Текст книги "Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 35 страниц)

Глава 4

4.

Вышли в темноту, рассеиваемую тусклыми огнями уличных фонарей и скупым светом из окон областного УВД. В отличие от концертных залов, актовый зал управления не имел чёрного хода для тихой эвакуации артистов, замученных избыточным вниманием поклонников. Гафта, Румянцеву и прочих проводили с благодарностью, но и не задерживая, с Юлией в кильватере Леонид чувствовал себя ледоколом, прорубающим путь во льдах – так менты стремились облепить её.

На улице шёл осенний дождь. Женя немедленно развернул над Курочкиной зонтик, торжествующе глядя на Леонида, зонтика не прихватившего. Милиционеры, игнорируя осадки, продолжали приставать. Подъехала «волга» начальника УВД, генерал предлагал подвезти в гостиницу и не мочить ноги по мокрому городу. Но в салоне восседала генеральша с дочкой, могла бы и подвинуться – без малейшего желания, Юлия Марковна уловила, что там ей не все рады, и отказалась.

– Сейчас подъедет наша «волга», – напомнил Леонид.

Тем самым вызвал неожиданную реакцию. Возможно, всеобщее поклонение ударило Курочкиной в голову, заглушив голос разума. Или она весь вечер копила в себе злость, ожидая момента, когда отомстит за отказ стать её верным бобиком.

– Ваша «волга», а не наша. Ты ясно дал понять: нам не по пути.

И села в коляску синего мотоцикла с красной полосой, водитель которого заботливо откинул брезент, прикрывающий пассажира от брызг.

Чисто самцовый выброс чувств «меня продинамили» лишь на секунду отвлёк Леонида от непосредственной задачи, её оказалось достаточно, чтоб мотоцикл тронулся и начал удаляться.

– Кто её увёз? – заверещал Женька.

– Не знаю… – пожал плечами ближайший молодой милиционер. – Мотоцикл – наш, синий с красной полосой. А пожилого мужика я никогда не видел.

– Маньяк… – выдохнул опер, машинально складывая зонтик, а Леонид уже кинулся на проезжую часть, едва ли не под колёса колымаги «Москвич‑407».

Кургузый автомобиль едва затормозил, чуть не сбив нахала, водитель открыл дверь и принялся костерить горе‑пешехода. Леонид сунул водителю удостоверение под нос и потребовал транспортное средство для преследования преступника. В ответ был послан далеко и без хлеба.

Далее произошло немыслимое: прокурорский работник на глазах милиции распустил кулаки. Бедолага с разбитым фасадом вывалился на мостовую рядом с собственной машиной, Леонид прыгнул в четырёхколёсное недоразумение и тиснул газ до полика.

Ехать было крайне неудобно. Рукоятка переключения передач на руле, третья передача – вверх из нейтрали, она же и последняя, время разгона до 100 км/час – бесконечность, на столь сумасшедшую езду «москвич» не рассчитывался. По крайней мере, данный экземпляр точно не был способен на гоночное безумие.

Дворники зубовно скрипели по ветровому стеклу, скорее размазывая, чем удаляя воду, падавшую с небес. Впереди плясали жёлто‑рыжие пятна от света фар.

Но мотоцикл, увёзший Курочкину, к уличным гонкам был подготовлен не лучше, Леонид догнал их буквально через три или четыре квартала. Смоленск, сплошь состоящий из крутых подъёмов и опасных спусков, не давал двум колымагам раскочегариться.

Гостиницу и Большую Советскую они благополучно миновали без остановок, мотоциклист вскоре углубился в частный сектор. Естественно, он засёк преследователя, оторваться не пытался, силы примерно равны. Леонид скрипел зубами, представляя, что абориген ведёт их к какому‑то тупику, из которого мотоцикл выберется через узкую щель, а авто, гораздо шире по габаритам, элементарно застрянет. Голова Курочкиной периодически выхватывалась светом фар, несколько раз она оглядывалась. Просила водителя байка притормозить? Кто знает, что на уме у обиженной женщины.

Наконец, приехали в тупик. Достаточно глухой, без единого выхода даже пешим ходом. Леонид заблокировал выезд «москвичом», сам выбрался под дождь, не выключая двигатель и фары. Под плащом нащупал «макаров», снял с предохранителя и взвёл курок. Мотоциклист слез с седла и двинул навстречу.

В свете фар он выглядел крупно – массивный мужчина за пятьдесят в плаще‑накидке то ли армейского, то ли милицейского образца.

– Какого чёрта за нами увязался? Это моя дама. Сегодня у меня с ней свидание. Проваливай!

– Помощник прокурора Прокуратуры СССР Леонид Александрович Воронов. Остановитесь и приготовьте документы для проверки.

Леонид потянул за «макаров», но даже продемонстрировать ствол не успел – мотоциклист с непостижимой скоростью рванул вперёд и ударил левой, сбивая с ног и выключая свет.

Сознание вернулось, когда лежал на земле. Тотчас ощутил зверский удар по рёбрам и сильнейшую боль. Открыв глаза, Леонид увидел нависшую над ним фигуру, снова заносящую ногу для удара.

Выстрелил вверх наугад. Скорее почувствовал, как вздрогнула земля, о которую ляснулась объёмная туша байкера, чем увидел падение соперника, кровь из рассечённого лба или брови залила глаза. С трудом поднялся и, утирая лицо, потопал навстречу Курочкиной, торопливо выбиравшейся из коляски.

Заметив тело на земле, та закричала и зажала себе рот.

– Я просила его остановить… – пробилось сквозь рыдания. – Он приказал молчать, иначе живой мне не быть… Лёнечка…

– Предупреждал тебя, маньяк охотится на жертв на мотоцикле!

– Но вокруг были сплошь милиционеры, и этот тоже подъехал на милиционерском мотоцикле… Я думала…

Леонид не стал уточнять, каким местом она думала в критическую минуту, иначе получилось бы не очень вежливо, и повернулся к трупу, оказавшемуся не совсем мёртвым и вообще не трупом, судя по стону и шевелению.

– Эй, продырявленный! Держу тебя на мушке. Вариант раз. Я надеваю тебе наручники и вызываю «скорую». Вариант два. Лежи тут, хер с тобой, и истекай кровью, пока не сдохнешь.

Кровь из задержанного щедро залила заднее сиденье, что в будущем наверняка добавит неприятных чувств мужчинке, которого Леонид вышвырнул из «москвича» напротив здания УВД. Пойманный маньяк стонал и ворочался, ехать с пулевым ранением и скованными за спиной запястьями вряд ли бы кому‑то понравилось. Курочкина, устроившаяся впереди справа, крутилась как юла, опасаясь остаться спиной к кавалеру‑мотоциклисту.

Леонид не гнал, на дорогу к управлению потратил минут двадцать. Чёрные от дождя, улицы были пусты. Светофоров, даже выключенных, не встречалось, свет из окон попадался крайне редко. В общем, декорации для триллера, что актриса прочувствовала на все сто. Правда, кульминация благополучно прошла и дело двинулось к хэппиэнду, если не считать взрывной боли в боку – до потемнения в глазах.

– Я так перепугалась… Если бы не ты…

– То уже лежала бы задушенная после полового насилия. Как три твоих предшественницы. Или их больше было, ты, урод?

– Мне бы врача… – проскрипело с заднего сиденья вместо признаний.

В отличие от сонного остального Смоленска, у здания УВД царила бестолковая суета, среди милиционеров Леонид увидел Громова и просипел через открытое окно машины, кричать он не мог:

– Сергей Михайлович! Подозреваемый задержан с применением табельного, ранен, нужна медпомощь. Мне тоже нужна. Потерпевшая вне опасности.

Женька помог Курочкиной покинуть авто, другой московский опер извлёк задержанного, тут же нарисовался владелец «москвича», принявшийся качать права. Но вмешался Айварс, положив тому ладошку на плечо.

– Вы не подчинились закон‑ному требованию предоставить транспорт для преследования преступника. Значит, оказали скрывающемуся преступнику помощь как пособник. До 3‑х лет лишения свободы. Обождите возле машины, я схожу в управление за бланками. Буд‑дем составлять протокол и брать вас под стражу.

Не сложно догадаться, что стоило Айварсу сделать несколько шагов по направлению ко входу в УВД, как «пособник» буквально прыгнул за руль своего лимузина и рванул с места – даже со свистом колёс на повороте, как ещё не опрокинулся.

«Скорая» прикатила… ну, почти скоро. Громов проследил, чтоб и Леонид ехал в больницу, как минимум – обработать рану на лице. Тот не признался, что жестоко болят рёбра, особенно при глубоком вдохе.

Айварс заехал в больницу и привёз его к гостинице глубокой ночью. Мотоциклиста, естественно, столь быстро не отпустили – пуля вошла ему через паховую область в брюшную полость, вызвав внутреннее кровотечение, подранка сразу повезли на операционный стол. Кто‑то из смоленских эскулапов в приёмном покое буркнул о жестокости милиции, и Леонид пожалел, что не шлёпнул насильника насмерть – меньше разговоров.

Глянув на заклеенный пластырем лоб коллеги, Айварс остался верен себе:

– Ночью кувыркайся аккуратнее. Ран‑ну на морде не потревожь.

– Да плевать на неё, на морду. Рентген показал – у меня трещина в ребре. Гад сапогом двинул.

– Отлично! Умышленное нанесение менее тяжких телесных повреждений должностному лицу при зад‑держании. У нас ведь пока мало доказательств. Что Курочкину увёз – не преступление. Покататься хотел с красивой бабой. А привязать его к первым эпизодам – дело не быстрое.

– В следующий раз подстрою, чтоб «отлично» случилось из‑за твоих треснувших рёбер… Курочкину, кстати, надо не шпилить, а допросить. Пока не прониклась артистическими фантазиями, иначе такого нагородит – впору кино снимать.

– Громов сам занялся. Надеюсь, ты не ревнуешь.

– Какое там! Она предложила стать её постоянным мужчиной. То есть мужем после развода с её певцом. Я отказался. Потому она и решила уехать с первым попавшимся милиционером – мне назло.

Айварс почесал репу.

– Надеюсь, Громов не внесёт эти откровения в протокол. Что получается: после стрельбы на Украине произошла стрельба сразу же в следующей командировке, нам и от этого отписываться – тон‑ну бумаги извести. А неслужебные отношения с объектом охраны… Не смотри на меня так! Не я к ней по ночам шастал.

– Служебные. Как находиться ближе к ней, охраняя? Баба вздорная, ты сам видел, к чему ведут её капризы. Старался как мог.

– Во всех отношениях, – снова подколол Айварс. – Если ваши шуры‑муры всплывут и получат огласку, сам будешь оправдываться перед Генеральным прокурором.

Он повернул, и через лобовое стекло «волги» показались тусклые огни гостиницы.

– Лучше скажи, личность подстреленного установлена?

– Да. Зам начальника УВД опознал его. Бывший сотрудник милиции. Чемпион области по боксу. Уходя на пенсию, вык‑купил списанный мотоцикл и восстановил.

– И продолжал рассекать в ментовской раскраске…

– Думаешь, это его главный грех?

Не отвечая, Леонид поплёлся к себе. В номере кое‑как помылся. Упав на кровать, отрубился практически моментально, напичканный болеутоляющими. Из всех болеутоляющих лучше всего подошли бы 200 грамм, но под рукой не нашлось.

Потом его разбудил настойчивый стук в дверь, просочившийся в сон. Стенные часы показали начало седьмого. Он, в одних трусах и босиком, поднялся и отворил, не спросив, кто ломится к нему в номер. В результате был вознаграждён звонкой пощёчиной, едва не сбившей пластырь.

– Как ты смел меня бросить одну⁈ После всего этого!!! И бессовестно дрыхнешь, не достучаться, чуть всю гостиницу не разбудила!

Её голос гремел на весь коридор. О покое и отдыхе других постояльцев Курочкина на самом деле не беспокоилась ничуть.

– Дрыхну – потому что на таблетках. У меня ребро сломано, – оправдался Леонид, хоть куда уместнее было бы захлопнуть дверь у неё перед носом и идти досматривать сны. Но в полудрёме соображал плохо и не додумался до самого очевидного выхода, а теперь было поздно: певица ввинтилась в номер, обвила шею и со словами «ты – мой герой» впилась ему в губы.

Как и в прошлые ночи, в её поведении сквозила наигранность, словно прима играла киношную роль (хи‑хи, вставил бы Айварс, – в порнофильме), и их снимала камера. Сейчас впечатление наигранности только усилилось. Она вняла предупреждению о сломанном ребре и тискала мужчину только за шею. Потом начала раздеваться. Похоже, не ложилась, потому что пришла в том же платье, в котором выступала в УВД.

– Я обязана немедленно тебя отблагодарить!

«Дай денег, что ли», едва не сорвалось у Леонида с языка. Деньги, полученные в благодарность от женщины, имеют ровно ту же покупательную способность, что и от мужчины или из сберкассы. Но наверняка актриса даже не предполагала такой вариант расчёта. По её мнению, лучшая награда – она сама в интимной позе.

Юлия Марковна уложила спасителя на кровать, хорошо хоть – не Спасителя, вышло бы святотатство, и сама обслужила его. Крайне аккуратно, ничуть не потревожив зону травмы. Хоть и тоже разошлась, закипела, но движения контролировала. Удовлетворённо легла рядом, пусть это и не просто – койки и в её, и его номере были довольно узкие, рассчитанные на одно тело, не на разврат, как говорится: русо туристо облик моралес.

– Понравилось?

– Ещё бы! – он не особо преувеличил. – Ты не забеременеешь?

– Спросил, наконец! – Курочкина зашлась в утреннем полумраке грудным смехом. – Не волнуйся. Пока я в браке, официальный отец – всё равно мой муж, а не ты. И не волнуйся. Я предусмотрительная.

– Наш с тобой спонтанный роман сложно назвать образцом предусмотрительности.

Юлия Марковна промолчала, потом заговорила, и на этот раз её тон был очень серьёзный, без тени былой искусственности.

– Уедем в Москву, и всё закончится. Ты сам ясно дал понять. Но наша короткая связь – самая главная, что была в моей жизни. За мной бегали сотни мужчин. Несколько побывало в моей постели. Но ни один, слышишь, ни один не рисковал жизнью ради меня. Не стрелял из пистолета, не дрался насмерть. Погоди! – она положила палец на его губы, хоть Леонид не пытался прервать монолог. – Дело не только в моей благодарности. Ты – в самом деле чрезвычайно необычный человек. Формально моложе меня, но порой в твоих глазах… в твоих словах… я не знаю, как выразить точно, но в них порой видна такая мудрость, будто живёшь уже минимум полвека. Потом снова превращаешься в молодого человека до тридцати, в чём‑то легкомысленного. С тобой интересно и немного страшно. Ты никогда не рассуждаешь о системе Станиславского и Мейерхольде. Но порой кажешься умнее всех моих коллег – начитанных, просвещённых. Высокодуховных, но только на словах и преимущественно на кухне. Словно знаешь гораздо больше, чем можешь сказать.

– Ты попала в точку. Любой в Прокуратуре СССР наслышан о вещах, о которых непосвящённым лучше не быть в курсе.

– Ой, не увиливай. Я видела твоего Айварса. Пухляш лишь строит загадочный вид, а на самом деле прост как 5 копеек. Не глуп, но отчаянно завидует таким как ты – рослым, подтянутым, плечистым. Любая баба, взявшись за него, примется верёвки вить, и тот покорно подставит шею – выбор‑то невелик!

– Можно ему процитировать твои слова? – засмеялся Леонид.

– Да пожалуйста. Только фыркнет: ни одна женщина не сможет уп‑правлять мной.

Она с истинным артистизмом пародировала его манеру речи. Так правдоподобно, что захотелось оглянуться – вдруг в гостиничном номере парит обиженный призрак латыша. Но вряд ли – Айварс ещё жив. Как Ленин, который живее всех живых.

– И так, как кавалер я смотрюсь выигрышнее прибалтийского коллеги, что не составляет сенсации. Слушаю внимательно дальше.

– Я почти закончила. Ты не желаешь идти на жертвы, чтоб сделать наш союз постоянным. Я… наверно – тоже. Значит, в Москве наши пути разойдутся.

– Более того. Знаю наверняка, что в ближайшие годы у тебя начнётся звёздный взлёт – сообразно таланта. Множество ролей в кино, включая главные. Популярность обрушится такая, что по сравнению с ней вчерашний приём в УВД – всего лишь тихая трель милицейского свистка. Новые песни – в кино и на пластинках. Про театр не скажу, но тоже наверняка неплохо. С мужем разведёшься. Поклонников – море, выбирай любого. И тогда союз с банальным прокурорским чиновником в звании, равном армейскому капитану, станет мезальянсом. Факт, что ради тебя я рисковал жизнью, никуда не денется, не всякий твой поклонник спасает тебя от маньяка и стреляет в него из пистолета. Но значение случившегося померкнет, отойдёт на задний план. Рядом будут режиссёры, предлагающие звездные роли. Партнёры вроде Гафта, его тоже ждёт успех, помогающие раскрыться на сцене и перед камерой, они будут значить для тебя много больше. Я не самоуничижаюсь, просто ставлю все точки над i. Как бы мне ни хотелось, чтоб мы оставались вместе.

– Вот опять. Тебе 40 или 50 лет, никак не 27. Ты взрослее меня!

– Но хорошо сохранился. Ты – тем более. Юля! Если для тебя это важно, давай встречаться как сможем. Когда ты в Москве и я не в командировке.

Она распласталась во мраке, силуэт едва различался в тусклом свете, падающем из окна. Леонид не любил задёргивать шторы. Как говаривал один знакомый из прошлой жизни: после смерти ещё належусь в темноте.

– Если сломаны рёбра, никакие командировки тебе не грозят. Хотя бы недели три, – здраво прикинула Курочкина. – Видишь? Я умею аккуратно. К тому же мы вместе – это не только постель. А вот дальше… Возможно, считаешь меня легкомысленной. Наверно, даже доступной – первая шагнула к тебе, когда так лихо расправился с первым моим сумасшедшим поклонником. Но я не такая! Не шлюха. Никогда не изменяла мужу, пока жили вместе и не разошлись. В отличие от него, не пропускавшего ни одной юбки.

Судить о мужчине по характеристике, которую ему выписала бывшая жена (почти бывшая), не очень справедливо. Наверно, и он нашёл бы тысячу причин для объяснений, отчего был вынужден искать утешение на стороне, заполучив в объятья одну из самых ярких актрис советского кинематографа 1960‑х годов.

– Гиперсексуальность не у всех проходит по окончании юношеского периода.

– Да он – просто сволочь! И всё равно терпела. Да, после расставания были мужчины, но всегда один. Чтоб с кем‑то, потом с другим, затем снова с первым… Бр‑р‑р! Я слишком брезгливая. Мужчина должен мне нравиться, вызывать уважение, а таких совсем не много. У твоего Евгения совсем не было шансов, как бы старательно ни держал зонтик над моими волосами, и без того мокрыми после гонки на мотоцикле. Мне нужен мужчина, чтоб не просто красив, а личность!

– У меня сейчас ещё одно ребро треснет. От комплиментов. Я сам тебе столько не наговорил.

– Что я – красивая, очаровательная, необыкновенная, лучшая на свете? Слышала эти слова тысячу раз, и они практически утратили для меня значение. Как «Партия – наш рулевой». Да, рулевой, все знают, что дальше? Ты практически не говоришь галантных фраз. Но твои действия красноречивее любого трёпа. Румянцеву бы так не охранял?

– Всё равно старался бы, но лишь из служебного рвения. И не отдался бы. Я, знаешь ли, тоже разборчив.

Прикусил язык, вспомнив продавщицу из мядельского магазина Белкоопсоюза. При Курочкиной точно не стоит хвастаться подобным подвигом.

– Вот! Поэтому не торопись меня оттолкнуть. В Москве у нас ещё есть минимум три недели. Хочешь – переезжай ко мне из своего жалкого общежития.

– Предлагаешь потерять даже временную московскую прописку? Дорогая! Наш маленький роман – это практически сплошной праздник. За три недели, милая, начнутся уже будни. Тем более кавалер я так себе – три кило грузоподъёмность. Авоську с продуктами из магазина не донесу. Разве что сам себе трусы постираю.

– Скромняжка… Если боишься видеть меня непричёсанной, ненакрашенной и в мятом халате, не волнуйся: постараюсь. Авоську с продуктами принесу. Ты сделал ради меня много больше.

Похоже, она приняла какие‑то решения ещё до стука в дверь, выработала план, начатый пощёчиной и тут же подвергшийся коррективам из‑за сломанного ребра. И разубедить невозможно. Кроме, разве что, грубого «пошла на…», чего Леонид не мог и не хотел говорить.

Генеральный прокурор узнает о его «аморальном» поведении, выразившемся в сожительстве с замужней актриской? Плевать. Дальше Мяделя не сошлют.

Уснув в тесной близости одноместной койки, они проснулись часов в 11 от ударов с коридора, Айварс колотил в дверь настойчивее, чем Курочкина ночью, напоминал: к 12 часам надо сдать номер, иначе продление оплаты не войдёт в командировочные расходы. Леонид буркнул:

– Да понял я. К 12 спущусь к машине.

– Пом‑мочь собраться?

Подтекст более чем ясен: ты – один, или есть кому застегнуть рубашку на отбитом ногами фюзеляже?

– Нет. Вали. Спасибо, что разбудил.

Юлия Марковна моментально оделась и упорхнула, стоило шагам Айварса удалиться. Собирался Леонид единолично. Когда спустился к «волге», ощутил зверский голод – не ужинал, потом масса переживаний плюс секс на не совсем здоровый организм. Точнее – минус в общем зачёте калорий. Но латыш был неумолим: обед откладывается, Громов велел быть готовым к очной ставке с подозреваемым по факту нападения на должностное лицо. Задержанный как раз пришёл в себя после операции, предстояли следственные действия, а ему потом – перевод в клинику Московской области, где находятся на излечении заключённые под стражу и отбывающие наказание.

В ожидании очной ставки Леонид созерцал выцветшие плакаты на стенах хирургического отделения местной больницы. Особенно раздражал один, призывающий сознательного строителя коммунистического общества соблюдать умеренность в еде. Да если бы все соблюдали умеренность как он в это утро, коммунизм построился бы не к 1980‑му году, как обещал Хрущёв, а куда раньше, и строители наслаждались содеянным посмертно, потому что умерли бы с голода.

Наконец, Громов, облачённый в белый халат, вышел из реанимационной палаты, на ходу засовывая исписанные бланки в портфель.

– Он признал нападение, потому что боялся задержания за прежние эпизоды. Но только нападение на тебя. Что собирался насиловать Курочкину – отрицает.

– Сработали вхолостую. Первый арестант – обычная баба, второй – пенсионер. Ни одного действующего мента… Поз‑зор! – заключил Айварс.

– Я когда‑нибудь выгоню тебя за твои глупые шуточки, – рявкнул глава группы, и Леонид энергично кивнул в подтверждение: конечно‑конечно, давно пора.

Громов шлёпнул печать на постановление об избрании меры пресечения, после чего вся их группа, включая оперов, засобиралась в Москву. Пообедав, конечно.