Текст книги "Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 35 страниц)

Глава 13

13.

Собрались в гостиничном буфете‑кафетерии часам к одиннадцати. Кавказская пара провела время в обществе двух сестрёнок из Ярцево, специально приехавших в Смоленск развеяться – там, где их никто не знает. И лучше не с местными. Двое остальных УБХССников подвигами не хвастались, что правильно.

Леонид тоже не раскрывал подробностей, все видели, что ушёл с женщиной, сегодня немного мятый и зевающий, всё ясно.

Если честно, он совсем не был уверен, что мимолётный командировочный адюльтер этим и закончится. Наталья не против, чтоб он приходил, пока оба в Смоленске, и намекнула, что желает продолжения и в Москве. Что в Белокаменной он проводит куда меньше времени, чем в отъезде, не считая зализывания ран, Лёня не напирал. Сюда женщина приехала сугубо по делу, не самому приятному – из‑за дележа наследства умершего бывшего мужа. Их имущество не было поделено после развода, кроме того, у покойного имелся основной наследник – их сын 9 лет, живший с мамой. Родственники мужчины и его сожительница, с ней отношения не оформил, претендуют слишком на многое, считая, что умерший оставил Наталье двушку в Москве, и этого более чем достаточно.

– Помочь с местным судом не смогу, – сразу предупредил Леонид. – Мы приезжаем в область как инспектирующая служба. Решать свои шкурные вопросы категорически не имеем права.

– Не надо с местным, – спокойно ответила разведённая вдова. – Мне адвокат объяснил, что если дело дойдёт до судебного раздела, оно слушается по месту нахождения спорного имущества, то есть в Москве. Машина тоже имеет московскую регистрацию, но находится здесь, и никто её водить не может, он, заболев, не оставил доверенность. И вклад на сберкнижке был открыт в Москве. Я приехала, надеясь договориться по‑хорошему. Со мной остался его ребёнок, мне одной растить‑поднимать. Ни один рубль не лишний. Не знаю… В разговорах по телефону они как безумные. Боюсь к ним домой идти, встретимся в людном месте. В том же ресторане «Смоленска». В понедельник встреча с нотариусом. Говорят, бывший оставил какое‑то завещание, но я его оспорю, если ущемлены наши права. Давай об этом не будем. Мои дела – простые, житейские. Матерей‑одиночек миллионы. Лучше о себе расскажи. Над чем работаешь? У тебя всё такое интересное!

– Про текущее – ничего не скажу. Сам в нём не разобрался.

Он лежал под одеялом совершенно нагой, касаясь чрезвычайного приятного на ощупь, на запах и во всём остальном женского тела. В номере стояла прохлада, но они оба разогрелись не на шутку и собирались продолжить согревающие процедуры.

– Но хотя бы скажи – надолго сюда?

– На следующую неделю – точно. Или найдём решение, или… Один гениальный сыщик изобрёл бессмертное выражение: «принятыми мерами розыска не представилось возможным», что в переводе с канцелярского означает: «розыскник из меня – как из дерьма пуля, ничего не выходит, отстаньте все». Тогда вернусь в Москву за следующим заданием. Не сразу, дают отдышаться. В общем, чаще всего это тоже рутина. Душещипательные сцены, сногсшибательные признания, а то и стрельба случаются, но крайне редко. Чаще всего колупаешься неделями, сам не зная, где и что обнаружится. По большому счёту, я такой же чиновник, как и ты. Только со звёздочками.

– И с пистолетом?

– Да. Он не заряжен.

На самом деле – без досланного в ствол патрона. Памятуя историю убийства в Мяделе, Леонид не позволил табельному просто валяться около койки. Запихнул глубоко под матрац, пятой точкой ощущая неудобство от неровности и одновременно уверенность: пистолет при себе, всё под контролем.

– … Таги сходил в ГАИ… Почти в рифму получилось, – вырвал его из воспоминаний о ночи Самвел. – Выяснил, на кого зарегистрирована «волга» огранщика Белко. На тестя. Инструктор смоленского обкома КПСС, не хухры‑мухры. Машина 1969 года выпуска.

– Да! Отлично, – показал большой палец азербайджанец. – Сращивание партийно‑советской номенклатуры с преступным миром.

– Чего хорошего? – не понял Леонид.

– Нам циркуляр доведен – выявлять подобные факты. В отчётности добавлена отдельная графа. Самого Белко пока не трогаем, пока не вернётся Громов. А вот ножевых дел мастера с редкой фамилией Сидоров пощупаем прямо сейчас, если он посмеет сунуться на рынок, – Самвел отставил стакан с недопитой бурдой, заменявшей кофе. – По коням! В смысле – в машину!

По идее, старший в группе – Громов, в его отсутствие Карапетян взялся командовать, Леонид не возражал. Тем более акция на базаре была спланирована ещё в пятницу, при Сергее Михайловиче.

Машину бросили за полквартала до Колхозной площади. Или «Колхозки», как её звали смоленские аборигены. Разбились на две группы и, прикидываясь покупателями‑обывателями, лениво пошлёпали к торгующим.

Никаких капитальных строений колхозный ТЦ в 1969 году не знал. Самые удачливые разместились на дощатых прилавках под навесом, большинство торговало с земли или с крестьянских телег, не распряжённых, лошади что‑то меланхолично жевали и грозили прямо там справить нужду – в непосредственной близости от пищевых продуктов. Учитывая зиму и лёгкий мороз, как продавцов, так и посетителей было в целом не слишком много, «Колхозка» без труда вместила бы втрое больше.

Самвел и Леонид прошли мимо бабок с семечками, всесезонным товаром, и приблизились к мужикам, предлагавшим скобяную утварь. Первым был безногий инвалид, разложивший на тряпице металлические кружки, вилки и ложки, подозрительно напоминающие такую же стандартную посуду из столовой воинской части, но кто упрекнёт‑проверит инвалида? Следующим стоял мордатый тип, очень похожий на фотографию Родиона Сидорова в отделе кадров «Кристалла». В руках держал два ножа длиной с винтовочный штык.

– Почти как кавказские, дорогой! Сколка стоыт? – включил «чурку» Таги Заде.

– Этот – за червонец отдам, – мордатый протянул меньший нож. – А этот не меньше пятнашки.

Самвел взял в руки хлеборез с лезвием шириной в три пальца и массивной деревянной рукояткой, попробовал упругость стали и вполне удовлетворился увиденным, потому что вытащил удостоверение.

– Милиция! Славомир, давайте свидетелей ближе, чтоб подтвердили: гражданин торговал холодным оружием.

– Какое оружие, просто ножи для кухни… – пытался сопротивляться мордатый, но когда на тебя насели сразу четверо милиционеров и накинули браслеты на запястья, трепыхаться сложно.

Его привели к «волге» и запихнули на заднее сиденье. Роман остался с парой свидетелей, отловленных на рынке случайных покупателей, теперь развлекавшихся в милицейской операции, и прямо на капоте писал протокол изъятия. Таги с Леонидом зажали задержанного с двух боков. Самвел обернулся к мордатому с переднего сиденья, демонстрируя самый большой самодельный нож.

– Для кухни, говоришь? Где взял?

– Сам выточил. Из рессоры.

– Раз занимаешься этим промыслом, мог бы и узнать, чем оружейный нож отличается от хозяйственного. Смотри! Металл очень твёрдый, лезвие жёсткое – руками не согнёшь, не сломается при ударе в рёбра, а пройдёт насквозь, первый признак. Следишь за мыслью? Рукоять удобная для хвата при ударе, а задник лезвия выступает за рукоять, образуя упор для пальцев. То есть в момент удара в человеческое тело пальцы не соскользнут на остриё. Достаточно, чтоб любой эксперт признал этот нож колюще‑режущим холодным оружием. Его ношение и сбыт караются по части второй статьи 218 Уголовного кодекса РСФСР, наказание – до 3 лет лишения свободы. Поскольку у тебя ножей несколько, и занимаешься преступной деятельностью постоянно, получишь максимум.

Леонид постарался сохранить нейтральное выражение лица. Опер нагло переврал критерии отнесения железки к холодному оружию, если так подходить, то за каждый мясницкий нож надо карать. И наказание по части второй – всего год. Но Самвел врал настолько профессионально и убедительно, что просто заслушаешься. Мордатый проникся и поплыл.

– Да не знал я… Зарплата маленькая, детки маленькие…

– И писька маленькая? Не плачься мне. Незнание закона не освобождает от ответственности. В тюрьме тоже будешь работать. 40 процентов отчисляешь администрации зоны, остальное сможешь переводить семье. Детки, небось, через 3 года побольше вырастут. Не забудут папку?

Уровень социалистической законности в данной акции давно опустился ниже ноля и продолжал падать в бездну. Но оперативно‑розыскная деятельность почти вся такая.

– Где работаешь? – рявкнул Леонид.

– На хлебзаводе…

Прямо в салоне машины обшарили его карманы, обнаружив заводской пропуск «Кристалла».

– Так… Родион Тимофеевич… – с крайним разочарованием в голосе протянул Карапетян. – Я уж думал, ты реально раскаялся, про деток вспомнил. Нет, обманываешь! Нет тебе доверия.

– Так уволят, если узнают! Не губите…

– Сядешь – всё равно уволят.

– Пощадите, мужики…

Лишь через четверть часа Самвел позволил себе «подобреть» и ещё подумать – давать ли делу ход, если Родион добровольно расскажет о хищениях на заводе.

– Про кражи… Не знаю. Ну, инструмент какой. Те же ножи…

– Как, кстати, ты их выносил?

– Через мусорщика. За бутылку…

То есть десятки бойцов ВОХРа на смене, голевой режим с полным переодеванием и прочие строгие меры борьбы с выносом ценностей не выдержали конкуренции с обычной бутылкой водки за 3 рубля 62 копейки.

– А бриллианты? – Самвел, наконец, перешёл к главному.

– Не, впрямую их не крадут. Там же ответственность всей бригадой, пропал камень – выплачивают втройне. Только растят.

– Растят⁈

– Ну да, растят. Покупает огранщик кольцо в магазине с камушком в три сотых карата и пускает в дело.

– Почему в три сотых?

– Ясно – почему, – удивился неосведомлённости Самвела ножевых дел мастер. – Меньше чем 0.03, народ их называет осколками, гранят восьмигранки, Кр17. А растить нужно Кр57. Не въехали? Это основной стандарт огранки. Огранщик выточил Кр57 такого же цвета и качества, как его камень, но подложил меньший, 0.04 и забрал себе. Тот подложил. Потом поменял 4 сотки на 5 соток. И так до полкарата.

Леонид мысленно застонал. Выходит, как «растить» бриллианты знает самый последний слесарь «Кристалла». Как нечто очевидное и само собой разумеющееся. Неужели Боря Синьков не в курсе? Шаткие подозрения в адрес ОБХССника выросли в разы. И почему Васильев ничего не сказал?

– Сколько же времени нужно, чтоб превратить осколок в полкарата? – спросил у новоиспечённого информатора.

– Не осколок, а Кр57, я же втолковываю…

– Не суть. Если на сотую карата на каждом камне, то за несколько смен – получится?

– Не‑а. Заметят. Кто не хочет залететь, меняет не больше одного камня за смену. И то, надо чтоб подходил по цвету и качеству, тогда хрен подкопаются. Полгода.

– Не быстро, – понял Самвел. – А каратник?

– Не знаю. Наверно – вообще нет. Карат и больше под строгим контролем. Дают только нескольким мастерам, и у каждого над душой технолог висит. Почти всё – мелочёвка.

Потому что крупное сырьё Де Бирс и так забирает по хорошим ценам. А камни в сотые и десятые доли карата выгоднее перерабатывать в СССР с дешёвой рабочей силой, тем более на производстве со сплошь ручными операциями, вспомнил Леонид объяснения главного технолога. Кстати, пронести исходный Кр57 в производственную зону проще простого. Например, распотрошил папиросу, всунул камень и снова засыпал табак… Уточнил:

– Родион, а выращенные брилы тоже вывозит мусорщик?

– Не знаю. Василий бы в золоте купался, а не клянчил на бутылку.

– Если есть одна брешь, найдутся и другие, – предположил Самвел. – Родион, о ком ты конкретно знаешь – кто увлекается выращиванием?

– Хоть режьте, фамилий не назову. Я же не огранщик! Так, люди разговоры разговаривают, я их слышу краем уха. Вроде как выращивание – в порядке вещей. В допуски укладываются, завод убытка не видит. А немножко жену порадовать – кому от этого плохо?

Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё… И не только на Колхозной площади Смоленска. Социалистическая мораль не осуждает несунов. Если человек работает на заводе, выпускающем гвозди, неужто он пойдёт в магазин покупать гвозди для своей дачи?

Не верящий своему счастью, Сидоров был отпущен, подписав признание в хищении металла с завода и в изготовлении холодного оружия для продажи, а также подмахнул соглашение о сотрудничестве и неразглашении. Самвел оставил себе якобы как улику только самый большой тесак, он ему понравился.

Мордатый сбежал, Самвел подсел на заднее сиденье со Славомиром и Леонидом.

– Что будем делать, мушкетёры? – произнёс подполковник.

– Нужен тотальный обыск всех рабочих мест, личных шкафчиков в гардеробе и подсобок в режимной зоне. Не оперативный осмотр, а официально – с санкцией, с протоколом, с понятыми, с фотофиксацией, – Лёня сморщился, словно поражённый зубной болью. – Как не вовремя Громов уехал! Но всё равно, людей мало. Чтоб до понедельника управиться, надо оперов 30 или даже 40, рабочих мест – сотни.

– Обыск по всей форме? Вот сейчас, Леонид, в тебе заговорил прокурор, а не опер. И правильно, – одобрил Заде. – Наш молодой герой прав. Никакой гарантии, что хмырь Сидоров будет молчать. Да и наши копания в отделе кадров привлекли внимание, самые ушлые уже могли спрятать левые камни. Ждать нельзя!

– Все согласны? – спросил Самвел. – Тогда действуем. Славомир, бери машину и гони в Москву. По телефону я не могу объяснить Громову, почему началась такая спешка. Операцию назначаем на утро воскресенья. До утра понедельника управимся. Леонид, любовничек, выспись! А то носом клюёшь. Я сажусь на телефон в УВД и обзваниваю московских. Местных оперов привлечь бы… Но как вспомню Синькова…

– Совершенно согласен, – подтвердил Леонид. – У засранца точно рыло в пуху. Надо бы установить – как именно.

Славомир пересел за руль, отвёз бригаду к гостинице и рванул в Москву, даже не поднявшись к себе в номер. По тем дорогам и далеко не на самой скоростной в мире тачке путь Смоленск‑Москва отнимал порядка шести часов плюс езда по городам. Остальные поднялись в номер к Самвелу, там расписали порядок действий на сегодня и завтра, кто за что отвечает.

– Леонид‑джан, – сказал в конце совещания Карапетян. – Твоя работа будет прокурорская, официальная. Фотографируй, опечатывай найденные камни. Геммологи потом разберутся, оценят. Пока что отдыхай.

– Отдохну. Но одна вещь не даёт покоя. Чистая арифметика! Допустим, огранщик растит камень. Пусть даже каждый огранщик превращает за полгода три сотых карата в половинку. Но ведь это мелочь в масштабах завода, он отгружает на миллионы, на десятки миллионов долларов! Так сильно уронить валютную эффективность выращиватели не в состоянии, и мы скоро в этом убедимся, когда посчитают суммарную стоимость спрятанных левых камней. На «Кристалле» происходит что‑то более серьёзное, а мы пока не видим.

– Не переживай, – успокоил подполковник. – Когда у нас будут доказательства выращивания, это тебе не кухонный нож слесаря. Выращивание – уже серьёзное преступление, хищение в крупных размерах, будем прессовать огранщиков, выжимать их досуха. Кто‑то наверняка даст зацепки, тогда и поймём полную картину воровства. Дуй к себе в номер! А не в номер Наташи.

Айварс на его месте точно не ограничился бы столь лёгкой подколкой, прикинул Леонид и действительно завалился в номере на кровать, где с чистой совестью дрых до начала шестого. Проснулся, чувствуя душевный подъём. Бодрила мысль о завтрашней акции, при любом раскладе она принесёт плоды, расследование сдвинется с мёртвой точки. И воодушевляла перспектива новой встречи с Наташей.

Она – чуть старше, примерно ровесница Курочкиной, но её чиновничий мир не находится столь невообразимо далеко, как артистическая вселенная Юлии Марковны. С той было весело, но одновременно слишком часто чувствовал себя чужим на их празднике жизни. По культурному развитию Наталья не уступает актрисе и, если честно, превосходит самого Лёню, её познания в классическом искусстве огромны, она их не рекламирует, но отдельные реплики свидетельствуют: в крашеной хной голове сокрыта целая энциклопедия.

Наталья не пытается очаровать «зазывающими» взглядами, внешне – холодна, в чём точно не упрекнёшь в постели. Не то, чтобы особо искусна в кроватных развлечениях, но искренна. Возникает ощущение, что делает лишь то, что хочет сама, и это обоим приятно.

Замкнута. Очень мало говорит о бывшем муже, ребёнке, делах. Больше спрашивает. Кстати, беспроигрышная тактика: мужчины охотнее говорят, чем слушают, обожают распустить павлиний хвост и предпочитают женщин, которые им это позволяют.

В целом, опрометчиво составлять полный портрет женщины после единственного свидания. Пусть столь близкого. Но ничто не мешает его повторить.

Леонид тщательно проутюжил щёки электробритвой, чуть сбрызнулся одеколоном. Пересчитал рубли в кошельке. Кольцо, сгоряча подаренное Курочкиной, пробило брешь в накоплениях. Вчера кинул Самвелу 15 рублей, хоть тот обещал угостить ужином за свой счёт, но ведь за Наталью армянин платить не подписывался. Ладно, пока казна выдерживает личную жизнь. Купить бы букет… Негде.

Около семи постучался.

– Заходи.

Она впустила Леонида и стала у стены, опираясь о неё спиной. Была одета в тот же бежевый костюм, что срывал с неё вчера вечером, очевидно – не брала перемены нарядов в деловую поездку. Ноги в тапках, а не в сапогах, оттого казалась чуть ниже. И чуть ссутулилась.

– Всё плохо?

– Хуже некуда. Закусили удила. Угрожают. Настолько, что одна из гостиницы не выйду.

– А со мной?

Она чуть распрямилась.

– С тобой – конечно. Дурацкая привычка рассчитывать исключительно на свои силы. Разве что дорогу позволяю себе спрашивать. И вот к чему привёл невинный вопрос…

Он, наконец, обнял её. Раздвинул её тонкие губы своими. Почувствовал острое желание и одновременно понял – сейчас не время для бурных ласк, поэтому отпустил.

– Даже не знаю, куда тебя отвести. Смоленск – совсем не туристический город.

– А у тебя машина есть? Покатаемся?

– Да, служебная. Но товарищ уехал на ней в Москву, у него до понедельника никаких дел, везунчик.

– А ты?

– Завтра целый день в бумажках. Начальство приказало, ему виднее. Надеюсь, что к позднему вечеру освобожусь, – он держал её руки в своих, наслаждаясь нежностью женских пальцев. – Что там получится или нет… Всё равно поездку в Смоленск считаю удавшейся – благодаря встрече с тобой.

Ещё раз её поцеловал, но без плотных объятий.

– В ресторан не хочу. Сегодня там была безобразная сцена, не желаю напоминаний о ней. Просто пройдёмся, купим бутылку вина и вернёмся в номер, хорошо?

Спустившись, они просто пошагали по Советской. Морозец окреп, лицо Наташи разрумянилось. Она сняла очки, положив в сумку, и всецело полагалась на спутника, взяв его под руку.

Болтали о пустяках. Потом женщина, запрокинув голову и глядя в зимнее звёздное небо, принялась читать стихи.

Как полночь пробьет, отодвинь занавески

И в небо морозное долго гляди…

И знай: наши взгляды встречаются в блеске

Далекой, далекой, но общей звезды.

(В. Набоков)

– Ты – просто непостижимая, – вздохнул Леонид, когда она закончила. – Внешне – вся из себя ледяная крепость, неприступная классная дама, алмаз души. И одновременно столько чувств, романтики…

– Ты много чего обо мне не знаешь. В том числе дурного. Лёд – это внешняя защита, наружная стена крепости. Я очень медленно пускаю людей ближе. Последние годы – вообще никогда. С тобой сама себе удивляюсь, словно меня подменили. Может, в Смоленске, таком провинциальном и заурядном, есть своя магия?

Вспомнился российский сериал «Вампиры средней полосы» о вампирах Смоленска, но его текст не процитируешь, его снимут (если снимут в этой реальности) только через полвека. Когда разговор перекинулся от слишком личного к отвлечённым темам, Леонид заговорил о кино.

Культовые комедии 1960‑х годов, которыми российский зритель будет засматриваться и после распада СССР, Наталью забавляли, но не особо трогали. Куда больше оставили отпечаток «Иваново детство» и «Андрей Рублёв» Тарковского. И особенно «Доживём до понедельника», ну конечно, она же начинала в средней школе.

– Про войну, Отечественную и Гражданскую, у нас снимают больше, чем о жизни и любви, – заметил Леонид.

– О, там тоже встречаются и проходные ленты, и шедевры. Меня сразили «Два товарища». Причём отрицательный герой и белый офицер в исполнении Володи Высоцкого вышел ярче, чем красноармейцы. Он гениален. В том числе в фильме «Белый взрыв», где Высоцкий сыграл в дуэте с Курочкиной. Знаешь?

– Курочкину – да. Фильм забыл.

– Ну, её‑то все любят. Всенародная звезда, – Наташа бросила последние слова с лёгким презрением. В 2020‑х годах сказала бы: знаем этих сосок.

Замечание слегка задело Леонида.

– Она была той самой четвёртой, похищенной смоленским маньяком.

– Ого! Так ты её спас?

– Выходит – да.

– Отблагодарила?

Ещё как! Но это личное. Не для рассказов следующей подруге.

– Если имеешь в виду кое‑что нескромное, то какой из меня любовник с переломанными рёбрами?

– Ну, сейчас‑то вполне.

– Спасибо за лестную оценку. Из уст учительницы звучит как: «садись, Воронов, четыре, давай дневник».

– С плюсом!

– Давай зайдём в тот гастроном. Перехватим по бутерброду в кулинарии, коль в ресторан не хочешь, а то я с утра натощак. И возьмём бутылочку в номер.

Ассортимент соответствующего отдела содержал плодово‑ягодные вина в ассортименте, водку, пиво «Жигулёвское», «Советское шампанское», но только сладкое, Наталья отказалась. Выбрали молдавскую «Фетяску».

Второе свидание обошлось дешевле вчерашнего, но получилось гораздо более душевным. Чувствовалось, что женщина давно не была с мужчиной – ни в постели, ни в откровенном общении. Постепенно раскрывалась как бутон розы, и это было очень, очень здорово.

Снова читала стихи, встав с постели нагая и демонстрируя идеальный силуэт в полумраке, прижалась к оконному стеклу…

Мне нравится, что Вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не Вами,

Что никогда тяжелый шар земной

Не уплывет под нашими ногами…

Услышав эти строки, ставшие едва ли не гимном неразделённой любви, когда их спела Барбара Брыльска голосом Аллы Пугачёвой в фильме «С лёгким паром», Леонид обомлел. Неужели Наташа – такая же попаданка, как он сам или Гагарин? Фильм‑то пока не снят!

– Как современно звучит! – сказала она, когда дочитала до конца и отвернулась от окна. В темноте различались маленькие и высокие белые грудки. – Но ведь Марина Цветаева написала их ещё в 1915 году, во время Первой мировой войны. Проза сиюминутна, а поэзия – вечна!

Леонид вздохнул с облегчением. Чуда не произошло, и ладно. Просто у Наташи столь же хороший вкус, как у Эльдара Рязанова, отбиравшего тексты песен к сценарию.

Вообще, она говорила мало. Но всё, что произносила, пришлось удивительно в тему. Такого душевного комфорта с женщиной Леонид не испытывал… Примерно никогда. Во второй жизни особенно.

Влюбился? Трудно сказать, но что всерьёз привязался – сто процентов.

Утром упорхнул, стараясь не разбудить, около восьми, повинуясь чувству долга и внутреннему будильнику, а так хотелось дождаться, когда откроет глаза, рыжая головка повернётся к нему на подушке…

Успеется. Так он надеялся.