Текст книги "Битва королей. Огонь эльфов"

Автор книги: Бернхард Хеннен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 52 страниц)

Полуночная месса

Гвидо раздраженно поглядел в открытую дверь, на ночное небо. Луна вышла из-за туч, заливая рефугиум серебристым сиянием. Силуэт храмовой башни отчетливо выделялся на фоне светлого неба. Небольшая группа братьев по ордену исчезла в высоком портале, поглощенная мрачной башней.

Гвидо сжал зубы, настолько сильно было желание выругаться. До полуночи оставалось совсем немного. Он недовольно рассматривал тонкие нити песка, текущие в песочных часах. Скоро начнется торжественное богослужение. Вероятно, все сейчас уже в святая святых. И только он сидит здесь и ждет, когда аббат решит, какова будет его кара за тщеславие. Несправедливо получать наказание, когда выполняешь работу со всей отдачей! Тогда в будущем он будет точно так же халтурить, как и остальные художники, сердито подумал он, тут же осознав, что аббат накажет его, если он не продемонстрирует все свое умение.

В любую другую ночь он легко выдержал бы послушание по несению стражи у ворот. Да, он, возможно, даже радовался бы сиянию звезд и наслаждался тишиной. Но сегодня все было иначе. В рефугиуме царило волнение, как в пчелином улье перед вылетом молодой матки. Все по мере сил старались превратить благодарственную мессу в незабываемое событие. В святая святых несли целые связки свечей, чтобы в пещере стало светло, как днем. Совсем недавно сестры по ордену пели в саду, упражняясь для мессы. Мариотта была солисткой их небольшого женского хора. Голос ее был настолько красив, что сердце щемило при звуках ее пения. Но сестры ушли, и Гвидо чувствовал себя более одиноким, чем если бы был единственным человеком в этой суровой гористой местности.

Где-то по ту сторону высоких стен из бутового камня, окружавших территорию рефугиума, раздался крик сыча. В желобах на крыше негромко шептал ветер.

В узкой комнатке привратника сохранилось тепло весеннего дня. Несмотря на то что ночами было ощутимо прохладно, находиться здесь было приятно. Гвидо то и дело выглядывал в узкое зарешеченное окно, обращенное на крутую тропу, ведущую к воротам рефугиума. Конечно, там никого не было. Лишь немногие путешественники забредали в эту часть гор. Приход гостя в столь поздний час к воротами просьбой, чтобы его впустили, был более чем невероятен. Гвидо жил в Моне Габино уже пять лет и не мог припомнить, чтобы за все это время кто-то явился около полуночи.

От главного здания отделилась тень. Кто-то широким шагом поспешно приближался к сторожке привратника. Лунный луч осветил лысину аббата, сгладил его изуродованные черты.

Гвидо сердито засопел. Этого можно было ожидать: уродливый ворон еще заглянет и проверит, как миниатюрист выполняет свои обязанности.

– Я сторожу ворота, как ты приказал! – крикнул он, нарочно подражая поведению воина, которого отрядили на ночное дежурство.

Люсьен жестом приказал брату замолчать.

– Не время для шуток, Гвидо. Приход Жюля открыл мне глаза на мои грехи. Забудь обо всей своей работе, поскольку с завтрашнего дня ты снова будешь работать над житием святого Гийома. Я молчу все эти годы, с тех пор как нашел путь к Тьюреду. Но было бы неправильно основывать истину лишь на воспоминаниях ребенка. Как бы сильно я ни ценил брата Жюля, который, конечно, свершил великие деяния для Церкви, я не могу больше терпеть, чтобы его история о смерти святого Гийома рассматривалась как единственно верная.

Аббат провел пальцами по уродливому шраму.

– Я знаю большинство историй, которые вы распространяете обо мне. Правда гораздо страшнее всего, что вы можете представить. Эту рану нанес мне фьордландец с бородой рыжей, будто пламя, и то, что я пережил удар его секиры, – по-истине чудо. До сих пор я вижу этого парня в кошмарных снах. И как ни стыдно мне, я вынужден признать, что именно тот язычник сражался за Тьюреда, а не я.

Внезапное признание аббата удивило Гвидо. Что можно было неправильно истолковать в истории брата Жюля?

– Что случилось в день, когда умер Гийом?

Люсьен затравленно огляделся по сторонам, будто опасаясь, что его подслушают.

– Я входил в число бычьеголовых воинов Кабецана, которые пришли в Анисканс, Гвидо. Мы должны были забрать Гийома, поскольку бог наслал на нашего короля ужасную болезнь. Забудь все, что, как тебе кажется, ты знаешь об этом дне. Я был свидетелем событий. Не эльфы убили святого. – Аббат запнулся. – Я был в числе убийц. Каждую ночь расплачиваюсь я за то кровавое злодеяние. Завтра я все расскажу тебе. Мы должны очистить Церковь от неправды. Гийом – наш самый выдающийся святой. Мы должны отмыть легенды о его смерти от басен, в противном случае могут произойти ужасные вещи, Гвидо. Ничто, основанное на лжи, не может дать хороших плодов. Каждый раз, вознося молитвы, я опасаюсь, что меня поразит гром с ясного неба, поскольку я терплю ложь. Я пришел к Тьюреду грешником и все эти годы не отваживался возразить братьям по ордену, когда речь заходила о святом Гийоме. А что я должен был сказать? Вы ошибаетесь, братья?! Мне лучше знать, ибо я был среди тех, кто убил святого?! Я могу понять, что Жюль, будучи ребенком, запомнил другую историю. Правда слишком ужасна! И каждый раз, встречаясь с Жюлем, я опасаюсь, что он может узнать меня. Я откроюсь ему сегодня после мессы. А завтра ты запишешь для меня то, что действительно случилось в Анискансе.

– Почему ты выбрал меня, чтобы рассказать все это? – запинаясь, спросил Гвидо. Мысль о масштабах лжи, опутавших Церковь, лишила его дара речи.

– Потому что у тебя ясный ум. Потому что ты споришь со мной, поскольку считаешь, что я не прав. И потому что у тебя получаются такие чудесные рукописи. Истина должна быть записана на тончайшем пергаменте, без ошибок, почерком без закорючек. Я хочу, чтобы мы создали книгу, такую чудесную и безупречную, словно ее написали ангелы. Тогда никто не усомнится в словах. Ибо, поверь мне, ложь стала настолько могущественной, что будет тяжело убить ее. Молись, Гвидо. Очисти свою душу так, как я сделаю сейчас, во время мессы. – Он обхватил правую руку Гвидо обеими руками, крепко сжал ее и улыбнулся своей жутковатой улыбкой. – Завтра мы станем мятежниками и поборниками правды, Гвидо. Наши души пройдут сквозь очистительный огонь, с них сойдет весь жир, накопленный леностью мнимой веры. Верующие должны узнать, что эльфы – светлые существа, а вовсе не порождения тьмы, не демоны, как на тех картинах, что ты создаешь.

Художник ответил на рукопожатие.

– Мои перья станут твоим мечом, брат аббат. – Гвидо чувствовал себя несколько смущенным. Истина изменялась быстрее, чем способен был осознать его рассудок. Еще миг назад эльфы были воплощением зла, а теперь Люсьен назвал их светлыми существами.

Аббат улыбнулся ему изуродованными губами.

– Я рассчитываю на тебя, брат Гвидо. – И с этими словами он удалился.

Художник выдохнул, пытаясь упорядочить мысли. Стояла звенящая тишина. Казалось, ночь затаила дыхание. Наступит новая эра. Гвидо попытался представить, как изменится мир, когда они понесут верующим новую правду. Миниатюрист представлял себя пламенным проповедником на больших рыночных площадях, когда одна-единственная желчная мысль лишила его всех иллюзий. Откуда он вообще знает, что Люсьен говорит правду? Допустим, аббат часто вел себя странновато, и его история, похоже, объясняет это. Но действительно ли это истина? Зачем Жюлю лгать? Только потому, что тогда, когда Гийом стал мучеником, Бродяга был еще ребенком и не смог верно осознать события, свидетелем которых стал?

Гвидо поднял голову к небесному своду и почувствовал себя потерянным. Возникло ощущение, что его вот-вот затянет в темноту, что он навеки потеряется в ее просторах. Его душа была словно корабль, потерявший курс в бушующем море.

Рисовальщик чувствовал, что его сердце отчаянно бьется. Сомнения готовы были расколоть его. Где найти маяк, который вернет на путь истинный?

Он с сомнением поглядел на высокую храмовую башню, вздымавшуюся, будто крепость веры на фоне бесконечного неба. Там, в потайной пещере, глубоко в недрах скалы, собрались его братья и сестры. Как жаль, что он не может быть с ними!

Гвидо подошел к зарешеченному окну и поглядел на узкую тропку, ведущую к рефугиуму. В слабом лунном свете дорога цветом напоминала старую кость. Она была пуста. В эту ночь наверняка их не посетит никто… Может ли брат-художник осмелиться покинуть пост у ворот? На лестнице, ведущей в святая святых, имелся пролом в скале. Оттуда можно заглянуть в широкую пещеру, а снизу его не будет видно. Так он будет рядом с сестрами и братьями и в то же время останется в стороне, а когда месса закончится, успеет вернуться на свой пост. Кто придет этой ночью к воротам? Да никто!

Гвидо отодвинул засов. С негромким скрипом ворота отворились. Монах вышел на дорогу и вгляделся в ночь. Никого. Никто не понимал, почему для аббата так важно окружить рефугиум высокой стеной. На этой одинокой горе их общине некого бояться. Иногда художник спрашивал себя, не затем ли стена, чтобы запереть их. Но, конечно, это глупости. Днем любой может прийти и уйти, если захочет.

Мариотта однажды сказала ему, что стену возвели лишь для того, чтобы дети оставались на территории рефугиума и не играли в опасных скалах. Вот только детей не было. Все было готово для них. Шесть сестер по ордену уже выбрали себе партнеров. Но их тела оставались бесплодны. Это было будто проклятие.

Гвидо представил себе, каково было бы лечь в постель с Мариоттой. Его затрясло. Он обвел взглядом просторный горный пейзаж, затем снова поднял глаза к бесконечному небу. Он всего лишь песчинка. Ничего не значит.

Ему нужна община! Только она может спасти его. Сомнения и ширь этой ночи его убьют. Если он послушает, как поет Мариотта, это станет бальзамом для его израненной души. Она словно маяк для него!

Рисовальщик лишь прикрыл калитку. Если какой-нибудь путешественник все же забредет сюда, то он будет, по крайней мере, не заперт снаружи. В последний раз выглянул Гвидо в зарешеченное окно. Все будет хорошо!

Молодой монах украдкой пробрался к храмовой башне. Широкие створки башенных ворот были не заперты. Холод обхватил миниатюриста, будто плащ, стоило оказаться на улице. Стройные мраморные колонны тянулись к потолку. Весь храм состоял из одной-единственной просторной комнаты. На полу была изображена звезда с четырнадцатью лучами, касавшимися стен. Стены были белыми и без украшений. Исключение составляли только два ряда окон, расположенных высоко у галерей толстых башенных стен. Яркие витражи рассказы вали о самых значительных мучениках Церкви Тьюреда: святом Ромуальде, чьи раздробленные конечности язычники привязали к колесу, и святой Клодин, которую приковали в Анискансе головой вниз к опоре моста и утопили. Столь многие отдали свои жизни за веру…

Гвидо пересек сердце большой звезды и поспешил к лестнице, скрытой за одной из колонн. Когда-то здесь была всего лишь расселина в скале, которая вела к пещере. Гвидо с улыбкой вспомнил свои первые дни в монастыре. Он пришел сюда не писарем и не художником. Его прислали потому, что он был хорошим архитектором. Он помогал построить лестницу в святая святых, и он придал пещере, в которой на протяжении многих веков язычники поклонялись своим богам, новый вид. Непристойные картинки с обнаженными женщинами с огромной грудью исчезли под белоснежным слоем извести. На жертвенном камне стоял теперь маленький ларь из золота и свинцового стекла, в котором хранились три пальца ноги святого Гийома. Ладан стоимостью в целое состояние изгнал злых языческих духов и превратил древнее капище в место светлой веры. Гвидо гордился своим трудом, несмотря на то что крался сейчас по лестнице, словно вор.

Он добрался до пролома в скале и заглянул в пещеру. Удивился тому, как мало горит свечей. Их едва хватало на то, чтобы прогнать тьму. Гвидо раздраженно отметил, что на полу нарисовали широкий красный круг. На драгоценных плитах из песчаника медового цвета!

Рядом с маленьким ларем с пальцами святого Гийома расставили много черных свечей. Темные струйки дыма поднимались к потолку. Гвидо был потрясен. Потолок придется белить заново, если эти свечи будут гореть долго. Теперь художник заметил и второй круг, очерченный белым мелом. Все братья и сестры по ордену стояли там. Не хватало только Томазина. Он был рядом с Жюлем.

Гвидо поискал Люсьена. И, найдя, удивился. Аббат восторженно улыбался.

Жюль пел что-то на чужом языке. Гвидо понятия не имел, о чем речь, но мелодия настроила его на меланхоличный лад, его охватило странное ощущение, что эта песня написана не для людей.

Пламя свечей задрожало, будто их коснулся внезапно налетевший ветер. Посреди пещеры возникла арка из золотистого света. Никогда прежде не доводилось Гвидо видеть ничего подобного. Но свет; окружал темноту. Казалось, будто брат Жюль открыл врата в темную пропасть по ту сторону звезд.

Голос Бродяги изменился. Теперь он звучал низко и гортанно. И слов больше не было. Пение напоминало рычание собаки, которая, обнажив клыки и тряся хвостом, готовилась вцепиться кому-то в горло.

Братья и сестры по ордену толпились вокруг Люсьена. Все неотрывно смотрели на Жюля и Томазина, – Томазин, когда-то пытавшийся повторить священный пост Бродяги, стоял, слегка наклонившись вперед. Жюль положил правую руку ему на плечо. Лицо монаха было искажено от боли. Он задыхался, широко открыл рот, с губ его стекала ниточка густого вязкого света.

Толстый Жак пытался бежать, но какая-то невидимая стена удерживала его, равно как и остальных. Он колотил кулаками по препятствию, пока из-под ногтей не пошла кровь. Он всеми силами прижимал свое массивное тело к волшебной стене, но уйти было невозможно.

Люсьен вытянул руки, словно хотел прижать к себе всех своих братьев и сестер. Теперь по невидимой стене темницы барабанили и другие. Но большинство просто стояли и смотрели. Нить света, которую изрыгал Томазин, извивалась как червь и тянулась к темноте под золотистой аркой ворот.

– Отпусти моих детей! – в отчаянии крикнул Люсьен. – Что бы ты ни делал, возьми меня!

Но Бродяга, казалось, вообще не слышал аббата. Или не хотел слышать. Он все еще рычал, в то время как с Томазином стало происходить жуткое превращение. Его кожа стала съеживаться, будто с каждым ударом сердца он старел на год.

Среди пленных послышался хрустально-чистый голос. Мариотта! Она пела о Тьюреде, о свете, пред которым должны были исчезнуть все тени. И отчаявшиеся подняли головы. Звучный бас Люсьена присоединился к песне. Вступил третий голос.

Гвидо чувствовал силу песни, восставшей против темной магии Бродяги. Художник хотел спуститься, но ноги отказывались служить ему. Они были словно прибиты к каменным ступеням. Даже язык не повиновался его воле. Он желал петь со своими братьями и сестрами. Ему хотелось хотя бы соединить свой голос с остальными, если он уже не может быть с ними. Но даже в этом утешении было ему отказано.

Светящийся червь достиг темноты. Томазин так закатил глаза, что видны были только белки. Подобно жутким огонькам сияли они на его лице, с которого сошел весь жир. Теперь его кожа была натянута на кости черепа. Голова напоминала Гвидо головы давно умерших священнослужителей, которых он видел в каменных склепах в храмовых башнях в больших городах. Но Томазин был еще жив. Он пытался поднять руки. Пальцы его словно стремились уцепиться за свет, вытекавший из его тела. Он отчаянно хотел удержать его.

Из темноты по ту сторону врат послышался хриплый звук. Тень ожила и породила существо, сгорбленное, настороженное. Черным, как безлунная ночь, было оно. И шло оно за светом, вырванным Бродягой у Томазина. Существо тьмы жадно поглощало светящегося червя.

Томазин перестал сражаться за жизненный свет. Ряса соскользнула с костлявых плеч. Статного мужчину, сидевшего напротив Гвидо еще за ужином, было не узнать.

Из тьмы появилось второе существо. За ним на кратком Расстоянии последовали третье и четвертое. Они сражались за светящегося червя и поглощали его в мгновение ока. Под конец Томазин заплакал кровавыми слезами. Жюль разорвал заклинание и позволил умирающему священнослужителю Рухнуть на пол.

Закончив жестокую трапезу, порождения тени принялись бродить вокруг большого круга, где Жюль заточил остальных священнослужителей. Там, где существа пытались пробить стену, к их сотканным из тени телам тянулся белый свет, и они испуганно отскакивали. Жюля они избегали. Гвидо не мог разглядеть, окружил ли Бродяга себя заклинанием или было в нем что-то такое, чего боялись темные сущности.

Братья и сестры упрямо пели о всемогуществе Тьюреда. Гвидо видел, что у Мариотты, как и у многих других, в глазах стояли слезы. Он отчаянно пытался сдвинуться с места. Несмотря на то что художник по-прежнему не мог шевелиться, ему начал повиноваться хотя бы язык. Он молился и ругался! Предлагал Тьюреду свою душу в обмен на жизнь Мариотты. Требовал от бога сжечь мнимого собрата по ордену в небесном огне…

Казалось, Жюль разговаривал с существами. Какою сделку заключал предатель с тьмой? Пение заглушало его слова. Лишь по движениям губ становилось понятно, что он говорил. А потом он указал на круг. Жюль показал на Люсьена, затем на Мариотту и двух других собратьев по ордену.

Рывком, от которого сам едва не упал, освободился Гвидо. Перепрыгивая через две ступеньки, несся он вниз по лестнице. Он уже ничего не видел. К пению теперь примешивались крики. Что же происходит там, внизу?

Оступившись на лестнице, монах больно ударился плечом о скалу. Упал. Ступеньки оставляли синяки. Он обхватил голову, пытаясь защититься, когда последний, страшный удар вышиб из него дух.

Оглушенный, миниатюрист заморгал и огляделся по сторонам. Он оказался в пещере. До магического круга оставалось еще два шага. Тени ворвались в широкий круг. Большинство братьев и сестер продолжали петь, отчаянно и гордо подняв головы. Многие закрыли глаза, чтобы не видеть, как тени врываются в тела друзей и пьют из них жизненный свет.

Художник стремился к товарищам, но перед ним на полу оказалась тонкая красная черта, будто проведенная кровью, и переступить ее было невозможно. Его руки скользили по невидимой стене, холодной и гладкой, словно стекло.

Мариотта увидела миниатюриста. Ее карие глаза сверкнули надеждой, будто в нем она увидела спасение. Женщина протянула ему руку. Заклинание, удерживавшее их, похоже, было снято. Может быть, потому что ворвались тени.

В живых оставались лишь немногие братья. Большинство лежали на полу, съежившиеся, изуродованные, как Томазин, плоть сгорела на костях, несмотря на то что на коже их не видно было ни единой ранки.

Мариотта была словно в трансе. Она вытянула вперед руки. У ее обнаженных ног извивалась тень.

Монахиня все еще продолжала петь. Хор стал тише. В живых оставались лишь Люсьен, Мариотта и два других брата, на которых указал Жюль.

Мариотта прижала правую руку к невидимому барьеру, за которым был заперт Гвидо. Он попытался коснуться ее руки. Сквозь зачарованную стену он чувствовал ее тепло, несмотря на то что не мог ощутить кожу.

Будто черная полоса тумана поднялась тень вверх по Мариотте. Но сестра не обращала на нее внимания. Она перестала петь. Ее взгляд был направлен прямо на Гвидо, а потом среди всего этого ужаса она улыбнулась.

– Я знаю о твоей любви.

Ее слова обожгли душу молодого монаха. Он в отчаянии заколотил кулаками по барьеру, стал биться головой о стену, пока у него не пошла носом кровь.

– Я спасу тебя! – закричал он. – Я вытащу тебя оттуда! Я…

– Я тоже люблю тебя, – негромко сказала Мариотта. Ее губы коснулись стены.

Черные полосы достигли ее головы. Она вдохнула их!

– Нет, любимая! Ты не должна…

Теплый блеск погас в глазах Мариотты. Они все еще были устремлены на Гвидо. Но теперь на него смотрело что-то другое. Холодное, ощупывающее, жадное.

– Проклинаю тебя, боже! – закричал монах. – Где же ты в тот час, когда ты нужен своим детям, Тьюред? Что мы сделали тебе, что ты так страшно караешь нас?

Губы Мариотты округлились, словно она решила поцеловать юношу. Но теперь под мягкой плотью появились клыки, похожие на волчьи. Непристойный жест сопровождался хрипом и потрескиванием, от которого кровь стыла в жилах. Гвидо видел, как из челюсти выросли клыки. Под кожей извивалось нечто, будто в теле его возлюбленной поселились черви толщиной в палец. Тело Мариотты завалилось вперед. Она изменялась все быстрее и быстрее. Руки и ноги стали длиннее. Спина изогнулась. Синяя ряса разорвалась.

С Люсьеном и двумя другими братьями произошло то же самое превращение. Наконец все они приняли облик огромных собак. Ростом они были с лошадь, но более худые. Короткая белая шерсть покрывала истощенные тела. Творения Жюля окружало бело-голубое свечение. Они были прозрачны, по крайней мере становились таковыми время от времени. Казалось, что они все же созданы из плоти и крови.

Из их длинных пастей, в которых поблескивали смертоносные зубы, текла слюна. По их жадно сверкающим глазам было видно, что они еще далеко не утолили жажду жизненным светом живых.

– Почему? – прошептал Гвидо, не в силах понять, что произошло.

Бродяга приветливо посмотрел на него.

– Потому что теперь они – слуги, полезные мне. Настало время принести страх и ужас в мир эльфов. Вы – бичи Тьюреда. Если бы я послал вас в облике одетых в синее священнослужителей, эльфы посмеялись бы над вами. А так они научатся бояться. Их мечи и стрелы больше ничего не смогут вам сделать.

– То, что происходит здесь, не может быть в воле Тьюреда! – Гвидо не мог смотреть в лицо предателю. Что за порождение тьмы затесалось в ряды священнослужителей? Как это могло случиться? Как может бог терпеть такое кощунство?

– Значит, тебе ведома воля бога, Гвидо? – с вызовом поинтересовался Жюль.

– По крайней мере я знаю, что не может быть в его воле.

– Ты знал, что Люсьен лжесвидетельствовал о смерти святого Гийома? Он утверждал, что присутствовал при том, как умирал Гийом, и своей ложью обратил правду в ее противоположность.

У Гвидо закружилась голова. Его хотели обмануть!

– Каждый раз, приходя в этот рефугиум, я беседовал с аббатом о его мании. Но Люсьен был упрям. Он настаивал на том, чтобы распространить ложь о смерти нашего главного святого. О том, что эльфы пришли якобы для того, чтобы спасти Гийома. – Жюль рассмеялся. – Бред! Все случившееся он поставил с ног на голову!

Гвидо не мог отвести взгляд от погибших. Некоторые держались за руки или цеплялись друг за друга, когда умирали.

– Это не может быть божественная воля, – повторил он. – Тьюред милосерден!

– Истинно так, – согласился Жюль. Он переступил через тело Томазина и схватил Гвидо за руки. – Поэтому он трижды присылал меня, чтобы я побеседовал с Люсьеном и отговорил его. Даже сегодня я предпринял одну попытку. – Бродяга схватил Гвидо за подбородок и заставил миниатюриста посмотреть ему в глаза. Такие красивые голубые глаза. – Что, если я меч господень, Гвидо? Что, если Тьюред послал меня, Чтобы наказать последнего оставшегося в живых убийцу святого Гийома, поскольку тот решил похвастаться своим кровавым злодеянием?

– Ты убил двадцать девять невиновных. – Гвидо высвободился и отступил на шаг. – Почему должна была погибнуть Мариотта, если ты хотел наказать Люсьена? И почему Жак, Томазин и остальные?

– Потому что господь в своей непостижимой мудрости решил, что яд лжи Люсьена слишком долго действовал на них, и вынужден был лишить их тел, дабы спасти души. Я меч судии, Гвидо. Но смертный приговор вынес Люсьен, когда начал ослеплять их. – Голубые глаза смотрели неумолимо. – Ты тоже ослеплен, Гвидо?

Монах уже не знал, во что верить. Его била дрожь. Даже если Жюль говорил правду, кара была слишком суровой. Это не приговор бога, в которого он хотел верить.

– Ну что?

Одна из призрачных собак хрипло залаяла. Ее задние лапы подкосились, беспомощно дернулись, в то время как существо пыталось отползти в сторону на передних лапах.

Жюль отвел свой леденящий взгляд.

Теперь рухнула и вторая призрачная собака. Ее грудь изогнулась, словно кузнечный мех. Ребра пробили плоть, что-то черное вытекло из тела.

Бродяга отошел к двум оставшимся собакам. У одной из них были глаза Мариотты. Гвидо готов был поклясться чем угодно, что теперь на него снова смотрела его возлюбленная, настолько печальным был этот взгляд. Вздрогнув, призрачное животное выпустило из себя тень, которая, извиваясь, поползла обратно во тьму по ту сторону светящихся врат.

Все четыре собаки скончались. В святая святых рефугиума воцарилась тишина.

Жюль бродил от одного тела к другому, не обращая внимания ни на что вокруг и наступая на тела умерших братьев.

– Их души были слишком слабы, – произнес он и посмотрел на Гвидо, словно тот должен был понять, о чем идет речь. – Они не могли удержать ингиз. Все зря.

– Что оказалось зря?

– Смерть твоих братьев и сестер, – холодно ответил Жюль. – Не выполнила своей божественной цели.

Слепая ярость охватила Гвидо. Что это все значит? Что бог может ошибаться? Что резня была ошибкой? Вскрикнув от ярости, монах кинулся на Жюля. Его кулаки колотили лицо собрата по ордену. Под его ударами у Жюля лопнула губа. С громким треском сломалась переносица. Кровь текла по губам и подбородку.

Одно слово заставило Гвидо окаменеть. Невидимая сила схватила миниатюриста и подняла, пола касались только кончики пальцев.

Жюль провел рукой по лицу. Его губы мгновенно исцелились, нос выпрямился. Осталась только кровь.

– Тебе хочется быть с ними? – Он пренебрежительно махнул рукой в сторону мертвых. – Это твое желание я исполнять не стану.

Бродяга сплюнул кровь и мокроту на ладонь. Прошептал слово, от которого задрожали огоньки свечей. Его кровь превратилась в бледных червей. Затем он дунул на руку, и черви исчезли.

Гвидо почувствовал легкую боль глубоко внутри головы.

– Я подарю тебе жизнь, художник-миниатюрист, и задачу. Думаешь, я представляю опасность для своей Церкви? Найди способ остановить меня! Но если ты заговоришь о том, что произошло сегодня, черви в твоей голове начнут поедать твой мозг, и ты, страдая от невыносимой боли, мгновенно рухнешь на пол с пеной у рта. А если поднимешь руку, чтобы записать то, что здесь случилось, тебя постигнет та же участь.

– Что значит «твоя Церковь»?

– Ты все еще не понимаешь? – Теперь в голосе Бродяги звучали тепло и сочувствие. Он снова превратился в того самого Жюля, которого любили все братья и сестры в рефугиуме. – Знаешь, Гийом был моим сыном и эльфы решили обречь его на смерть. Та история, которую рассказал Люсьен, правдива. Не эльфы убили Гийома в Анискансе. Но их королева отдала приказ убить его. И если бы их не опередили солдаты короля Кабецана, эльфы выполнили бы приказ. Ты не знаешь их, этих эльфов. В сердцах их правит холод, от которого содрогаюсь даже я. Они гораздо ужаснее, чем ты можешь изобразить на своих картинах. Уничтожить их, а вместе с ними и всех выродков альвов – вот смысл всей моей жизни. И моя Церковь будет в борьбе моим самым острым оружием. Ты знаешь, меня привечают во всех рефугиумах, Гвидо. И уже догадываешься, что я не человек. Я измеряю свою жизнь столетиями, и я сформирую Церковь Тьюреда. Пятьдесят лет назад эльфы ничего не значили для твоих собратьев по ордену, а сегодня вы ненавидите их, потому что они убили святого Гийома. Семеро моих детей носят синие одежды твоего ордена, и они займут высокое положение в Церкви. Вы будете такими, какими нужны мне. Никто не догадывается об этом. Беги в смерть, и никто не остановит меня. Или живи и найди способ, который не разбудит червей внутри твоей головы.

Он оттолкнул в сторону труп Люсьена.

– В конце концов, я оказал им услугу. Вы ведь все мечтаете о том, чтобы стать мучениками и святыми. Думаю, я подниму их к свету храмовых окон. Тридцать мучеников Моне Габино. Звучит неплохо, правда? Моя Церковь пронесет их имена в веках. – Жюль огляделся и провел рукой по подбородку. – Видно, что они стали жертвами темной магии. Наверное, это дело рук злобных эльфов.

– Я не допущу этого! – возмутился Гвидо. – Я расскажу всем… – От жгучей боли он застонал.

– Я говорил, что черви в твоей голове будут съедать чуточку мозга каждый раз, как ты будешь их будить? Они превратят тебя в слюнявого идиота, слишком глупого, чтобы удержать в себе воду, если ты будешь будить их слишком часто.

– Почему бы тебе просто не убить меня?

– Хороший вопрос. В принципе, отпускать тебя легкомысленно. Может быть, ты жив сейчас потому, что «тридцать один мученик» звучит не так складно, как «тридцать мучеников». Это доступнее. А может быть, ты жив и потому, что я игрок и слишком легкая победа не представляет для меня интереса.

Жюль снял заклинание, и Гвидо бессильно опустился на пол. Его по-прежнему мучила тупая боль. Он крепко прижал руки к вискам и стал молиться.

Когда мучения его наконец закончились и он поднял голову, оказалось, что он остался с мертвецами один.