Текст книги "Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 35 страниц)

Глава 9

9.

Утром в среду Айварс, попросив Леонида придержать собаку, наскоро умылся и погнал в Клин – забирать медицинские документы потерпевшей. Громов не успел ни разрешить, ни запретить, только ворчал: не по чину нам раскатывать на «буханке». Он погнал Леонида звонить утром в прокуратуру и просить Сухорукова отправить сюда служебную машину, обязательно легковую.

Там, на Володарского, уже суетились милицейские из Москвы, ещё с вечера оповещённые о смерти Рогача. Бригада из Прокуратуры СССР ожидалась ближе к обеду.

Сухоруков в разговоре с гоп‑компанией Громова старался не смотреть на стену справа от себя, но глаза волей‑неволей косились на брызги, впитавшиеся в побелку. Труп уехал в морг ещё с вечера, но в кабинете явно продолжало пахнуть смертью. И вдова покойного тоже угодила в реанимацию при известии об аресте сына и самоубийстве мужа. Словом, одержанная победа ничуть не вызывала бурной радости.

Леонид, побеседовавший с москвичами, пылал злостью. Тем нужны козлы отпущения для опущения, главный милицейский виновный ушёл от наказания за порог вечности, значит – надо отыграться на оставшихся в живых. В том числе на Ершове и на Максиме, а именно благодаря им удалось вовремя вызволить из подвала несчастную студентку. Громов только развёл руками.

– Всё, что я могу, это составить проект обращения Генерального прокурора к Министру внутренних дел: прошу поощрить таких‑то сотрудников Калининского УВД, внёсших бесценный вклад в изобличение преступной деятельности генерала Рогача и в спасение брошенной умирать Елены Осиповой. Но ты знаешь расклад после украинского скандала, боюсь, наше заступничество парней не спасёт.

– Если Ершова отымеют, я ходатайствую о его привлечении к работе нашего управления! Тоже несправедливо обиженный своими. А опыта больше, чем у меня.

Естественно, Леонид умолчал про опыт прошлой жизни, в этой далеко не всегда актуальный.

Опередив группу из Прокуратуры СССР, примчался Айварс в каком‑то очень приподнятом настроении, притащил выписки из истории болезни Осиповой. Заверил: она пойдёт на поправку, и если в Калинине всё утихло, стоит её перевести сюда в областную клинику. Завершил:

– Поехали на обед! У меня с вечера во рту – ни крош‑шки.

Покатили все семеро в Пролетарский район, Сухоруков подсказал заводскую столовку, где кормят вкусно и недорого. Обстановка там была чрезвычайно спартанская, взяли щербатые подносы, алюминиевые ложки, вилки, миски, эмалированные кружки и стали в очередь за рабочими, толкая подносы по облупленным хромированным релингам. Прокурор не обманул. Всего за 95 копеек получили комплекс: салат, приличный борщ, макароны с котлетой и компот, причём в котлете присутствовало и мясо, не один только хлеб.

На выходе, пока Громов курил у машин с разведчиками, Леонид оттянул Айварса за рукав.

– Колись, почему так сорвался в Клин? Словно чёрт у тебя сидел на закорках.

– Так док‑кументы…

– Для следователя ты слишком скверно врёшь. К тому же на сиденье я обнаружил лепесток от какого‑то цветка.

– Мало ли – лепесток…

– Айварс! Я сгораю от любопытства – кому ты вёз букет. У тебя выбор: выкладывай, и я молчу как рыба об лёд. Честное ментовско‑прокурорское. Либо расскажу Громову и Терещенко, мы затравим тебя шуточками насмерть. Время пошло. Три, два, один…

– Да выключи свой Байк‑конур, – латыш заметно взволновался. – Хотел под‑держать её. Красивая девка. А в инстит‑туте узнают – трахали её во все дыры.

– Ну, 20‑й век. Это не 19‑й век и не «Бесприданница» Островского, утратившая целку и оттого пропащая.

– Ты видел Калинин? Большая часть город‑да – сплошь деревня. Нравы деревенские. Архаичные. Девку «испортили». Не будет ей жизни. В Прибалтике не так. Мы ближе к Европе. Смотрим на вещи соврем‑меннее.

– Айварс… Да ты влюбился! В девушку с отмороженными почками, с простуженными лёгкими да ещё беременную от насильника!

– Ты – дурак. Мне её просто жаль. Анализ мочи у неё в порядке. Пневмония односторонняя, вылечится. И не беременна. Да, была задержка. Пришла в себя, поела, начались менструац‑ции. Какие ты ещё подробности хочешь? Обещал молчать!

Леонид обернулся к Громову и военным.

– Мужики, я вам сейчас такое скажу, упадёте… – выдержал трёхсекундную паузу и продолжил: – Замёрз я. Пальто осеннее. Поехали, что ли, на Володарку! – Айварсу шепнул: – Я же обещал молчать. Про прибалтийского Ромео‑Отелло с Дездемоной. Так что вези свою кралю в Калинин и милуйся, пока нас, овчарок Каракозова, не отозвали.

– Гад! Но спасибо, что не сдал.

– Держусь из последних сил.

Латыш добился от Громова письма на перевод потерпевшей в клинику Калинина уже в четверг под предлогом необходимости очной ставки с Антоном Рогачем. Она, в общем, не понадобилась, потому что того топил во всю прыть его подельник Александр, признавший факт похищения с изнасилованием и обвинивший друга в попытке убийства, хоть они якобы условились только её отговорить жаловаться. Антон наплевал на возможность разделить ответственность с Шуриком, перевалив основную часть вины на него, и отказался от любых официальных показаний, Леониду и Айварсу заявил, что называется, без протокола:

– Когда‑нибудь я выйду. Или сбегу. Вы, уроды конченные, убили моих отца и мать. Живите, пока не придёт расплата. Я годами буду сидеть и ждать мести!

– Ровно сидеть не получится, – зло парировал Леонид. – Знаешь, что законники делают на зоне со «взломщиком лохматого сейфа»? С насильником, если не врубился. Его самого насилуют. Если повезёт – хером. Не повезёт – ножкой стула. Так что сидеть придётся бочком. А лежать мордой вниз, чтоб товарищам по камере удобнее к тебе пристраиваться. Если ты протянешь опущенным 15 лет и выйдешь живым, сильно удивлюсь. И у тебя найдётся кого ненавидеть больше нас с Айварсом.

– Хорошо, что предупредил. Буду следить за тоб‑бой… – пообещал латыш. – Полгода осталось до звонка, и тут – хлоп! Кум тебе шьёт злостное нарушение режима содержания в ИТУ. Ещё пятак. Потом ещё. Считай – пожизненное.

Оба понимали, что подобные обещания расправы после освобождения приводятся в жизнь крайне редко, почти – никогда, иначе большинство следователей и оперов просто не доживало бы до пенсии. Тем более Антон привлечён по законным основаниям. Узнает, сколько народу чалится на зоне по надуманным обвинениям, поймёт – ему ещё повезло.

– Родителей своих ты убил сам – своим бездумным, безответственным поведением. Я бы тебя судил за их убийство, а не за покушение на Осипову, у тебя будет достаточное количество лет, чтоб обдумать, – закруглил Леонид и позвал сотрудника СИЗО – увести арестанта.

На следующий день, к глубокому разочарованию Ловкниса, Громов отправил в Клин Воронова, потому что нужно было проводить массу следственных действий, а по протокольной части латыш на голову выше бывшего сыщика. Всего в производстве прокурорской группы оказалось 9 уголовных дел, эпизоды, в которых фигурировали проделки «золотых мальчиков» и укрывательство со стороны Мазина‑старшего, объединили в одно производство. Но ОБХССники, как с цепи сорвавшись, тащили материалы о других злоупотреблениях бывшего первого секретаря. Точно бывшего, из Москвы примчалась комиссия ЦК КПСС, ознакомившаяся с доказательствами и особенно с записями воплей Мазина, угрожавшего «всех стереть в говно и утопить в унитазе». Получение взятки в особо крупном размере, то есть свыше 10 тысяч рублей, уже фигурировало трижды, соучастие в краже государственного и общественного имущества в особо крупном размере – дважды. Для снятия с должности и исключения из партии достаточно. В пятницу ожидалось оглашение фамилии нового областного партбосса, пока же Леонид, изъяв «волгу», заехал за мамой потерпевшей, попросил взять верхнюю одежду для дочери потеплее и покатил с ней в сторону Москвы.

По пути убедился, что Ловкнис прав по поводу «испорченной». Женщина несколько раз вздыхала и причитала: охаяли дочку, обесчестили, кто же теперь такую замуж возьмёт?

– Пусть в Москву пробует устроиться. Или в Ленинград. В больших городах мало кто из девушек сохраняет девственность до брака, никто на это особого внимания не обращает, – пробовал её успокоить Леонид, но заслужил только осуждающий взгляд, в котором читалась отрицательная оценка его моральных устоев.

Далее ехали молча. В Калинине Леонид вручил прокурорское ходатайство заведующему отделением, девушка расписалась о добровольной выписке вопреки рекомендации о стационарном лечении. Пусть в больничной пижаме, но причёсанная, умытая и накормленная, та действительно выглядела привлекательно. Ничего общего с рафинированной Курочкиной, простое такое круглое лицо с огромными карими глазами и микроскопическим вздёрнутым носиком, тёмные волосы уложены в хвост. Стройна, в отличие от начавшей расплываться мамы, что только плюс, Айварс не даром её приметил.

Пока сидели у кабинета завотделением и ждали эпикриз, спросила:

– Думала, тот пухлый мужчина приедет, Айварс. Что вчера мне букет цветов подарил. Что с ним?

– Начальство не отпустило. Очень нужен на баррикадах, в отличие от меня – малоценного.

– Да, я помню вас… Там…

– Не будем вспоминать о неприятном. И очные ставки с теми нехорошими людьми вам не грозят, всё закончилось. Прости, возможно, я тебя испугал собакой. Но она первая учуяла, не дала промедлить с открыванием замков и дверей.

– Хорошая… Хоть и страшная на первый взгляд.

– Она – мальчик. То есть – он. И давай на «ты». Я не сильно старше – 27 лет. Зови меня просто Лёней.

– Давай!

Её мама смотрела неодобрительно, как дочка беседует с «распутным» прокурорским чином, ни в грош не ставящим женскую неприкосновенность.

– Айварс Ловкнис того же возраста. Он – латыш из Риги. Потому говорок у него странный. Очень беспокоился о тебе.

– Верю. Он даже намекал, что хотел бы продолжить знакомство, когда всё окончательно пройдёт. Включая суд. Такой смешной!

Не лучшая характеристика. Девушки любят остроумных, но не смешных, подумал Леонид.

– Не женатый. К Прокуратуре СССР прикомандирован временно. В Риге имеет собственное жильё, вернётся туда с повышением – минимум на должность, соответствующую чину советника юстиции. Например – прокурор района. Выгодный жених! Не понимаю, почему девушки такими разбрасываются?

– То есть не одна я «разбрасываюсь», у него уже были неудачи, да? – сообразила Елена. – Он хороший, наверно. Не похож на следователя, я их представляла более…

– Жёсткими?

– Вроде бы. Этот же мягкий, уютный. Наверняка кому‑то будет хороший муж. Но ему нужна девушка чуть старше. В 19 лет мы ещё тешимся иллюзиями… Хоть мне иллюзии безжалостно обломали.

Леонид вздохнул.

– Я тебе кое‑что сейчас скажу. Твоя мама наверняка сочтёт, что это – точка зрения прожжённого циника. И будет отчасти права – по провинциально‑областным меркам. Но ты не обязана по ним жить. Готова?

– Заинтриговал. Готова!

– Ничего у тебя не обломано. Не возражай! Да, дико больно, обидно. Но подонки получат по заслугам. Шурик не менее семёрки, Антон от десятки до пятнахи. И зэки презирают насильников, устраивают им такое, что неделя страшнее года. А ты? Сейчас – да, шок, стресс, боль. Но отвратительные воспоминания с каждым днём будут мучить тебя всё меньше. Синяки пройдут. Воспаление лёгких – тоже, оно не серьёзное. Беременность ты не схватила. Почки и женские органы не отморозила.

– Держала попу как можно выше, пальто подсовывала…

– Молодец! В общем, здоровье восстановится. Духовное равновесие – тоже. Ты – нормальный, полноценный и не травмированный человек. В самом ближайшем будущем.

– Но в институте узнают! Особенно когда пройдёт суд!

– И что? Что ты плохого сделала? Шурик не отрицает – отказалась сесть к нему в «москвич», запихали силой. Ты – просто жертва. И ещё… Хотела сохранить невинность до первой брачной ночи?

– Да…

– Ох, если бы ты была моей девушкой… Переспала с другим – это одно. Но ты же ни с кем не легла по своей воле! Морально ты – девственница и сейчас. Подумай, медик, допустим, порвана какая‑то плёночка в детородных путях, от которой так или иначе пришлось бы избавляться, это ровно ничего не значит. Если кто‑то считает иначе и будет хихикать у тебя за спиной, значит – он полный идиот. Или идиотка. Таких жизнь наказывает сурово и быстро.

Она вздохнула. Немного прокашлялась.

– Айварс ничего подобного мне не говорил. Только спросил о температуре и просто смотрел.

– Горячие латышские парни всегда неторопливы. Увести у такого девушку – раз плюнуть. Я бы и сам назначил тебе свидание после выписки из больницы, – он подмигнул суровой мамаше. – Но твоя мама против. Считает меня легкомысленным и испорченным. К тому же мы через недельку уедем в Москву.

Елена задумалась. Пару раз кашлянула и решилась:

– А оставь мне свой московский телефон. Это сейчас я такая – никакая. Выздоровею, приведу себя в порядок и приеду в гости.

Мама чуть со стула не слетела.

– Только служебный – секретариата управления. Дорогая, рад тебя видеть, но у меня жизнь – сплошные командировки. И жилья своего в Москве нет – только койка в общежитии.

– А где есть?

– В Мяделе. Это такой посёлок в Белоруссии. Считай – большая деревня. Как пригороды Калинина. Красотища там необычайная. Волги, конечно, нет, зато озёра с кристально чистой водой, можно пить без кипячения. Леса на десятки километров. Я – тоже временный в Москве, когда‑то вернусь домой. В столице нас обзывают лимитчиками.

– Надо же, – хихикнула Лена, на время совсем избавившаяся от тяжких дум. – Думала – всемогущая Прокуратура СССР, даже звучит… монументально. А сотрудники – лимитчики!

– На самом деле – лишь прикомандированные. И Москва… Она хороша для кующих карьеру. Снабжается лучше. Театры там шикарные, успел сходить на несколько спектаклей. Но жить в Москве сложнее, чем в том же Минске или меньших городках Белоруссии.

– В театры? Правда? А кого видел?

– Курочкину, Румянцеву, Гафта. Смоктуновского. Жарова.

Она аж подпрыгнула.

– Если всё же приеду и сможем встретиться… Сводишь меня? В Сатиру, в Моссовет… Ты же прокурорский, сумеешь достать билеты?

Курочкину попрошу достать пригласительные, шевельнулась неуместная мысль. Ей богу, замутил бы с этой юной простушкой, чтоб смыть ненавязчивым романом с Леночкой воспоминания о звезде.

– Попробуем. Айварса третьим звать?

– Не‑е‑ет!

Как раз подоспел эпикриз. Леонид бегло просмотрел. Анализы на венерические заболевания не поспели, а так преимущественно всё в порядке. Конечно, воспалительный процесс в лёгком дал отпечаток и далеко не закончен, но в целом молодой организм выдержал испытание.

Мама обернула дочь как капусту или полярника на Северном полюсе, Леонид подогнал машину во двор вплотную к ступеням корпуса, и покатили обратно в Калинин.

По дороге Елена призналась, что с детства мечтала стать актрисой, думала поступать в Москву, но мама не пустила.

– И правильно сделала! – буркнула женщина. – В театрах непотребство сплошное. Впрочем, откуда вам знать.

Леонид проглотил хихиканье. Если сложить в кучу и опубликовать все сплетни, услышанные им от Юлии Марковны, в одной книге, получится бомба. Сомерсет Моэм с его бестселлером «Театр» отдыхает.

– Да. Мама заставила меня поступить в мед. Терапевты всюду нужны. В Белоруссии наверняка тоже. Если бы не подонок Шурик в нашей группе…

– Не вспоминай о нём. Особенно вслух. И он растает как облачко на твоём горизонте. Просто лагерная пыль. Что о нём говорить?

Когда сдал её в областную клинику и убедился, что получила приличное место в палате, вернулся в областную прокуратуру, где Айварс налетел коршуном.

– Эй! Бравый латышский стрелок! Я – твой коллега, а не подозреваемый в изнасиловании крупного рогатого скота. И молчу при Громове о твоих писькостраданиях.

Прибалт сбавил обороты.

– Как она?

– Прекрасно. Но у тебя шансов на взаимность – ноль.

– Поч‑чему⁈

– После случившегося вообще не может видеть мужиков. О тебе тоже спрашивала, сказала – ты славный, благодарна за букет. Но пока никакой личной жизни, никаких свиданий. Пока рана на душе не зарубцуется. Её домашний телефон есть в уголовном деле. Думаю… Позвони к Новому году, поздравь. Но не ранее. Впрочем – дело твоё. Хоть сейчас броди под окнами терапевтического отделения и пой серенады как испанский кабальеро. Нет, не получится по‑испански, ты заикаешься.

– Не получится, – убито согласился кабальеро. – Я – следователь, дело об её изнасиловании у меня в производстве. Непроцессуальные отношения исключены.

– До вступления приговора в законную силу. Или как минимум до окончания нашей командировки, когда дело примет другой следак.

Романтика на этом закончилась, четверг, пятница и большая часть выходных прошли в бумагомарании. На улицу ОБХСС пришёл праздник, по сравнению с которым День Великой Октябрьской Социалистической Революции – просто пшик. Они вешали Мазину всё новые эпизоды коррупции и взяточничества, вырываясь в передовики социалистического соревнования по всему СССР за 4‑й квартал 1969 года, прокуратура протоколировала и скрипела зубами.

На все обвинения экс‑партбосс отвечал только матом и проклятиями, не только ничего не признавал, но и не комментировал. В его квартире осталась только некоторая мебель и самое необходимое имущество, «москвич», на котором рассекал Шурик, уехал на стоянку в ГАИ как вещдок и средство совершения преступления – похищения человека, дача, как и генеральская, стояла опечатанная в связи с наложением ареста на имущество. Мадам Мазина не хваталась за сердце и не пыталась застрелиться, а бегала по адвокатам, тщетно.

Учитывая буйное поведение Мазина‑старшего и Рогача‑младшего, Громов велел Айварсу назначить обоим судебно‑психиатрическую экспертизу, Шурику заодно тоже, вдруг сексуальное маньячество переросло в психическое заболевание. Вообще, экспертиз было назначено множество, в том числе по старым уголовным делам, где следовали элементарно не успели довести сбор доказательств до логического конца, услышав приказ «прекратить».

Одновременно копались чины из МВД, донимавшие милиционеров. Следователей прокуратуры, вынужденно остановивших производство по звонку из обкома, Громов прикрыл, считая даже дисциплинарное производство неуместным, а вот «своих» в милицейской системе принято загрызать, коль попались на зуб.

В понедельник, не сказав Айварсу заранее, Леонид всё же наведался в клинику, придумав формальный повод: признать Елену гражданским истцом и подписать от её имени иск о возмещении морального ущерба, она подмахнула, не вникая.

– Ты как? Прости, что без цветов, я не Айварс. Вот, яблоки, груши. Немного конфет.

– Иду на поправку! Прогуляемся?

– Только по коридору до поста и обратно. Ты же больная.

– Почти уже нет. Температура лишь по вечерам. Закончат курс антибиотиков и выпишут, если рентген ничего не покажет. Анализы пришли: Антон, сука бешеная, ничем меня не наградил.

– Какая жалость! – всплеснул руками Леонид. – А так бы вписали ещё один пункт в иск о возмещении ущерба, добавили бы тысячу…

– Ты серьёзно⁈ Вижу – шутишь. Неужели мне что‑то причитается?

– Увы – нет. Он обвиняется ещё по полудюжине эпизодов. В числе истцов – больница, она насчитывает сколько‑то рублей за твоё содержание в стационаре. А на зоне гад будет зарабатывать 50–60 рублей в месяц, процентов 40, не помню точно, удерживает администрация зоны. То есть каждому истцу причитается в месяц меньше рубля. Будешь получать почтовые переводы на 15–20 копеек, устанешь бегать за ними на почту.

– 15–20 копеек – это мороженное. Я буду лизать мороженное, а он – хлебать баланду!

– Вижу, настроение у тебя боевое. Отлично! – неожиданно для себя он пообещал: – В ближайшие дни нас отзовут в Москву и бросят на новое задание. Как только оно закончится, я вернусь в столицу, сам наберу тебе домой.

– И возьмёшь билеты в театр? – девочка не упускала своего.

– Постараюсь. Обычно у нас неделя или полторы между заданиями. Один раз получилось полтора месяца.

– Повезло!

– Не так чтобы повезло. Залечивал перелом рёбер. Получил при задержании.

– Ого! Ты – герой?

– Я – растяпа. Задержание провёл безграмотно, позволил себя травмировать, прострелил брюшную полость преступнику, его едва откачали… Стыд‑позор, а не героизм. Но это между нами. В личном деле записали как успех.

– У вас так всё… сложно.

– Не представляешь как. Что‑нибудь и как‑нибудь расскажу, что не составляет секретности. Выздоравливай!

Он чмокнул Елену в лоб, при высоком росте Леонида чело девушки находилось ровно на уровне его губ. Заметно, что её лицо носило лёгкий след косметики – глаза подкрашены. Неужто ждала? Хорошая, милая, провинциальная простушка. Явно оправившаяся после надругательства негодяев, если не полностью, то уже большей частью. И будущая профессия у неё гуманная – терапевт.

Чувствовал, как смотрит вслед.

По поводу грядущего отъезда сказал правду – наметили на среду 26 ноября. Жизнь в Калинине вошла в привычную колею, никто не пытался ставить палки в колёса следствию. Если у экс‑вожака «руководящей и направляющей» остались приспешники, то сидели тише воды, ниже травы. Наверняка боялись, что Мазин прекратит истерить и, надеясь на снисхождение за помощь правосудию, начнёт топить своё бывшее окружение.

Вечером во вторник пришёл Вениамин. Благодарил, что навели в Калинине порядок. Сели за стол, выпили по 50 грамм. Закусили.

– Лёня! Вижу, как Рекс на тебя смотрит. Чувствует, что вы уезжаете. Лежит мордой на лапах. Он моего папу боготворил, тот занимался с Рексом, даже когда ушёл на пенсию. Я сам не очень‑то люблю собак. Забери с собой. Отдаю.

– Без ножа режешь. Я к нему тоже прикипел. Но прикинь: живу в общежитии, комната на двоих. Там даже кота запрещено держать. И постоянные командировки…

– Давай мы заберём, – подкинул идею Терещенко. – Определю парня в питомник Министерства обороны, там есть друзья. Пёс умный, даст хороший приплод, и навещать сможешь. У него есть какие‑нибудь документы, родословная?

– Наверняка. Только поищу. Потом передам в Москву. Спасибо, мужики.

Ночью Рекс вскочил и зарычал, переполошив Леонида, проснулись и остальные. Пёс подскочил к входной двери и коротко гавкнул.

– Спи, шавка… – промычал Айварс, но Леонид принялся одеваться, Терещенко тоже.

Отпёрли дверь, не зажигая свет, тихо вышли на крыльцо. Из ноябрьской ночной тьмы двора раздался удар металла по металлу, потом звон разбитого стекла. Рекс проскочил между людьми, едва не сбив с ног, и метнулся во мрак.

Вскрик. Выстрел, мелькнула вспышка, ещё выстрел. Терещенко включил фонарь, отставив его в сторону на вытянутой левой руке, и бросился на звук выстрела с «стечкиным» в руке.

Увидев, что там творится, Леонид сам дослал патрон в патронник.

– Он в собаку стрелял! Майор, приподними голову гаду. Я ему дырку сделаю между глаз, но так, чтоб не видно было, что пальнул в лежащего.

– Обожди! – Терещенко убрал пистолет и вздёрнул за шиворот вверх человека в порванной куртке, капюшон скрыл голову. – Видишь, пёс прыгает? Похоже, это кровь нашего дорогого гостя.

На выстрелы вышли и остальные, последним – полуодетый Айварс, мигом начавший дрожать от холода, а потом от возмущения, когда увидел разбитые фары и лобовое стекло «ласточки». Терещенко откинул капюшон задержанного, и все увидели перекошенное от боли лицо Антона Рогача.

Он умудрился сбежать от психиатра, добыл охотничье ружьё, узнал адрес базы московской команды, который больше не держался в секрете, и пришёл ночью мстить. Намеревался разбить автомобили, а потом стрелять, когда прокурорские выйдут на шум, но не знал про собаку. Рекс прокусил ему запястье правой и разорвал предплечье настолько, что беглец до самого суда не мог расписываться. Нажал на спуск чисто машинально, когда клыки овчарки сдавили руку на ружье, картечь улетела в пространство.

Вот такие собаки встречаются у советских пенсионеров.

В среду в Москву поехали на УАЗике, тряском и холодном, зато с целыми фарами и лобовым, пёс не чувствовал дискомфорта, развалившись между сиденьями. Айварс остался лечить «ласточку». Наведывался ли к Осиповой в больницу – история умалчивает.