Текст книги "Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 35 страниц)

Глава 16

16.

Кто выходил на службу в субботу 3 января, знает, что нет дня в году, когда эту службу особенно сильно не хочется исполнять. Просто мочи нет! Даже суточное дежурство в милиции в новогоднюю ночь до утра 1 января не так ужасно, оно обычно довольно спокойное, сограждане готовятся встретить праздник, встречают, нажираются, потом дерутся‑буянят или выпадают из окна, информация об инцидентах стекается в дежурные части к утру, последствия новогоднего беспредела разгребают следующие. Кто во время боя курантов заседал на рабочем месте, считается жертвой, и его поначалу не трогают в наступившем году. Если после этих двух дней, пропитанных алкоголем, дымом бенгальских огней и бесконечных салатов оливье, 3 и 4 января приходятся на субботу‑воскресенье, они воспринимаются как естественное продолжение праздника, в советские годы никто и не думал приступать к работе раньше 5 января. Поэтому Громов, Ловкнис и Воронов даже не пытались изображать радость по поводу вызова к 9−00, в тайне надеясь вернуться домой быстро.

Леонид рассчитывал хотя бы отоспаться. Леночка прибыла в Москву часа за три до спектакля, сияющая, тщательно накрашенная (немного с избытком). В театре Сатиры сидела, вцепившись обеими ручонками в локоть кавалера и постоянно поглаживала, прозрачно намекая, что по окончании представления поглаживаниями не ограничится. Появление на сцене артистов, живых легенд советского кино и телевидения, вызвало у девушки трепет, родственный с религиозным экстазом.

Это была не пьеса, а попурри из разных постановок, Курочкина, не входившая в постоянную труппу театра, сыграла и спела лишь в одном эпизоде. Как всегда – мастерски. Разглядела ли Леонида со спутницей в 6‑м ряду партера, ослеплённая софитами и огнями рампы, не понять, раскланялась и унесла дюжину букетов живых цветов, а их не так просто достать в декабрьской Москве, только «гваздыки» у джигитов на рынке и по кусающейся цене.

В общежитие девушку провёл, подкупив вахтёршу шоколадкой, по причине приближающегося Нового года даже самые суровые из них смягчились. В комнате Лена сняла пальто и сразу же принялась за остальную одежду, заявив: «Полагаюсь на твой опыт, делай со мной что хочешь». Видимо, к этому жесту морально готовилась, бросилась как головой в омут и была обескуражена ответом: «Сначала хочу тебя накормить ужином».

Утром прозвучало следующее объявление, тоже, видимо, основательно продуманное: «Хочу попасть в Мавзолей Ленина! Ты же сможешь без очереди?»

Без очереди – вряд ли. А стоять долгие часы на декабрьском морозе ради мимолётного созерцания святых мощей не привлекало ни капельки. На краю сознания мелькнуло спасительное воспоминание. Леонид вытащил из‑под сковородки с яичницей газету «Правда» сколько‑то‑дневной давности и нашёл сообщение, что Мавзолей с 23 декабря планово закрыт для посещений.

Леночка приуныла. Накануне предстоящего 100‑летия со дня рождения великого вождя эта пламенная комсомолка намеревалась, пользуясь случаем, лично поздравить труп с грядущим юбилеем. Неполноценная замена в виде посещения какого‑то из музеев или храмов Москвы, да хотя бы прогулки по Красной площади и окрестностям энтузиазма не подняла. Гостья доела яишенку и перебралась Леониду на колени, что подразумевало продолжение общения единственно возможным способом. В постели она была трогательно неопытна, наивна и старательна. Настолько старательна, что проводив вечером 2‑го января Леночку на поезд и выспавшись после этого лишь первую ночь, в субботу не чувствовал себя отдохнувшим и зевал.

В самом начале десятого появился давешний чин из КГБ, на католическое рождество пытавший Айварса вопросами о крещёности, Воронова – о развратном поведении, сегодня эти темы не поднимал, а зря, у Леонида нашлось бы что рассказать.

В СССР секса нет, брякнула одна тётка во время телемоста Бостон‑Ленинград, возможно, имея в виду конкретно только себя. Был, но очень тесный в силу мебельных стандартов. ГОСТ повелевал, что гражданин социалистической страны должен спать на ложе шириной ровно 60 сантиметров. Ни больше, не меньше. Двуспальная кровать, но только для состоящих в браке, имела ширину 120 сантиметров, но если не помещалась в портативные комнаты хрущёвки, допускалась полуторка в 90 сантиметров. Естественно, в одноместных номерах гостиницы «Смоленск» и общежитиях наблюдались исключительно одноместные, нечего там приводить второго гражданина или гражданку, предаваясь непотребствам. Поэтому как бы ни была «широка страна моя родная», её население по молодости довольствовалось исключительно 60 сантиметрами на двоих и привыкло не расстраиваться из‑за бытовых мелочей.

Мысли Леонида волей‑неволей скатывались к приятным переживаниям прежних дней и ночей, а работать не хотелось даже под страхом расстрела или лишения права на квартиру, когда гебист, поздоровавшись с Каракозовым, завёл речь на совершенно нешуточную тему, и все четверо прокурорских работника догадались, что ранее возвращение со службы им сегодня не грозит.

– 23 декабря минувшего года в Мавзолее Ленина произошло чрезвычайное происшествие. С этого дня было объявлено ограничение доступа в Мавзолей без указания причин. А причина очевидна. Согласно регламента, раз в полтора года сотрудники специальной лаборатории поднимают прозрачную крышку саркофага, производят проверку состояния тела, осуществляют необходимые процедуры, способствующие сохранности. При необходимости они изымают тело и перевозят в Научно‑исследовательский институт лекарственных и ароматических растений, где оно опускается в специальный раствор. Затем Ленина снова одевают в костюм и возвращают в усыпальницу. Причём эта операция осуществляется исключительно ночью, когда Красная площадь пустынна, чтоб не возбуждать нездоровый интерес несознательных граждан.

Гебист ни разу не заглянул в бумажку, но излагал подробно и гладко. Нет сомнений, все эти дни, включая новогодние празднества, случившееся занимало все его мысли без остатка.

– В ночь на 23 декабря специальный транспорт НИИ прибыл за Лениным в сопровождении милицейской охраны – автомобиля ГАЗ‑24 и с двумя сотрудниками милиции. Но саркофаг был пуст! Часом ранее на Красную площадь въехали два точно таких же автомобиля, прибывшие предъявили письмо из НИИ с визой коменданта Кремля и другие полагающиеся документы, переложили тело на носилки и увезли в неизвестном направлении. Ленин… похищен.

Первым паузу после сенсационного заявления нарушил Каракозов.

– Почему милиция? Охрану Кремля, Мавзолея и тела Ленина осуществляет 9‑е управление КГБ, я не прав?

– Всё так. Но институт находится за пределами нашей компетенции. Сопровождение останков и охрана института лежат на ГУВД Москвы.

– Второй вопрос. Раз Ленин похищен по подложным документам, сопровождавшие милиционеры, скорее всего, тоже поддельные. Ряженые.

На лице комитетчика мелькнуло выражение как при зубной боли, но руку к щеке он не прижимал.

– Пока не доказано обратное, предполагается участие милиции.

– Только сейчас? Зачем столько времени тянули? – Каракозов ничуть не щадил его чувства и говорил тоном учителя, отчитывающего 3‑классника.

– Поймите! Мы предельно ограничили возможность огласки. Генеральный секретарь ЦК КПСС дал Председателю КГБ срок, который истёк вчера, раскрыть кражу собственными силами. Вовлечение уголовного розыска и прокуратуры неизбежно увеличит шанс утечки информации. И без того враги нашего государства распространяют клеветнические слухи, что настоящий Ленин давно сгнил, в Мавзолее лежит восковая кукла. Сразу скажу: это полная чепуха. Тело находилось в отличной сохранности. До ночи на 23 декабря.

«Я даже знаю одну гражданку, интересовавшуюся усопшим», – лениво провернулась в голове Леонида циничная мысль. Гебист, Громов и Каракозов зомбированы пропагандой, что Ленин – святой. Айварс вряд ли, у прибалтов коммунистические восторги всегда отличались неискренностью. Ну а сам провалился в прошлое из эпохи, где многие, если не большинство в России и постсоветских государствах, считают Октябрьский переворот преступным, обрушившим страну во мрак. Сам Леонид об оценке Ленина особо не задумывался, далеко не самый актуальный для него вопрос, но уж точно не боготворил. Всё равно, раскрывать надо, поэтому выплеснул первые соображения:

– Для начала нам нужна справка о проделанной вами работе, чтоб не дублировать её и не терять на этом время. Полагаю, вы просветили рентгеном лабораторию Мавзолея, НИИ и всех сотрудников, нынешних и бывших, кто мог состряпать правдоподобные документы. Второе, за 10 дней пропажа Ленина не стала общеизвестной, а это большой срок. Злоумышленники могли глумиться над ним, изуродовать и выслать фото в корпункты иностранных газет, но этого не произошло.

– Поверьте, мы и аналитическую работу провели. Осмыслили, кому и зачем могло понадобиться тело. Рассмотрели десятки версий. С целью выкупа? Но требование не поступило. С целью политической провокации? Тогда бы, как вы правильно заметили, информация уже давно бы смаковалась в СМИ капиталистических государств, но даже «голоса» молчат. На акцию психически больных не похоже, слишком профессионально организованы действия.

– Ненавистники коммунистического строя, родственники пострадавших в годы Красного террора, – предположил Громов. – Живых партийных деятелей или чекистов не достали, мстят мёртвому.

– О чём вы говорите! Живы ещё сотрудники учреждений ГУЛАГ, самых тяжёлых по условиям пребывания. Следователи и оперативные работники НКВД тоже живы, очень бравые мужчины лет 65–70 или чуть старше, регулярно посещают юбилейные мероприятия КГБ. Мы осудили репрессии, но не отвергаем коллег, всего лишь исполнявших приказ.

Тут у Леонида прямо шерсть на загривке вздыбилась как у овчарки Рекса, невидимая, но всё же. Нюрнбергский трибунал чётко постановил: исполнители заведомо преступных приказов несут ту же ответственность, что и их отдавшие. Выходит, на нацистских палачей это распространяется, а на НКВДшных? Всем спасибо, все свободны? Чтоб вы горели в аду! И в КГБ обязаны полностью отринуть мрачную тень прошлого, чтоб стать, наконец, нормальной спецслужбой в стране «социализма с человеческим лицом», которую строит Гагарин с единомышленниками.

– … Так называемые «мстители» за чекистские акции и репрессии сталинского периода наверняка развязали бы террор в отношении офицеров НКВД, ветеранов прокуратуры и суда. Ничего и близко не происходит. Общество пережило нарушения законности и заживляет нанесённые раны. Какие у вас первоначальные соображения?

– По неполной информации… – Громов потёр лоб. – Вы правильно упомянули про двойника. Если начнёте экспонировать восковую куклу, оригинал непременно всплывёт. У вас же её изготовили?

– Предложение рассматривается, вероятность скандала тоже учитываем. Пока Мавзолей закрыт на неопределённое время. Якобы на реконструкцию до 100‑летия Ленина.

– Которое наступит 22 апреля, – кивнул Каракозов. – Но время уходит крайне быстро. К тому же, как я предполагаю, без поддержания правильных температуры и влажности тело быстро разрушается. То есть мы победим или потерпим поражение раньше, а вот к 22 апреля придётся раскрыть…

– Не придётся! О поражении не может быть и речи. В худшем случае пойдём на ограниченную огласку, будем искать Ленина и укравших его негодяев всеми силами милиции, прокуратуры, военной прокуратуры, народных дружин… Найдём!

Сложно сказать, в нём бурлило искреннее возмущение кражей главной реликвии СССР или последствия накачки – в ЦК КПСС, а потом на коллегии Комитета. Этот чиновник, так и не представившийся по должности, наверняка относился к ответственным за недопущение подобных инцидентов и сейчас огрёб полной ложкой.

Леониду захотелось на бюллетень. Может, рёбра опять растревожить? Леночке почти удалось.

Каракозов распределил обязанности. Громов с Вороновым изучат отчёты КГБ о каждом дне расследования, включая оперативные мероприятия. Ловкнис прочтёт материалы уголовного дела, возбуждённого по статье о терроризме. Что себе отвёл из пунктов плана, он не сказал.

– Парочку оперов из УУР нам в этот раз не дадут? Чтоб не отвлекаться самим, а было кого за пивом сгонять?

Комитетчик не отреагировал на шутку Ловкниса. Похоже, вообще считал их привлечение зряшным, эдаких шутов гороховых.

Спустились к машине, чью решётку радиатора Айварс заботливо укутал коричневой клеёнкой – чтоб «ласточка» не мёрзла, и пассажиров быстрее согрел отопитель. Прогреться до конца салон не успел, по пустынным улицам Москвы прикатили на площадь Дзержинского очень быстро.

К вечеру снова собрались втроём, там же – на Лубянке. У Айварса глаза слезились и веко дёргалось.

– Друзья! Я в жизни не читал такую чушь, как протоколы допросов свидетелей следователями КГБ. Они дотошны до анекдота. Заставляют, например, едва ли не поминутно вспоминать 22 декабря – где был, что видел, что при этом думал. 99 процентов – порожняк! И в конце – больше ничего по данному делу добавить не могу. А как свид‑детель может добавить, если он даже не в курсе, что это за дело!

Сводные справки были информативнее. Сбор сведений оперативными средствами, включая прослушку телефонных разговоров, принёс массу разномастных сведений. Но ничего полезного.

– Давайте подведём итоги, – предложил Громов. – Как пить дать, руку приложили сотрудники, бывшие или действующие, из спецлаборатории или НИИ. Только они знают порядок вывоза тела, могли видеть подлинные документы, иметь доступ к бланку института и печати. Они подлинные, только подписи и виза коменданта поддельные, но довольно похожие, с ходу не отличишь. Отпечатки пальцев на бумаге принадлежат только гебистам, других нет.

– Сотрудников комендатуры Кремля тоже подозреваем? Их допросили, даже ушедших на пенсию, – заметил Айварс. – Зацепок не нашли.

За окном опустилась темнота. Закрыл двери Детский мир через площадь, машины проезжали единичные. По сравнению со следственным кабинетом КГБ даже комната в общежитии, лишённая весёлого присутствия Леночки, вспоминалась как home sweet home. И жрать хотелось до чёртиков. Поэтому Леонид медлил, не озвучивая единственную догадку, проскочившую при рытье добытых гебешниками бумаг. В конце концов, Ленин уже мёртвый. Не убежит. Но не выдержал.

– В справке о проверке кадров НИИ имеются сведения об уволенных и умерших. Уволенных гебешные орлы уже как‑то проверили. Хоть у меня есть сомнения в правильности допросов. Вон, сколько лишнего спрашивали, а связаны по рукам и ногам обязанностью хранить тайну. Брякнуть «кто мог спереть Ленина?» не имеют права. Меня же заинтересовала одна тётка, старая большевичка, давно пора на пенсию, но всё работала. Умерла в апреле. Начальница архива НИИ.

– Астахова Клавдия Порфирьевна, 1899 года рождения, тоже обратил внимание, – поднял свои наброски Громов. – «Допросить не представилось возможным по причине смерти».

– Умерла до кражи, но после предыдущего вывоза тела. Смекаете? Имела доступ к документам 1967 и 1968 года, комендант Кремля, директор НИИ и начальник лаборатории – те же люди, не сменились. Сергей Михайлович прав, я бы начал завтрашний день со сличения поддельных документов, предъявленных преступниками 23 декабря, с оригиналами прошлых лет из архива.

– Тс‑с! – Айварс прижал палец к губам. – Если местные услышат, мы помчимся в архив немедленно. А Сергея Михайловича ждёт жена с остатками новогоднего пирог‑га, верно? Ленин потерпит, у него впереди вечность.

– При гебистах не скажи. Тело не найдут, так хоть тебя как диссидента прищучат. Сначала отвезём Лёню, он ближе всех живёт, потом забрось меня домой. Завтра добираемся сами. В 9−00, мать его…

В машине, поправляя зеркало, Айварс неожиданно начал петь, преувеличивая латышский акцент и жутко фальшиво:

Ленин всегда живой,

Ленин всегда с тобой

В горе, в надежде и радости.

Ленин в твоей весне,

В каждом счаст‑тливом дне‑е,

Ленин в тебе и во‑о‑о мне‑е‑е!

(Л. Ошанин)

– Ты с переутомления? – раздражённо бросил Громов.

– Нет, так лучше думается. Если благодаря идее Леонида или каким‑то ещё находкам мы не зацепимся за след, всю эту канитель с допросами придётся повторять, уже не скрывая, что проп‑пал единственный экспонат музея‑Мавзолея. Лишь тогда что‑то прояснится. Люди, даже если хотят помочь, не знают – чем, потому что не в курсе пропажи.

Ночью Леониду приснилась сущая пошлость – силиконовая секс‑кукла, перевернул её, а у неё лицо Ленина с портрета, с бородкой, сделали, чтоб подложить в саркофаг вместо подлинника. Даже проснулся от омерзения. Наверно, Айварс так плохо влияет с его шуточками.

К 9−00 главный офис КГБ на площади Дзержинского полнился народом как в будний день. Громов впился в человека, вербовавшего их на операцию у Каракозова.

– У нас есть идея. Нужно сличить фальшивые документы от 23 декабря со старыми подлинниками.

Дело заняло не более 20 минут, в порыве усердия чекисты перетащили на Лубянку весь архив НИИ и лаборатории за 10 лет. Совпадение вышло изумительное, неизвестный срисовал подписи точно с образцов 1968 года, они не только подошли по форме, но даже по расположению на бланке – едва ли не до миллиметра. Вместо благодарности гебешник упрекнул: почему вчера ещё не сказали?

– Умные мысли пришли только ночью, – соврал Леонид, ничего кроме силиконовой куклы во сне не видавший. – Ещё попрошу максимум информации о покойном архивариусе Клавдии Астаховой. Нужно будет передопросить сотрудников института, знавших её при жизни.

Он ожидал ответ: вы и передопрашивайте. Но комитетчик смекнул, что в случае успеха эта ниточка может привести к цели, поэтому стоит обеспечить максимальное участие ГБ, людей привлёк незамедлительно. К полудню об умершей женщине знали практически всё, что только возможно собрать за пару часов силами огромной организации, но один Леонид понимал кое‑что, другим недоступное.

После «перестройки» и «гласности», потом развала СССР, много раз поднимался вопрос о перезахоронении Ульянова‑Ленина. Он – не христианский святой, а только их мощи принято выставлять напоказ. И то, в демонстрации нетленных мощей сокрыты родимые пятна язычества. Нужно молиться Богу как идее, а не святыням, иконам, мощам, крестам, иным реликвиям. В исламе и иудаизме это выражено более чётко. Для коммунистов – вообще нонсенс.

Второе. Володя Ульянов как обычный российский дворянский отпрыск крещён в православие. Но не отпевался по христианскому обычаю, непорядок.

Третье. Он никогда не высказывал просьбу лежать на общем обозрении, в том числе когда болел, но ещё проявлял разум. Его вдова однозначно твердила: хоронить вместе с соратниками, у Кремлёвской стены. Сталин не захотел и потребовал Мавзолей. Но Сталина нет, посмертно он развенчан, почему его воля продолжает исполняться?

Ну и четвёртый аргумент, в 1970 году ещё не актуальный: Ленин – отрицательный персонаж истории, зарыть его ко всем чертям… Не единодушная, но распространённая точка зрения.

Листая добытые об Астаховой сведения, Леонид проникался уверенностью, что версия об её участии должна стать основной. Похоже, она знала Ленина лично, как минимум – встречалась с ним при его жизни. Без всяких сомнений – боготворила. В период репрессий не пострадала, не имела никаких обид на Советскую власть, но лет за 10 до кончины, по непроверенным данным, вдруг ударилась в религию. Тайно, конечно, иначе её бы мгновенно выперли на пенсию, а так продержалась в архиве до гробовой доски. Задавшись целью, проверили родственников. Эврика: её младший брат – православный священник из Загорска. Как и все, наверняка состоит на связи в «пятке», 5‑м управлении КГБ, ведающем попами и инакомыслящими.

Выслушать эту версию собралось человек десять, включая заместителя Председателя КГБ генерал‑лейтенанта Васина, возглавляющего поиски.

Леониду он напомнил сына гебешника и женщины‑милиционера, от первого взял уверенность в принадлежности к высшей касте, от милиционерши – тупой быдловатый напор. В общем, худшее, что порой встречается у представителей двух профессий. Но было не до личных симпатий‑антипатий, поэтому озвучил догадку:

– Давайте проверим. В декабре земля твёрдая, рыть трудно. Свежие захоронения не скрыть. Моё предположение: Астахова заранее подготовила документы и подробные инструкции, но умерла до того, как представился подходящий момент. Далее, предстоящее закрытие Мавзолея для посетителей – не секрет, «Интурист» предупреждается заранее, чтоб не планировал водить туда группы. Это известие послужило спусковым крючком.

– Крючком – чего? – спросил один из начальников, которому требовалось всё разжевать и положить в рот.

– Перезахоронения Ильича по христианскому обычаю. С точки зрения духовенства, он – большой грешник, совершивший преступления против религии и церкви. Его даже называли антихристом. Крещён при рождении, но умер без причастия, исповеди, отпевания. Обречён на вечные муки. Из самых лучших побуждений кто‑то решил предать прах земле. После заупокойной службы в храме, тайной, конечно, дать грешнику шанс получить прощение на Страшном Суде. Что и сделал брат Астаховой.

– Религиозный бред! – мотнул головой Васин. – Но у больных на голову случаются завихрения и хуже. Во всяком случае, проверим прямо сейчас. Товарищ помощник прокурора и вы, товарищ прокурор, прошу вас с нами – в Загорск. Заодно прихватите печать. Если вы правы, потребуется эксгумация захоронения.

Поехали все трое, Айварс без особой нужды, но просто не утерпел. Тем более Загорск, в другой реальности – Сергиев Посад, находится в той же Московской области, недалеко.

Шли целой колонной – четыре «волги». Возможно, какие‑то из них были специальные гебешные с особо мощным мотором, почти гоночные, но водители держали разумные 90–100 километров в час, на скользком шоссе и на «всесезонной» резине. Айварс, удерживая дистанцию от идущей впереди, спросил как бы между прочим:

– Помнишь потерпевшую Лену Осипову из Калинина? Всё подумываю ей позвонить. Ты как дум‑маешь, стоит?

Леонид пожал плечами в пальто. Откровенно говоря, надеялся, что латыш забудет простенькую студентку. Не тут‑то было.

– Не стоит. У меня был с ней откровенный разговор, когда забирал справку из больницы. Сказала, что заметила, какие ты на неё бросал взгляды. Но ты – не мужчина её мечты. Прости.

– Всё равно позвоню! Вдруг пер‑редумала.

О, а это плохо. Ни о чём Лену не предупредил, и она может проболтаться о встрече Нового года… Вроде ничего Айварсу не обещал, но того зацепило. Решит, что увёл подругу у него из‑под носа. Скажет: тебе мало женщин? Курочкина, мошенница Маргарита, да ты с лёту забрасываешь их в койку, зачем на мою единственную польстился?

Прямо в машине и на ходу ничего не получится сделать, мобильного телефона нет. Зато у Айварса тоже.

Въехали в Загорск, по мнению гебистов – очаг религиозного мракобесия, здесь Троицко‑Сергиевская Лавра и ещё несколько культовых учреждений, поэтому межрайонное отделение КГБ располагалось именно тут и преимущественно решало задачи 5‑го управления. Сотрудники, выдернутые по команде из Москвы на работу в воскресенье, да ещё на излёте новогоднего празднества, старались выглядеть бодро и делово.

Отца Фёдора, брата Астаховой, они хорошо знали. Беспроблемный поп, закончил служение в декабре и под самый Новый год ушёл в монастырь.

– Свершил чёрное дело и счёл – достаточно, – зловеще проскрипел заместитель Семичастного. – У его церкви есть кладбище?

– Конечно! – ответил опер. – Здесь, недалеко. Там давно не хоронят.

– Давно? Проверим. Кирки, лопаты имеются, – в тоне генерала проскользнуло предвкушение торжества. – Садись с нами, покажешь дорогу. Едем!

Даже за это время сверхкраткого совещания Айварс умудрился добраться до телефона и позвонить. Что‑то у него свербело – или между ног, или на душе, скорее – второе. В машине признался:

– Ответила её мать и даже слушать не стала. «Звонят тут всякие, с пути девку сбивают! Забудь телефон и не звони!» Не позвала, бросила труб‑ку.

– Последуешь её совету?

– Нет! В следующие выходные съезжу в Калинин, сам поговорю.

– Не на служебной машине, ловелас! – рыкнул на него Громов с заднего сиденья. – Тут такое дело раскручивается, а у тебя все мысли только о бабах.

– К тому же у студентов заканчивается зачётная сессия и начинаются экзамены до февраля. Мединститут – это тебе не юрфак, там головой думать надо, запоминать всякие medulla spinalis, – поддержал шефа Леонид, впервые радуясь, что старая блюстительница нравов поспела к аппарату первой.

– Чего запоминать?

– Medulla spinalis – это спинной мозг, то, чем ты думаешь, когда встаёт тема женщин, а тебя встаёт другое, – злился Громов, предчувствуя скандал, ждущий их на кладбище, где ему предстоит выписывать постановление на эксгумацию. Стало быть, брать ответственность на себя.

Его предчувствия оправдались на двести процентов, когда в свете ручных фонариков они обнаружили у дальней ограды свежий могильный холмик без цветов и креста, и ломы вонзились в стылую твёрдую землю, которую за неделю прихватил мороз. Громов как знал – вместо лавров победителей их ждут проверки, допросы, обвинения, с их стороны возможны лишь жалкие попытки оправдаться.