Текст книги "Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 35 страниц)

Глава 5

5.

Украинская история с расстрелом милиционеров, в свою очередь пытавшихся уничтожить московскую оперативно‑следственную группу, получила продолжение. Прокуратура области возбудила уголовное дело о превышении командой Громова полномочий во время пресечения преступления. Дело в том, что стрелки, начинявшие пулями УАЗы так называемой геологоразведки, преимущественно погибли от выстрелов в спину и в затылок, на некоторых из них пришлось по три‑четыре попадания. Как ни крути, у оперов ГУУР имелась возможность дать украинским ганменам опустошить магазины и потом скомандовать: «бросить оружие». По‑человечески понятно, когда тебя хотят убить – действуешь зеркально. Но закон есть закон. Ситуация очень ясно показала, что не было никаких приказов сдаться и предупредительных выстрелов в воздух. Иначе преступники в милицейских погонах хотя бы обернулись на голос, как бы ни были оглушены собственной пальбой.

То есть произошли явное злоупотребление силой и нарушение правил применения огнестрельного оружия.

В отличие от первого примитивного наезда, когда посланцев Прокуратуры СССР огульно обвинили в мочилове абсолютно невинных ангелов в ментовских погонах, что закончилось плачевно для карьеры прокурора УССР, нынешнее дело было обставлено грамотно: да, наши украинцы нарушили закон. Но московские – не в меньшей степени, и они до сих пор на свободе.

Само собой, расследование сопровождалось давлением со стороны ЦК компартии Украины на отдел административных органов ЦК КПСС в следующем ключе: столичные, бравируя вседозволенностью, расстреливают как хотят представителей национального меньшинства на их собственной территории. Точь‑в‑точь как английские колонизаторы туземцев в колониях, что никак не сходится с курсом на построение единого социалистического общества СССР. Политика!

Каракозов поступил совершенно по‑чиновьичьи, представив действия подчинённых в выгодном ему свете: Громов не стрелял, Ловкнис вообще не имел при себе оружия, а Воронов вывел из строя преступника, сжимавшего пистолет и угрожавшего смертью, причём рана не угрожала жизни. То есть свои не причём, прокурорский генерал перевёл стрелки на оперов из главка МВД СССР, пусть те сами расхлёбываются.

Справедливо? Не очень. Леонид прекрасно знал, что Громов – основной автор операции. Он же велел открывать огонь по своему усмотрению, когда преступные намерения милиционеров‑бандитов станут очевидными, и не хотел рисковать, потому что силы местных и его группы были примерно равны, на стороне москвичей играло лишь кратковременное тактическое преимущество. Вызывать подкрепление просто не имелось технической возможности – ситуация развивалась слишком стремительно.

Тем не менее, после отмазки Каракозов поспешил дать Громову с Алкнисом задание вдалеке и от Москвы, и от Украины, а Леониду сидеть на больничном по поводу перелома ребра максимально долго. И не отсвечивать. О фактическом адресе подопечного на Патриаршьих прудах он знал в прокуратуре один.

Поскольку сведения о конфликте просочились в прессу, а «голоса» прямо‑таки надрывались, называя происшедшее «новым геноцидом украинцев со стороны русских», первым геноцидом они считали голодомор 1930‑х годов, Леонид не утаивал от Курочкиной, какие тучи сгустились на его горизонте.

– Но ведь ты – не на острие удара, милый?

Она вернулась с вечернего спектакля, куда ходила теперь сама, без охранного сопровождения в лице своего кавалера. Крутилась перед зеркалом, протирая лицо лосьоном или чем‑то ещё, ароматно пахнущим. Слово сдержала: перед любовником всегда держалась идеально, словно с витрины, даже в домашнем обличии. Наверно, если бы также вела себя с мужем, кто знает, вдруг и не бегал бы на сторону.

– Не на острие, ты права. Но представь, к концу октября или в ноябре меня отправят в новую командировку, причём каждое новое задание сложнее и опаснее. Тот же Женя, что таскал за тобой зонтик, будет ли он столь же дисциплинированно выполнять приказы Громова или мои, в том числе на применение оружия, если знает: при первом же шухере прокуратура его бросит на растерзание? До сего времени мы были командой, хоть собираемой лишь к конкретному заданию. Как у Дюма: один за всех, все за одного. Теперь же один за всех… отдувается. Если ситуация повторится, начнут ли опера стрелять? Или скажут: идите в жопу, нам садиться в тюрьму из‑за ваших игрищ нет ни малейшего смысла.

– Так всё плохо?

– Наверно. Поэтому риск возрастает, совершенно излишний. Допустим, в Смоленске я сам напоролся по глупости и ротозейству, в будущем мы запрограммированы на неприятности. Юля! Если бы не твой талантище, давно бы сказал: давай всё бросим и поедем ко мне в Мядель. Там свой дом. Озёра дивной красы, сосновые леса, чистый воздух.

– А также толчок во дворе и вода в колодце. Не для меня романтика.

– Знаю. Потому и не предлагаю. Да и сам, поверь, пристрастился к ванне и фаянсовому унитазу. А не банька раз в неделю и дырка в полу среди холодных дощатых стен. Как много для человека значит отхожее место! Просто определяющее судьбу.

Курочкина как раз закончила уход за лицом.

– Иди ко мне, фекальный философ!

Несмотря на неприятные слова, продолжение последовало вполне милое. Леонид старался не тревожить бок, трещина зарастала, через пару недель после возвращения в Москву пробовал вести себя несколько активнее. Фактически у них протекал с Курочкиной медовый месяц, ничем не омрачённый. Дама стремилась вести себя ровно. Никаких истерик, свойственных, как считается, всем актрисам, ни разу не закатывала, сцен не устраивала.

Так продолжался весь октябрь, больничный продлили: травматологу что‑то не понравилось на очередном рентгеновском снимке. Громову и Айварсу нашлось применение в столице, Леонид рвался присоединиться, но Каракозов запретил наглухо: с расследованием смоленского дела не всё гладко, бывший боксёр ушёл в отказ, опровергая предыдущие показания, улики по первым трём преступлениям он грамотно подчистил, сломанное ребро прокурорского работника – единственный железобетонный эпизод. Значит, чем дольше потерпевший находится не у дел из‑за травмы, тем страшнее ущерб, причинённый преступником государству и законным интересам советских граждан. Леонид прекрасно понимал казуистическую логику шефа, но уже откровенно томился бездельем. Хоть его оклад, начисляемый исправно и на больничном, позволял себя не чувствовать нахлебником и отдавать деньги в общий бюджет с Курочкиной, уже почти семейный, бездействие угнетало. Прибирался, ходил за продуктами, выносил мусорное ведро, разве это занятие для мужика? Особенно на фоне напряжённой работы самой Юлии Марковны, интенсивно занятой в театре, плюс дополнительно подвалились сразу три роли на «Мосфильме», точь‑в‑точь, как предсказал её любовник. Возвращалась домой усталая, донельзя довольная собой, чего не скажешь о её высказываниях в адрес режиссёров и прочих организаторов киноискусства.

– Представляешь? В фильме «Эксперимент» мне поручена роль майора милиции. Текст – за гранью гениальности. Даже я, наобщавшись с тобой, понимаю, что милиционеры и прокурорские так не говорят.

Она подбоченилась и выдала несколько фраз лютой ахинеи тоном классной дамы в институте благородных девиц, отчитывавшей забеременевшую воспитанницу, Леонид смеялся так, что закололо в боку.

– Давай немного подправим реплики и манеру, – предложил, отдышавшись. – Начнём с того, что женщины, дослужившиеся до майора, обычно становятся немного солдафонами. Они не увещевают, а приказывают. Есть два мнения: моё и неправильное, за неправильное – 15 лет расстрела.

– Поняла! – с готовностью подтвердила актриса.

– Теперь текст. Не могу посоветовать профессиональный жаргон: «злодей», «терпила», «глухарь», «обезьянник», на экран это не пропустят, как и матюги, а милиция без матюгов – что мороженица без мороженого. В целом у нас действительно говорят иначе, не в стиле университетских отличниц. Сейчас набросаем, покажешь режиссёру.

Репетировали вместе. С долей мстительности в голосе Курочкина заявила:

– Знаешь, в чём суть исполнения второстепенной роли? Затмить исполнителя главной роли! Видел фильмы с Раневской? «Муля, не нервируй меня» – практически бессмертно, а исполнителей главных ролей, да и сам сюжет, забыли практически все. Они у меня получат не майора – полковника милиции!

– Не надо.

– Почему?

– Те, как правило, толстые и лысые. Ты мне такая нравишься. С талией младшего лейтенанта.

В начале ноября Юлия Марковна впервые позволила себе вывести Леонида «в свет» не в качестве телохранителя‑сопровождающего или безликого зрителя в театре на бесплатное место за контрамарку, а официального кавалера. Её пригласили на свадьбу – как замужнюю с мужем, но она, плюнув на условности, явилась с любовником.

– Зато там точно не будет ни моего дражайшего супруга, ни общих с ним знакомых, – она объясняла свой выбор, прихорашиваясь перед зеркалом, верная своему принципу – со вторых ролей затмевать исполнителей первых, поэтому красилась особенно тщательно. – Лёня! Не возражай. Чёрный галстук и белая нейлоновая рубашка, что я тебе купила. Иначе будешь выглядеть оборванцем. Все приличные мужчины так ходят!

– Я – неприличный.

На костюм Леонид согласился, но под него надел обычную рубашку без галстука.

– Да сколько угодно. Но подумай обо мне. С кем я появлюсь под руку? Всё же звезда. Как ты заверяешь, восходящая. А там – очень простая публика, третьесортные артисты, но очень милые люди. Тебе понравятся. Женятся цирковой клоун и какая‑то начинающая певичка. Я у них – как украшение стола. Вроде запеченного поросёнка с яблоком в пасти.

Леонид сдался, прикоснулся губами к её накрашенной «пасти» (без яблока) и покорно отправился напяливать нейлоновый скафандр. В ЗАГСе убедился в правоте своей подруги, если женщины выглядели разнообразно и ярко, то мужики щеголяли исключительно в нейлоне и чёрных галстуках. Наверно, более униформенно выглядит только Политбюро Коммунистической партии Китая в одинаковых френчах, застёгнутых под горло. Даже у военных – хотя бы россыпи звёздочек на погонах отличаются.

Браком сочетались цирковой артист Миколас Арбакос и концертмейстер эстрадно‑циркового училища некая Алла Пугачёва, всего лишь 20 лет от роду. Рыжая невеста была милой смешливой девицей в коротеньком белом платье, ничуть не похожем на монументальные сооружения размером с платье Екатерины Великой, которые войдут в моду позже, да и в 1969 году у некоторых встречались, но не на свадьбе малообеспеченных молодожёнов.

– Арлекино, арлекино, нужно быть смешным для всех, арлекино, арлекино, есть одна награда – смех, – прошептал Леонид, подумав – вот в честь кого будут спеты слова болгарской песенки, в одночасье вознесшей Аллу куда выше Курочкиной и других примадонн советской эстрады и кино. В это время строгая тётка с начёсом выше, чем у торговок Белкоопсоюза, произносила казённые напутственные слова о рождении новой ячейки социалистического общества, идущего по ленинскому пути, и Юлия шикнула на спутника: веди себя чуть тише. Знала бы она…

За месяц с копейками, проведённый подле актрисы, Леонид прикипел к ней. Привык, находил истинное удовольствие в её обществе. Но не полюбил, в этом был откровенен с собой, иначе рвал бы жилы, чтоб продлить их союз на годы. Подозревал, что она испытывает к нему куда более глубокие чувства.

Нет, скоро всё закончится… Конец бюллетеню, уже ничто не болит, новые командировки, у неё – съёмки на выезде и гастроли, вещи переедут обратно в общежитие.

Вещи… Не самое важное в жизни, но точный индикатор – что ты считаешь своим домом, пусть временным. И соседом в общаге будет кто‑то другой, совсем не сексапильный, как Юлия Марковна, прежний напарник защитился и отчалил, увенчанный дипломом кандидата юридических наук.

После ЗАГСа была поездка по Москве, опушённой ранним белым снегом, ещё грозящим растаять, на «шикарных» чёрных такси ГАЗ‑21, Леонид ради высокого реноме Курочкиной пригнал прокурорскую серую ГАЗ‑24. Паркуясь, обегал машину кругом и открывал перед подругой дверцу как перед настоящей леди. В принципе, она и была таковой.

В банкетный зал набилось под сотню человек – довольно накладно для начинающей «ячейки общества», но в советское время основная масса приглашённых вручала конверт с красной или даже сиреневой бумажкой внутри, банкет окупался и выходил в плюс. Кроме того, люди умели радоваться малому, не обижаться из‑за отсутствия чёрной икры на столах, тем более публика набралась творческая, шумная и общительная. Клоуну Арбакосу, сыгравшему удачную, хоть и совсем мелкую роль в фильме «Город мастеров», прочили мощное будущее в киноиндустрии, а жена… Ну, за таким мужем не пропадёт.

Тётка, выстрелившая пророчество про кинокарьеру Арбакоса, вдруг опомнилась и повернулась к Курочкиной, скажем мягко, рангом выше в их иерархии.

– Юлия Марковна! Как здорово, что вы приняли приглашение. Расскажите о ваших новых киноролях!

Это был свадебный банкет, не встреча артиста с поклонниками, Курочкина царственно улыбнулась и ответила предельно кратко: ролей много, но сегодня не мой бенефис, а праздник молодых, им желаю счастью, с женихом не прочь станцевать.

– Замечательно! Тогда представьте своего спутника. Что‑то не видела его на съёмочной площадке, – не унималась та же тётка, которой чувство такта, видимо, ампутировали ещё в раннем детстве. Судя по возрасту – задолго до войны.

– Охотно. Ответственный сотрудник Прокуратуры СССР юрист 1‑го класса Леонид Воронов.

На какое‑то время воцарилась тишина. Словно в еврейском кибуце после молитвы о пришествии машиаха кто‑то представил новичка: знакомьтесь, наш новый друг – гауптштурмфюрер СС из управления концлагеря Аушвиц, настолько человек из прокуратуры был чужд этому вольнодумному сборищу служителей искусств.

– Я тоже – в какой‑то степени творческий работник, – пояснил Леонид. – Пишу уголовные дела. Они как театральная пьеса для будущей постановки слушания дела в суде. Мы – практически коллеги!

Неуклюжая шутка несколько разрядила атмосферу. Когда молодые отвальсировали первый танец, молодожён под лёгкую музыку направился к Курочкиной и, поклонившись, пригласил её на танец, вежливым взглядом спросив позволения у Леонида. К нему через миг подошла Алла Орбакас.

– Я, конечно, не такая звезда, как ваша Юлия Марковна, но не побрезгуете покружиться со мной?

Они танцевали и болтали, Пугачёва задорно смеялась и ничуть не смущалась показывать передние зубки, верхние были украшены заметной щелью. Нос гораздо длиннее, чем на многочисленных фото в будущем. Сколько же усилий придётся приложить тебе, девушка, чтоб в следующем тысячелетии оставаться привлекательной для молодого мужа‑иноагента и после 70 лет, думал Леонид, отвечая на её нехитрые реплики. Потом вдруг пришла в голову шальная мысль: когда супруги натешатся друг дружкой, технически возможно увести будущую суперзвезду у Миколаса, всё равно их брак не вечен, будут Киркоров, Галкин, наверно – кто‑то ещё, всех подробностей её биографии не помнил, потому что не интересовался. Да и этот мир, гагаринский, меняется всё быстрее. Значит, вряд ли вырастет замок в деревне с поэтическим названием «Грязь». Вообще, это другая Пугачёва, нет никакой гарантии, что она выстрелит с «Арлекино» в Сопоте. Если замутить с ней после разрыва с циркачом, то вместо эстрадной дивы, прославленной на весь Союз, будет лишь примерной женой‑домохозяйкой при прокурорском супруге, заурядной чиновницей Росконцерта…

Жених даже не подозревал, какая туча нависла над его ближайшим будущим. Нависла и рассеялась. Леонид решил не портить ничью судьбу.

Им с Юлией свадьба аукнулась: её муж подал на развод, указав в заявлении, что неверная супруга открыто живёт отдельно и появляется на людях с другим мужчиной.

– Представляешь! Эта сволочь обвинила меня в аморальном поведении! Не он, перетрахавший всю женскую подпевку, а я развратная – уже после ухода от него!

Она стояла в прихожей, сняв пальто, но ещё в сапогах на высоком каблуке, с которых стекала влага на коврик, и потрясала копией искового заявления, пришедшей по почте и извлечённой из ящика в подъезде.

– Какая же аморалка? Вот если бы ты жила с женщиной в противоестественном лесбийском союзе, тогда – просто слов нет…

– Всё шутишь… Он выставляет меня проституткой!

Леонид шагнул ближе и обнял за плечи.

– Такова женская судьба. Мужик, соблазнивший половину женского населения Москвы, считается героем‑любовником. А если дама заподозрена хоть в одном адюльтере, ей не позавидуешь. Но, честно, я рад, что ты родилась не мальчиком.

Она тоже обвила его руками.

– Спасибо. Ты – хороший. А он – гад!

– Давай посмотрим на дело с другой стороны. Кто тебя знает, тот пропустит мимо ушей инсинуации бывшего мужа, на остальных плевать. Это в США за нарушение брачного контракта и неверность можно отсудить миллионы долларов. Твой эту квартиру не отберёт?

– Никогда! – всхлипнула Юлия. – У него никаких прав нет. Даже не прописан тут. И не называй его «моим». Даже слышать о нём не хочу.

Вечер прошёл в тягостном молчании. Наконец, размешивая пол‑ложечки сахара в чае за ужином, больше она себе не позволяла ради сбережения осиной талии, Курочкина призналась:

– На следующей неделе я уезжаю в Ленинград. На две недели на гастроли.

– А у меня сегодня закрыли больничный. Пока командировки нет, но тоже – не за горами.

– Значит…

– Давай не загадывать, что дальше. Кстати, часть вещей я отвёз в общежитие и обязан хоть изредка показываться там, иначе лишусь койко‑места.

А место понадобится, если расстанутся. Леонид вслух не произнёс этих слов, однако даже невысказанные они повисли в воздухе кухни, невидимые, но осязаемые.

В ближайшие дни мало что изменилось. Разве что Юлия Марковна стала гораздо более настойчивой в постели – каждый раз как последний. И чуть менее разговорчивой, чем раньше.

Очередное задание на выезде пришлось ровно за день до начала её гастролей. В отсутствие Юлии Леонид вывез все свои вещи, оставил записку на комоде, положил на неё ключи и захлопнул дверь. Возле записки легло кольцо с бриллиантиком, съевшее львиную долю сбережений с прокурорской зарплаты. Размер кольца он наверняка угадал – слишком часто в последние полтора месяца целовал её пальцы.

«Ты наверняка рассердишься на меня за уход без объяснений, хоть и так всё прозрачно. Но кое‑что скажу. Представь, если бы я не обезвредил смоленского душегуба, он убил бы тебя, потом ещё одну женщину, и следующую, и следующую… Конечно, его кровавый путь со временем бы прервался, но ценой скольких жертв? Пусть я не самый гениальный сыщик СССР, зато кое‑что умею. И, к сожалению, не принадлежу не только тебе, но и себе. Думаешь, чувство долга – пустой звук? Нет, это не лозунг из серии „Родина, партия, Ленин, коммунизм“, я вообще никому ничего не должен. Просто работа, которую никто за меня не сделает, а если брошу её – убью людей, кого мог спасти. Ты согласилась бы жить с убийцей? Я на твоём месте – нет. Позвоню, когда вернусь в Москву. Но ты свободна в решениях. И если место подле тебя будет занято – пойму. Прощай».

Глава 6

6.

Айварс назвал их «фигурантами», Курочкина бы выразилась театральнее: «действующие лица и исполнители». Он с Громовым изучил информацию раньше, чем Леонид, закрывавший бюллетень. Что получилось – выяснили ещё в Москве. Теперь, не выпуская руль «волги» из рук, латыш просвещал «отпускника‑халявщика».

– Два письма пришли с небольшим интервалом в отдел писем ЦК КПСС. Естественно, «товарищу Гагарину лично в руки», будто ему ежедневно привоз‑зят две тележки писем, и он до обеда просматривает. Но чиновник не ограничился формальной резолюцией «принять к сведению» и отправил запрос в КГБ, после чего оба письма с подтверждающим донесением комитетчиков поступили в прокуратуру. В Калининской области РСФСР распоясалась банда сынков номенклатурных родит‑телей. В неё входят сын первого секретаря обкома партии, сын начальника УВД и ещё несколько шалопаев, чьи родители не последние, но рангом пониже. В числе шалостей – принудительный секс со сверстницами и даже девочками моложе, уличный мордобой, все занимаются в доморощенной секции боевого самбо и бокса, угоны автомашин. Уголовные дела возбуждались и повисали глухарями, приостановленные производством – якобы из‑за неустановления личности совершивших преступления, хоть их знал весь город. Многие заявления оборачивались отказными материалами, особенно по изнасилованиям, мол, сама согласилась, а теперь чего‑то ей не понравилось. Наконец, одна девушка исчезла, а в день исчезновения, это было неделю назад, её видели в компании Марата Мазина, сына первого секретаря. Есть сигнал нам непосредственно от областного прокурора: не д‑дают привлекать к уголовной ответственности приближённых высшего партийного начальства.

– Одного не пойму, – прокомментировал Громов. – Что у чиновников такого ранга дети выросли избалованными отморозками, как раз не удивляет. И что их отмазали, когда кого‑то избили или изнасиловали, тоже вписывается в их нормы, кто же даст кровинушку в обиду. Но как родители допустили, что беспредел вошёл в систему? И товарищ Мазин, и милицейский генерал Рогач прекрасно понимают, что в следующий раз может не прокатить, и деток посадят, если не на того нарвутся, а их собственной карьере кранты.

– Я как раз хорошо представляю, – Леонид вступил в беседу с заднего сиденья. – Вряд ли молодые наглецы развлекаются с девицами из более высокого круга, чем их предки. Угнетают бесправную чернь. Верят, что подобный грех отцы в очередной раз замнут. Или даже не станут вмешиваться, потерпевшие знают, что на золотую молодёжь управы нет, а ссориться с сильными мира сего – себе дороже. Вообразите, как ментовский генерал устраивает выволочку недоросли и орёт на него: последний раз тебя с крючка снимаю. Юный негодяй покаянно склоняет голову, а про себя думает: и в следующий раз прикроешь, куда денешься.

– Это одни только предположения, – возразил Громов. – С ситуацией будем разбираться на месте.

– На чужой, практически вражеской территории, где всевластно распоряжаются Мазин и Рогач, а мы едем сажать их сыновей и самих начальников прищучивать за укрывательство. Причём без оперативного сопровождения. Не знаю как вы, Сергей Михайлович и Айварс Батькович, справились без оперов в Тамбове, но моя мадам сижу, в просторечии – задница, чует приближение проблем. Неужели Генеральный прокурор не мог приказом включить оперов ГУУР в оперативно‑следственную группу по калининскому делу?

– Наши пытаются тихо погасить конфликт после украинских обвинений, – предположил Громов. – До этого принудительное включение оперов вряд ли даст толк. Поедут за нами, но займутся саботажем и точно не достанут табельное, если запахнет порохом. Милиция считает, что прокурорские их подставили.

«Акелло промахнулся». Каракозов в роли Акелло – престарелого волка, не особо много ему вообще‑то лет. Зря устранился от разборок, считал Леонид.

– А военные? Какой‑то толк от них будет? – с робкой надеждой вопросил Айварс.

Он не гнал, потому что за «волгой» ковылял армейский УАЗ с четырьмя офицерами военной разведки. Мера по их привлечению была странная и, строго говоря, антиконституционная. Военные не должны привлекаться к силовым акциям внутри страны против собственного населения, пусть даже совершающего противоправные действия, что показал Черкасский расстрел 1962 года. Центральные газеты о нём не написали, но «голоса» слушают все заинтересованные, а вражеские передатчики добивают и до Москвы. Но, видимо, где‑то наверху ситуацию с межведомственным конфликтом МВД СССР и Прокуратуры СССР сочли достаточно чрезвычайной, чтоб поставить армейцев под ружьё, а ещё гарантировать поддержку областного управления КГБ. ГРУшников временно включили в штат прокуратуры, наделив соответствующими полномочиями… Но это совершенно не то, что крепкий отряд оперов, работавший с ними в группе в двух командировках по Украине и последней для Леонида в Смоленске.

– Стреляют они хорошо и без колебаний, – заверил Громов. – Но вот даже простую выемку почтовой корреспонденции им не доверю.

– К тому же нет ник‑какого «калининского дела», о котором заикнулся наш Лёня, – подчеркнул Айварс, любитель формальностей. – Уверен, мы обнаружим стопку приостановленных разрозненных уголовных дел и пачку липовых отказных материалов. Вот когда объединим в одно производство, тогда вправе требовать подкрепление и помощь органа дознания. Но УПК допускает соединение дел лишь по обвинению одного и того же лица в нескольких преступлениях. Или когда несколько соучастников в одном эпизоде. Понимаешь, товарищ юрист 1‑го класса? Мы обязаны своими силами изобличить обкомовского сынка, собрать доказательства и предъявить обвинение в преступлениях, причём – по предварительному сговору с ментовским выродком, мы же – управление по борьбе с милицией. И вот тогда примчится кавалерия… Или не примчится.

Дорога до Калинина была долгой. Из прошлой жизни Леонид знал, что Михаил Калинин, которому Троцкий придумал погоняло «всероссийский староста», был фигурой сугубо номинальной, никчемной. Сам подписал указ о переименовании Твери в город имени любимого себя. Лизал задницу Сталину даже после того, как холуи усатого в годы Большого террора схватили старостину жену и влепили ей 15 лет лагерей. Жалкая, ничтожная личность этот Калинин, Гагарин точно знает ей цену, а также о необходимости возвращения древнему русскому городу исконного имени. Но Калинин – часть советской коммунистической легенды. Из неё можно, конечно, доставать кирпичики, вот только очень медленно и осторожно, иначе всё нелепое идеологическое сооружение рухнет к чертям, как в той жизни в 1991 году.

По отрывочным сведениям, областные генералы выстроили себе гораздо более крепкий замок, нежели кремлёвские старцы из прежней истории. Воевать с ними в их логове, имея за спиной армию из четырёх человек, даже не самоубийство, а анекдот. Леонид решил: Громов прав. Для начала сориентируемся на месте. А если дело не выгорит элементарно из‑за недостатка ресурсов, ничто не мешает извиниться и с видом побитых собак умотать в Москву, где доложить: не представилось возможным, кишка тонка против региональных упырей.

Но в таких неофеодальных вотчинах есть слабое звено. Чтоб обеспечить семье первого секретаря обкома уровень и качество жизни, немного уступающие в сравнении с достатком рядового американского инженера на производстве какой‑нибудь фирмы «Крайслер» или «Форд», остальные подданные советского барина, кроме первых приближённых и вторых подползающих, должны влачить ущемлённое существование. С благосостоянием западных граждан они сопоставляют свою действительность только по сведениям, почерпнутым из «голосов», а им далеко не на 100 процентов доверяют. Тем более знают – туда всё равно не вырваться. Но вот что творится в соседних областях, известно лучше. То есть наверняка в Калининско‑Тверской губернии полно недовольных мини‑империей Мазина‑Рогача. Вопрос номер раз: как их найти. И номер два: как привлечь к активным действиям, любой рассуждает – московские ковбои уедут, нам тут оставаться.

На невысказанный вслух вопрос ответил Айварс:

– Я тут в кадрах МВД поинтересовался. Из Тверского УВД подано аж четыре рапорта на перевод в другую область, из них три – от оперов УР. Один продолжает службу в областном управлении, двое – на земле, в РОВД. Пока никому не подписали перевод. Уверен, чем‑то недовольны парни. Фамилии у меня есть.

– Аналогично в прокуратуре, – подтвердил Громов. – Старший следователь прокуратуры области и один районный помпрокурора просятся у Генерального хоть на Чукотку. Прокурорских сами причешем, а по поводу оперов я намерен вызвать кого‑то из инспекции по личному составу министерства.

Российская Федерация в то советское время не имела ни собственного Министерства внутренних дел, ни республиканской прокуратуры. А вот Верховный Суд РСФСР существовал. Чудеса в административном решете!

В отличие от предыдущих командировок, в гостинице не селились. Как только въехали в частную застройку города с Ленинградского шоссе и свернули направо, семёрку командировочных встретил представитель местного управления КГБ и проводил к стоящему на окраине дому с крепким забором и злющей немецкой овчаркой внутри.

– Рекс, сидеть! Тихо! Свои.

Пёс несколько угомонился, присел, но явно нервничал в компании группы незнакомых людей. Мускулы перекатывались под шерстью, шерсть на загривке дыбилась. Нос и верхняя губа задирались, кобель демонстрировал приезжим верхние клыки, сопровождая угрозу утробным рычанием.

Он был не привязан и без намордника. Только в ошейнике, что не особо облегчало жизнь. Айварс тронулся к входной двери дома, обходя собаку по максимально длинной дуге. Леонид, к четверолапым привычный по прошлой биографии, попросил хозяина представить его псу, сам присел на корточки перед овчаром, напряжённым как струна.

– Вениамин, у тебя есть вкусняха для собаки?

– А как же. Не успел угостить.

– Дай мне. И разреши Рексу взять еду у меня из рук.

Гебист выдал Леониду здоровенный кусок говяжьей кости с обрывками мяса и отрывисто скомандовал:

– Рекс! Можно!

Леонид по‑прежнему сидел на корточках и успокаивал собаку голосом, приговаривая, какой тот хороший пёс. Потом продемонстрировал говядину.

Несмотря на разрешение, в башке животного началась борьба. Желание схватить одуренно пахнущую кость с мясом, сдобренное хозяйским дозволением, вошло в противоречие с вбитым рефлексом не брать еду у незнакомца и недоверием к нему.

Леонид оторвал кусок чистого мяса и зажал в кулаке, остальную вкусняху протянул к морде собаки, готовый мигом отдёрнуть руку, если немец вздумает вместе с говядиной оттяпать и пальцы. Пёс перестал рычать, моментально вцепился в кость и потянул к себе, Леонид отпустил и стал ждать, не мешая.

Кобель уронил кость на плитку дорожки, покрытой инеем, прижал лапой и принялся рвать её зубами. Агрессия практически сошла на нет. Как только ошмётки мяса перекочевали внутрь его организма, и кость осталась голая, игрушка на полчаса‑час, Леонид показал кусочек чистого мяса.

– Рекс! Хороший пёс! Ещё мяска хочешь?

Остаток скормил с ладони, пёс взял его аккуратно, не поранив клыками кожу, лакомство проглотил не жуя и принялся смотреть выразительным взглядом: ещё есть?

– Больше нет, дружище, но потом обязательно принесу.

Он протянул пальцы и легонько потрепал собаку по шее, Рекс не возражал и даже махнул хвостом.

– Охренеть… Он никогда и никого так быстро к себе не подпускал, – изумился Вениамин. Чекист был чернявым крепышом кавказского типа, невысокого роста. Не предпринял попытки погладить или почесать кобеля, стопудово соскучившегося в отсутствие людей.