Текст книги "Битва королей. Огонь эльфов"

Автор книги: Бернхард Хеннен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 52 страниц)

«Он не умер»

Острие меча легко коснулось шеи. Обилее отступила на шаг и опустила оружие.

– Я никогда этому не научусь.

Больше всего ей хотелось швырнуть деревянный тренировочный меч о стену, но девушка попыталась скрыть свои чувства. Бросила быстрый взгляд на свод зала для фехтований, чтобы королева не смогла ничего прочесть в ее глазах. Они были одни в огромном помещении.

Мягкий утренний свет падал в окно, лаская оружие у противоположной стены. Клинки висели настолько близко друг к другу, что мрамор стен почти исчезал за сталью. Это был самый настоящий арсенал, достаточно внушительный, чтобы вооружить небольшое войско. Трофеи столетий войн.

В конце этой галереи кровавых воспоминаний в ивовой корзине висел кобольд. Обилее уже пару раз разговаривала с пареньком, но не могла вспомнить его имени. Может быть, он его и не назвал. В том, что касалось их имен, кобольды иногда бывали весьма своеобразны. Кобольд знал историю каждого из клинков, будь то похожие на языки пламени мечи эльфов из Ланголлиона, большие двойные секиры минотавров или шпаги-трости Аркадии. При этом коротышка вел собственную битву с пылью и ржавчиной. Задача всей его жизни заключалась в том, чтобы поддерживать оружие в чистоте, а квартировал кобольд в крохотной комнатке за стеной. Потайная дверь, ведущая в его жилище, находилась за отмеченным в бою драконьим щитом. Дом смотрителя оружия был частью фехтовального зала, и хозяин был счастлив, когда находил слушателя, которому мог рассказать о своих победах над грязью, окисью и подлым налетом ржавчины.

– Не принимай ситуацию с касанием слишком близко к сердцу, Обилее. В сражении боевым оружием это было бы очень неловкое касание. – Королева с вызовом смотрела на нее. – Знаешь почему?

– Потому что порез горла в этом месте рассекает артерию, по которой кровь течет от сердца к голове. Из надреза брызнет кровь, и может возникнуть опасность того, что брызги попадут в глаза. В сражении царапина, за которую я заплатила бы кратким ослеплением, могла означать мою смерть.

Эмерелль удовлетворенно кивнула.

– Очень хорошо. Пытаясь нанести удар в шею противника, помни, что это должен быть укол, а не надрез. Такие раны кровоточат не столь сильно. Идеален укол под подбородок, ведущий через ротовую полость прямо в мозг. Он убивает мгновенно, впрочем, хорош в основном против более крупных противников, вроде троллей.

Обилее содрогнулась. Ее пугала холодность, с которой Эмерелль говорила о конце жизни. Иногда эльфийка опасалась, что королева вынашивает тайный план по превращению ее в мастера меча. Олловейн исчез много лет назад. Разбойничьи набеги троллей становились все более дерзкими. Момент, когда серокожие предпримут настоящий поход в Земли Ветров, был лишь вопросом времени, и вот тогда им понадобится полководец.

– Ты выглядишь подавленной, – заметила Эмерелль. – Так переживаешь из-за исхода этой небольшой стычки или же тебя гнетет что-то другое?

– Я не уверена, что призвана стать воительницей. Я двигаюсь так неловко… И не знаю, смогу ли убить кого-либо.

– Может быть, именно эти сомнения я в тебе и ценю. Воительница-рыцарь никогда не лишает жизни легкомысленно. Когда твое обучение будет завершено, в Альвенмарке не останется создания, которое ты не смогла бы убить. Но твоя истинная задача состоит в том, чтобы оберегать жизнь. Ты выступишь в защиту тех, кто не может сам поднять оружие. На многие годы ты станешь странствующим рыцарем. Мечом и щитом слабых, которые не могут надеяться ни на какую другую помощь, кроме помощи эльфа, принимающего их дела близко к сердцу. Будешь охотиться на похитителей телят – гигантских сомов Манчукетта и сможешь даже с закрытыми глазами защититься от отравленных стрел горгон из Нашрапура. Ты приумножишь славу эльфийских народов, которые всегда были светочем угнетенных.

Когда Эмерелль говорила так, Обилее могла думать только об одном. Если она станет странствующим рыцарем, то ее не будет здесь, когда вернется тот, кому она отдала свое сердце. Тот, чьи мятежные поиски изгнанной волшебницы Нороэлль стали превращаться в легенду эльфийских народов. Тот, кто посвятил свою жизнь любви к другой и кто никогда не заметит, как много он значит для Обилее.

– Ты сегодня мыслями далеко отсюда. Лучше, если мы закончим урок. В полуденный час тебя ждет Элодрин из Альвемара. Он все еще не оставил надежды посвятить тебя в тонкости игры в фальрах. – Эмерелль мягко улыбнулась. – Прости меня. Я позволила себе эту насмешку, поскольку и сама не могу справиться с Элодрином.

Королева расстегнула стеганую жилетку, которую надевала во время каждого урока фехтования. За все те годы, на протяжении которых они с королевой скрещивали деревянные мечи, Обилее ни разу не коснулась правительницы Альвенмарка. Большинство детей альвов знали Эмерелль только как неприступную королеву, но когда-то и она была странствующим рыцарем, и в драконьих войнах в конце концов она вела объединенное войско эльфийских князей. Эмерелль по-прежнему каждый день тренировалась в фехтовальном зале. Она была мастером в искусстве боя с тенью. Обилее часто наблюдала, как с клинком в руке правительница кружила по просторному залу, словно танцор, идущий за мелодией, которую слышит он один. Существовала лишь горстка эльфов, которым Эмерелль предоставила привилегию входить в фехтовальный зал, когда тренировалась там ночью или в первые утренние часы.

Иногда Обилее спрашивала себя, не пытается ли королева заполнить пустоту, образовавшуюся с уходом Нороэлль. Эльфийка-волшебница была когда-то подругой и наставницей Обилее.

Эмерелль налила воды в хрустальный кубок и предложила девушке. По комнате промелькнула тень, как иногда бывает в ясные летние дни, когда по земле плывут тени облаков. Обилее вздрогнула. За все годы она так и не смогла привыкнуть к этому.

– Когда вернется Олловейн, я снова запру их в тюрьму Ничто.

Молодая воительница подняла взгляд на свою королеву. Никто не осмеливался заговорить с Эмерелль напрямую о том, что мастер меча пропал вот уже семь лет назад, не вернулись и воины, которых послали на его поиски. Вестей из библиотеки Искендрии не поступало. Зато распространился слух о том, что оплот знаний поглотило Ничто. Кто знает, что происходит в Расколотом мире, если ингиз удалось даже проникнуть во дворец владычицы.

– Разве только мастер меча может убить тени? – Обилее избегала произносить имя ингиз, боясь тем самым привлечь к себе внимание призрачных существ.

– Никто не может убить их, – с непривычной открытостью ответила королева. – Этого не могли сделать даже альвы. Поэтому они изгнали ингиз в Ничто. Там они почти не причиняют вреда.

Обилее смотрела на Эмерелль широко раскрытыми от ужаса глазами.

– Нам придется терпеть тени вечно?

Королева мягко покачала головой.

– Надеюсь, нет. Я могу сдерживать ингиз при помощи волшебной силы. Я знаю их. Семеро бесчинствуют во дворце, и вот уже более двух лет не приходили новые тени. Ингиз никогда не удаляются больше чем на пару миль. Свет притягивает их… Или, может быть, я. Они поглощают жизненный свет своих жертв, когда становятся достаточно сильны. Иногда мне кажется, что они посягают на мой свет. Что я их трофей. Поэтому я больше не покидаю дворца.

«Зато уходят остальные, у кого находится повод убраться», – подумала Обилее. Вот только на прошлой неделе мастер Альвиас отослал свою дочь в Альвемер. Она ждала ребенка, и гофмейстер, считавшийся одним из самых верных, не смог вынести мысли о том, что тень ингиз упадет на расцветшее тело его дочери. Он стыдился этого мнимого предательства, так он говорил Обилее, но в конце концов это не удержало Альвиаса от того, чтобы приказать дочери уехать.

– Почему ты не отбросишь тени обратно во тьму, если можешь удерживать их при помощи магии, повелительница?

Эмерелль провела пальцем по краю кубка, который поставила на стол эльфийская воительница. Погрузившись в свои мысли, она прислушивалась к жалобному звуку стекла.

– Было бы ошибкой изгонять их обратно в Ничто, пока не восстановлена исчезнувшая струна в сети троп альвов. Пока что ингиз лишь случайно находят путь в наш мир из своей темницы. Но что произойдет, если я пошлю обратно тех, кто побывал здесь? Они ведают путь в Альвенмарк. Не приведут ли они сюда целые полчища? Никто не знает, сколько существует ингиз. Довольно ли их, чтобы погрузить в тень целый мир? И не растет ли их сила, когда они собираются в большом количестве? Когда вернется Олловейн, он принесет ответы на эти вопросы.

– А если он не вернется? Он пропал много лет назад.

Никто до сих пор не отваживался сказать об этом открыто в присутствии королевы. Решения Эмерелль не ставили под сомнение, если, конечно, не было желания отправиться в изгнание. Но разве те, кто, несмотря на присутствие теней, жил во дворце, не имели права знать, что будет дальше? Некоторые даже поговаривали, будто правительница еще не совсем оправилась от полученных в Вахан Калиде ранений. Почти целую зиму пролежала она без сознания, и некоторые полагали, что она до сих пор в оцепенении.

– Он вернется, – негромко и упрямо произнесла Эмерелль.

– Но как ты можешь быть настолько уверенной?

Королева подняла голову, взгляд ее был словно у сфинкса, непонятный и таинственный. По ее глазам невозможно было прочесть, о чем она думает.

– Ты заходишь слишком далеко.

Обилее сжала губы. Кто-то ведь должен задать этот вопрос. Она не станет извиняться за то, что слетело с ее губ.

– Всего семь лет, две луны и тринадцать дней назад. – Эмерелль несмело улыбнулась. – И семнадцать часов. Никто во всем Альвенмарке не ждет его возвращения так, как я.

Молодая эльфийка удивилась, почти испугалась. Не в привычках королевы такая открытость. Никогда не доводилось Обилее видеть, чтобы Эмерелль проявляла свои чувства.

Королева положила правую руку на грудь, туда, где билось сердце.

– Я чувствую его. – Взгляд ее стал мягче. – Я знаю, что он жив, хоть и не могу объяснить, почему это так. Я чувствую его. Его мысли. Его сущность.

– Ты привязала к себе его душу? – испуганно спросила Обилее.

Эмерелль рассмеялась.

– Нет. Может быть, он взял себе частичку моей души. Много столетий тому назад.

– Когда-то вы были вместе? – спросила Обилее, позабыв об этикете.

– Очень-очень давно. Он отдал за меня свою жизнь. С тех пор я жду его.

– И он родился так много времени спустя? Или он…

Королева опустила глаза.

– Я еще надеюсь на это.

Юная эльфийка поняла. При дворе Эмерелль до сих пор удавалось скрывать свои чувства к Олловейну. Но теперь многое представало в новом свете. Быстрая карьера Белого рыцаря могла быть связана не только с его выдающимися способностями. В его верности Эмерелль, уже ставшей легендарной, теперь появилось грустное звучание. Может быть, его душа догадывалась о том, что не проявлялось открыто? Существует ли память души, не имеющая ничего общего с воспоминаниями, но, тем не менее, определяющая жизнь? С родившимися вновь не говорили о старых связях. Это входило в число неписаных законов всех эльфийских народов. Влюбленные ждали тех, кто снова облечется в плоть, поскольку те не нашли пути в лунный свет, но никто не отягощал жизнь родившихся вновь прошлым. Среди любящих часто бывало, что они хотели, чтобы их узнали, что надеялись на то, что любовь бессмертна. Но чаще всего родившиеся вновь не вспоминали свою прошлую жизнь. Были истории о любви, пережившей смерть, несмотря на то что пару разделяла пропасть столетий. Считалось, что, только если две души были настолько близки, что становились как одна, они могли отыскать друг друга снова.

Обилее спросила себя, сколько раз с тех пор мастер меча мог рождаться и не узнавать Эмерелль. Робость, с которой отреагировала обычно столь неприступная владычица, показалась ей указанием на то, что Олловейн мог быть не первым телом, в котором возродилась душа возлюбленного Эмерелль.

– Если он жив, я воспринимаю груз столетий не настолько тяжело. С ним возрождается частичка моей юности. Он был моим спутником, когда я была странствующим рыцарем. Тогда так легко было понять, что есть справедливость. Рыцари сражались за какое-то одно существо или небольшую общину. Все было обозримо. Вот увидишь, существует очень мало того, что приносит такое же удовлетворение, как возможность восстановить справедливость. Я – щит и меч целого мира. Я видела тысячи вариантов будущего Альвенмарка в серебряной чаше. Была свидетельницей ужасов, которые ты даже представить себе не можешь. Грань между правдой и неправдой стала узка, как острие ножа, каждый шаг, который я делала, оставлял на мне раны. Иногда мне кажется, что если бы я оставалась странствующим рыцарем, то сразила бы ту Эмерелль, которая сидит на троне Альвенмарка. Многим я кажусь тираном. Может быть, именно проклятие серебряной чаши однажды сломает меня. Я уже не борюсь за живущих, нет, моя тревога – о неисчислимых легионах тех, кто должен родиться. Как объяснить тем, кто жалуется, будто я поступила с ними несправедливо, что я добивалась справедливости для их правнуков? Этого никто не хочет слушать. Я не знаю другой ценности, столь же изменчивой, как справедливость. Ни один из элементов, о которых рассказывают алхимики, не может быть столь летучим. Как поступить справедливо по отношению к овце, чьих ягнят растерзали? Убить волка? Разве справедливо судить волка, который сделал то, для чего он создан? Я пытаюсь править так, чтобы было хорошо как можно большему количеству созданий Альвенмарка. Я храню мир, со всей строгостью защищая законы, которые когда-то были даны нам альвами. Никто не может быть выше этих законов. Даже я. Поэтому у меня не было выбора, кроме как наказать Нороэлль, когда она отнесла дитя демона в мир людей. Ты ведь знаешь, она долгое время была моей подругой и была близка мне, как никто другой.

Даже сейчас, спустя столько лет, Обилее с трудом удалось сдержать слезы при воспоминании о том, как была изгнана Нороэлль. Быть пленницей одного из обломков Расколотого мира – такое наказание страшнее смерти. Умирая, эльфы уходили в лунный свет или могли надеяться, что однажды родятся снова. Но никто не знал, что происходит с теми, кто расстается с жизнью в, Расколотом мире. Говорили, что души становятся его пленниками или что они даже гибнут в Ничто. Смерть там не давала надежды на избавление. Души угасали, словно свечи, задутые внезапно налетевшим порывом ветра.

– Я тоже горюю по Нороэлль, – печально произнесла королева. – Она оставила брешь, которую никто не может закрыть. Это бремя долгой жизни – нести на сердце столько ран. Иногда желание бежать от всего становится просто невероятным. Слабое утешение – спасать мир для тех, кто еще даже не родился. Они – абстрактная идея. Нет глубоких чувств, связанных с теми, кто когда-нибудь будет жить, кроме, разве что, ответственности. Бывают мгновения, когда я втайне переворачиваю свою догму относительно того, чтобы поступать справедливо по отношению к как можно большему количеству существ. Тогда я представляю себе, что будущее для… – Она вдруг умолкла.

Обилее пристально поглядела на Эмерелль. Неужели она сделала что-то, что оскорбило владычицу? Королева закрыла глаза. Ее правая рука все еще лежала на сердце. Все напряжение ушло с лица.

– Я едва не назвала его истинное имя, – негромко произнесла она. А затем пристально посмотрела на юную эльфийку. – Давно уже никому не открывала я душу, Обилее. Теперь ты знаешь обо мне больше, чем даже Нороэлль. Пусть твои уста станут печатью моих тайн.

Обилее почувствовала себя обманутой. Сколь много ни открыла ей Эмерелль, последнюю тайну она оставила себе. Молодая эльфийка боролась с собой. Осмелиться ли потребовать больше? Лучше не знать вообще ничего, чем ухватить лишь верхушку правды.

– Если ты хотела чему-то научить меня, повелительница, то расскажи все. Что ты имеешь в виду, говоря о своей догме справедливости?

Улыбка Эмерелль изменилась. Она не ушла с губ, но до глаз уже не доходила. Они казались холодными. Изучающими.

– Ты станешь хорошим странствующим рыцарем, потому что осмеливаешься задавать неудобные вопросы. А истина – это почти столь же непостоянная материя, как и справедливость. Я думаю о том, кого ты знаешь как Олловейна, когда сражаюсь за будущее Альвенмарка. На самом деле один он придает мне силы. Если быть честной, то всегда хочется менять мир для каких-то отдельных личностей. Не для народов. По крайней мере это справедливо для меня. Я представляю себе, что Альвенмарк должен по-прежнему оставаться местом, за которое мы сражались, когда я еще была странствующим рыцарем, а он сопровождал меня. Это должно стать подарком ему, если однажды он вспомнит нашу любовь. Когда бы это ни случилось.

Обилее этот ответ показался недостаточным. Может ли необретенная любовь быть мерилом для целого мира? Как измерять справедливость? Не лучше ли желать подарить как можно большему количеству существ справедливую жизнь? Воительница порадовалась тому, что она не на месте Эмерелль, и в то же время была уверена, что приняла бы иное решение.

– Ты теперь сомневаешься во мне? – насмешливо спросила королева. – Советую не судить мои поступки, Обилее. Это все равно как если бы ты нашла на пыльной дороге, теряющейся вдали, один-единственный фрагмент мозаики и решила, что можешь представить картину, из которой он выпал. Сколь бы ты ни была убеждена в обратном, ты меня не знаешь. Я буду продолжать сражаться за Олловейна, потому что, несмотря на то что он пропал семь лет назад, я все еще чувствую его. Он не умер!

Обилее показалось, что в последних словах Эмерелль прозвучала странная нотка. Сможет ли королева признать когда-либо, что ее возлюбленный погиб? Будет ли продолжать настаивать на том, что он, возможно, вернется? И может ли так быть, что мужчина, с которым она когда-то разделила любовь, давным-давно исчез, несмотря на то что его душа снова и снова возвращалась в Альвенмарк? Внезапно юная воительница взглянула на Эмерелль другими глазами. Может быть, те, кто называл ее тираншей, все же были правы? И в то же время Обилее испытала глубокое сочувствие к повелительнице. И вспомнила, что говорила Эмерелль об одном камне из мозаики.

Королева поднялась и указала на девушку тренировочным мечом.

– Вставай, Обилее. Хочу преподать тебе один урок, прежде чем вернуться в тронный зал.

Нет покоя

Я превращаю яд меланхолии в чернила и заключаю его в кусок тонкой выдубленной телячьей кожи, когда пишу тебе, мой потерянный друг. Сердце сжимается в груди, когда я думаю о тебе, Олловейн. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как я видел тебя в последний раз, в ту зиму крови, которую скальды теперь поэтично называют эльфийской зимой. Я часто думаю о тебе, друг мой. Некоторые говорят, что ты мертв. Но я не могу представить противника, который мог бы победить тебя, мастер меча. Для меня ты навеки остался непобедимым, как тогда когда ты был моим учителем фехтования, в те далекие дни, когда я мальчишка оказался один при дворе в Альвенмарке. Единственный человек в чужом мире. И тогда ты был моим единственным другом. Еще я часто вспоминаю те годы, когда мы вместе с отцом искали сына Нороэлль. Сегодня я лучше понимаю его, того Мандреда Торгридсона, который отдал меня, своего сына, эльфийской королеве. Фьордландия восстала из пепла войны. Стала сильным королевством. Настолько сильным, что наши соседи смеются над нами и говорят: у всех королевств есть войско, которое ему служит, а это войско с королевством, которое ему служит. Как бы мне хотелось, чтобы все было иначе! Но тролли не оставляют нас в покое. Каждую весну приходят они с ледяного севера. Крадут скот, сжигают одинокие подворья, убивают крестьян. Думаю, не нужно рассказывать тебе, что серокожие с ними делают. Мы оба видели это.

Моя жизнь одинока без тебя, друг мой. Это может звучать странно, ведь я, будучи королем, почти постоянно окружен людьми. Но такого друга, как ты, я найти не сумел. Ты оставил брешь в моем сердце. Так же как Кадлин и Асла, которых я не смог спасти от троллей. Иногда я стою на вершине Январского утеса среди зачарованных камней, особенно в те ночи, когда по небу тянется зеленое колдовское сияние, а земля укутана зимним саваном. И я шепчу твое имя. И надеюсь, что магические врата откроются и я смогу вернуться в Альвенмарк. Своего сына Мелвина я никогда не видел. Я поступил с ним так же, как поступил со мной мой отец. Позволил ему вырасти одному, на чужбине. Сильвина рассказывает о нем очень мало. Она осталась со мной. Такого ты не предполагал, верно? Я сам этого не понимаю. Конечно, она мне верна, как положено маураванам. Как кошка, которая выбирает себе человека, с которым останется. Иногда она на несколько недель уходит странствовать, а потом я просыпаюсь утром оттого, что ко мне прижимается ее теплое тело. Она всегда возвращается. Я знаю, ты тоже вернешься, друг мой. Я так хочу этого… Ты обнаружишь старика. А может быть, лишь могилу. Но из могилы с тобой будут говорить мои письма. Сядь на вершине Январского утеса среди эльфийских камней, когда будешь читать их, и слушай ветер. Там я буду ближе к тебе, несмотря на то что тело мое давно обратится в прах. Время – изменчивый друг, мастер меча. В юности оно почти каждый день делало мне подарки. Но теперь оно превратилось в вора. Каждый день отнимает у меня что-то. Еще немного, и я исчезну совсем, Земляки называют меня эльфийским сыном или ребенком эльфов. Но я так и не стал эльфом. Я никогда не сумел постичь тайну, каким образом сделать время своим союзником. Не выучил волшебного слова, оберегающего от того, чтобы жизнь не начала красть годы.

Еще одну историю я должен рассказать тебе, прежде чем догорит свеча и на небе останется только холодное колдовское сияние. Я знаю, она заставит тебя улыбнуться. Мой сын Ульрик стал воином. Человеком, которым может гордиться отец. Он выбрал в качестве цвета белый, как ты, и он красив, как эльф. Мой народ боится его, но об этом я сейчас говорить не хочу. Я хочу рассказать о странном человеческом качестве. Оно позволяет Сильвине и Ульрику слиться в одну личность. Всего в паре дней езды от Фирнстайна рассказывают, что ты все еще со мной, друг мой. Они называют тебя Оллвином и говорят, что ты рядом в каждом бою. А рядом со мной всегда Ульрик. Я беспокоюсь за него. Иногда такое чувство, что его вообще нет. Будь ему другом, как ты был другом мне, если, когда ты вернешься, меня уже не будет. Ты понадобишься ему.

А теперь я оседлаю коня и отправлюсь к Январскому утесу. Возьму с собой Кровь. Помнишь ее? Огромную уродливую собаку, которая спасла Ульрика и Хальгарду, а еще Йильвину. Иногда у меня такое чувство, что вор-время боится ее длинных клыков. Она все еще сильна, несмотря на то что морда у нее давно поседела. Кровь часто сопровождает меня. И иногда, когда открываются врата в призрачный мир, я вижу, как моя маленькая Кадлин ездит на ней, слышу ее смех. Январский утес – хорошее место, чтобы быть ближе к духам. Когда я там один и слушаю ветер, мне иногда чудятся звуки флейты. Может быть, это Ксерн играет на пастушьей флейте в тени древнего дуба Атты Айкъярто. Я знаю, они находятся на расстоянии лишь шага – и все же так недосягаемы для меня, как и ты, друг мой. Каждый раз, приезжая на вершину утеса, я надеюсь, что врата откроются и ты выйдешь мне навстречу. Если Лут позволит, мы встретимся через несколько часов. Земля нарядилась в твой цвет, Олловейн. И если я с тобой не повстречаюсь, то, может быть, ледяной ветер выдует тоску из моей души.

Из писем короля Альфадаса эльфу Олловейну,

секретный документ, сундук 9,

Дубовый зал библиотеки Фирнстайна