когда-то, но это было мне мерзко, и я быстро избежал этого. Почему я не приезжал, когда учился к дяде? Да потому что мне было стыдно посмотреть ему в глаза. Я почему-то свято верил, что он увидит все в моем взгляде. Он ведь самый умный и проницательный человек на свете. Он знает обо всех все. Просто посмотрит на человека – и уже скажет, чем тот дышит, назовет его слабые и сильные стороны, качества характера. Но когда я вернулся, странно, дядя либо оказался толерантным, либо, правда, этого не заметил. Всю жизнь, начиная с моей учебы далеко от родины, у меня создается впечатление, будто я следую за какой-то странной мелодией, которая уводит меня в параллельный мир ощущений. Та палитра чувств, которые охватывают меня, когда я с мужчиной, это не передать словами. Это надо чувствовать, но не тебе, – крикнул он со смехом Мартине.

Та сидела красная как рак. И не от выпивки, а от смущения и сдерживания смеха.

– Это не плохо, Кристоф. Это очень даже... интересно,– выдавила она из себя ему в ответ.

И они оба засмеялись.

– Твой дядя, как ты говоришь, его зовут?

– Звали. Винсент.

– Ну вот, Винсент же жил с этим. Так что все нормально. Я считаю, что главное, чтобы тебе нравилось.

И тут к удивлению. Мартины, Кристоф налил и себе и осушил бокал до дна.

– Я всю жизнь не могу смириться с собой и своим выбором, – рассеянно пробормотал он. – Я никогда бы не смог сказать дяде о том, что мне нравятся мужчины. Ты же знаешь, он крайне религиозный человек. Согласно Богу, разрешается любовь лишь между мужчинами и женщинами. Он бы отрекся от меня и перестал считать за мужчину, и даже за человека. Помню, в одном разговоре он оговорился, что в глазах Бога это грех и зло. К примеру, Соддом и Гомора, Бог их уничтожил. Это мерзость, что наказывается. Из Библии это, Мартина, звучит так:

"Если кто ляжет с мужчиною, как с женщиною – то оба они сделали мерзость, да будут преданы смерти, кровь их – на них. Они заменили истину Божию на ложь, и поклонялись и служили твари вместо творца, который благословен вовеки, аминь. ... Они, как бессловесные животные, водимые природою, рожденные на уловление и истребление, злословя то, чего не понимают, в растлении своем истребятся. ... Глаза их исполнены любострастия и непрестанного греза, они прельщают неутвержденные души, сердце их приучено к любостяжанию: это сыны проклятия".

– Так если ты все это знаешь, то чего же ты продолжаешь так жить?

– Я не могу по-другому. Это зов моей природы, Мартина.

– Так не ненавидь себя за это. Я думаю, тебе следует сказать Аделарду. Ты знаешь, по-своему он очень любит и оберегает тебя. Он поймет и тебе станет легче. В первую очередь, ты должен принять сам себя.

– Тебе легко говорить, Мартина. Ты ведь сама не живешь на моем месте. Но в одном ты права: мне тяжело не только по той причине, что я сам не могу смириться с собой, более всего я не могу спокойно нести это, потому что мой дядя не в курсе. Он огромный авторитет для меня. И его слова, отрицания, порицания или приятия значили бы все для меня. Ладно, скоро уже будет рассвет, а мне еще надо успеть скрыться незамеченным и добежать до своего дома.

Мартина сидела, не шелохнувшись.

– Целую тебя, – шепнул ей Кристоф, накидывая на себя мантию, и выскользнул в темную глухую ночь.

Сейчас, стоя над рекой под холодным жестоким ветром, Мартина вспомнила всю эту ночь в еще более ярких красках, чем когда все это действительно происходило. Слова Кристофа о Жаке так и крутились в ее голове. Она хотела убедить себя в том, что ей действительно не стоит чувствовать себя виновной в том, что он не может найти себе места в жизни, что она не виновата в его ранимости и нерешительности. И только он сам хозяин своей жизни и может себе помочь, как сказал ей Кристоф.