Текст книги "Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)

Глава 16

16.

Около шести утра председатель райисполкома был разбужен лаем собаки и грохотом ударов в калитку. Громов больше не играл в геолога и сразу сунул удостоверение под нос.

Известие, что 11 милиционеров из РОВД во главе с заместителем начальника пытались расстрелять оперативно-следственную группу из Москвы, в результате 9 мертвы, сам Остап Подгребенник тяжело ранен и доставлен в больницу, моментально стряхнуло с председателя остатки сна. Мужик он был немолодой, тёртый, ещё с довоенной закваской.

– Вашу мать… Неужто опять?

– Что «опять»? – не понял Громов.

– Вы не знаете, что здесь было в 50-е годы. Облавы на лесных партизан. Здесь и, куда чаще, дальше на запад. Как привезут трупы да задержанных, едва не восстание. Плач, вой. Москаляку на гиляку! (на виселицу). Думал – всё. В 60-е ни разу не повторилось. И вот…

– Бандеровцев ваши уважали. Ментов не любят повсеместно, – «утешил» Леонид.

– Всё равно. Звоню в УВД области. Потом прокурору и начальнику милиции района. Тьфу, начальник милиции у Подгребенника, как назло, его сына крестил…

Вот такое коммунистическое сознание у руководящих работников – сына крестить в церкви, приучать к «опиуму для народа» с младенчества и привлекать на богоугодное дело ближайшее начальство. Это для Леонида, привыкшего, что РПЦ стала едва ли государственным органом и в России, и в Беларуси после распада СССР, крещение не выглядело чем-то особым, выделяющимся. При социализме – ещё как! В Москве офицера такого ранга немедленно попёрли бы из партии и с должности, оставили ли бы в милиции – вопрос. Разве что дежурным в вытрезвителе. Здесь подобное в порядке вещей.

Массовых беспорядков у райотдела и морга городской больницы не случилось, люди собирались кучками, обсуждали, женщины рыдали, но и всё. Леонид оказался прав: большой популярности убиенные в народе не имели. Наверно, арест бригады «старателей» вызвал бы больший выхлоп возмущения, но Громов велел считать их свидетелями, наивно уверовавшими, что раскопки законные. Бедолаг, коротавших ночь в лесу, привёз грузовик, Айварс быстро заполнил протоколы допроса. Трое, кстати, подтвердили, что майор лично приезжал на «козле» к местам добычи контролировать процесс.

К обеду подтянулись областные – милиция и помощник прокурора из Ровно. Громов велел передать им всё – задержанных, вещдоки, документы. Шнырь всё же улизнул.

Уезжали после 17.00, взяв контакты УУР Ровно и прокуратуры. Сергей Михайлович не поделился с коллегами информацией о ювелире. Всё же Украина! Вдруг кто-то из приехавших в Дубровицу что-то заказывал у Рабиновичей к свадьбе. Но чтоб еврея крёстным пригласил – вряд ли.

Утром к открытию Центрального дома быта в самом центре Ровно там уже стояли два буса с привычной надписью «Геологоразведка» и с лишними отверстиями в бортах. Иванов вызвался сходить, но напоролся на возражение – лучше отправить гонца со славянской внешностью, потому Мамедов тоже был оставлен в тылу.

– То есть я пойду, – рассудил Леонид. – Вы пока понятых приготовьте, чтоб без автоматов за спиной. И слушайте меня как радио «Маяк» по утрам. Как только Рабинович купит янтарь и протянет мне деньги, бегите!

– Я не понял, ты тут главный? Нет? Так чего распоряжаешься? – возмутился Громов.

– Потому что я рискую. Полез к добытчикам – вываляли в грязи. Пошёл с Сашей в лесную избушку – меня вывели на расстрел. Вдруг Рабиновичи мне выпишут принудительное обрезание?

– Обрезание языка. Пора бы, – у Громова с утра было почему-то нехорошее настроение, дурачества сотрудника воспринимал в штыки. – Бери передатчик и дуй.

Главное, Леонид прихватил лучший кусок янтаря из нашедшегося в двух вёдрах. Чернота и грязища оккупировали половину объёма, зато прозрачный остаток получился с детский кулак.

Вышел из УАЗика.

– Как слышно?

Айварс через окно показал большой палец – передатчик Леонида слышен хорошо. Значит – вперёд.

Он поднялся по ступеням, тихо приговаривая:

– Так, есть указатель на ювелирную мастерскую, увидите. Поворачиваю. Окошко открыто. Посетителей – никого.

В окошке сидела черноволосая мадам неопределённого возраста и проникновенно, словно занималась важнейшим во Вселенной делом, рассматривала свои ногти.

– Здравствуйте, девушка! Я к Максиму Яковлевичу по рекомендации Остапа Тарасовича из Дубровицы. Принёс одну вещицу, вдруг Максима Яковлевича заинтересует.

Приёмщица на Леонида поглядела, ногтям он конкуренцию составить не мог, но всё же внимательно. Наверняка первым делом определила: гой. То есть не еврей.

– Я спрошу Максима Яковлевича, – через минуту вернулась и смилостивилась: – Проходите.

Он зашёл внутрь, туда, куда посетителям не положено. Рабочий стол ювелира пребывал в художественном беспорядке, повсюду лежали во множестве инструменты небольшого размера. Виднелись горелка, вальцы, полировальная машинка, назначение основной массы инвентаря оставалось загадкой. В зажиме красовалась брошь с янтарём и бриллиантами нечеловеческой красы, даже незаконченная, она впечатляла.

– Здравствуйте. Короче, вот… – он развернул тряпицу и протянул янтарь. – По рекомендации товарища Подгребенника.

– Здравствуйте. А что же сам Остап Тарасович не изволил подъехать?

– В больнице он. Что-то с ногой, – с притворным сочувствием объяснил Леонид, сам ту ногу продырявивший. – Но тут дело такое. С копанием янтаря начнутся проблемы. Министерство геологии СССР заинтересовалось. Я как раз оттуда, из геологоразведки, – он показал новенькое удостоверение, выписанное собственноручно взамен подмокшего, бланки ещё имелись. – Добыча начнётся промышленная. Вместо убогих ГАЗ-51 с водяными помпами от автомоек прибудут КрАЗы с настоящими турбинами. Янтарь же залегает до 10 метров, самодеятельные копальщики поднимают грунт на метр. Ну, на полтора.

– И весь янтар уйдёт государству?

Еврей говорил по-русски чисто, но с некоторым акцентом, «янтар» вместо «янтарь». Он был не толст, но с каким-то очень мясистым лицом, щёки опадали на воротник белой рубашки, выглядывавшей из-под синего рабочего халата. На лбу блестела линза, закреплённая на логове обручем.

– Как бы весь. Лучшие куски можно припрятать, – Леонид подмигнул. – Нет, конечно, сразу всю Ровенскую и Житомирскую область не накроют. Если у вас там есть поставщики, какое-то время поработают. Но снимают вершки. За промышленной добычей – будущее.

– Как вас зовут?

– Вы же видели документ. Леонид Воронов.

– Таки в документе всё можно написать. Остап ваш друг?

– Нет, познакомились пару дней как. Но он понял, что со мной можно иметь дело.

– Я позвоню. Поговору с ним.

– Образец я забираю?

Леонид потянулся к янтарному булыжнику, потянул к себе. Солнечный луч, попавший в янтарные недра, зажёг их ярким жёлтым пламенем.

– Сколько за него хотите?

– А ваше предложение?

– 100 рублей.

– 150.

– Любите торговаться? 120 – но лишь из уважения к Остапу Тарасовичу и для будущих отношений.

– Хорошо.

Леонид громко пересчитал деньги и не сильно удивился, когда в мастерскую с грохотом ворвалась «группа захвата», Тофик и Александр размахивали пистолетами, за ними показались два благообразных старичка, наверняка – понятые.

– Ой вей… – только и сказал ювелир. – Дед сидел при Николае, отец при Сталине. Пришла моя пора.

Он молча и покорно подписал протянутые документы. Безучастно смотрел за обыском, который занял довольно много времени. Снаружи возмущались клиенты, увидевшие табличку «закрыто» и уходившие.

– Я хочу видеть документы по учёту драгоценных камней и металлов, сличить наличие по факту, – потребовал Иванов.

– Таки все они у Ривки. Приёмщицы. Племянница моя, – зачем-то добавил Рабинович.

– И где ваша Ривка?

– А я знаю? Ушла.

Леонид с недовольством глянул на коллег. Не допустить ухода никого с места проведения обыска – азбучное требование! Почему её прошляпили?

Тем временем подтянулся Громов, поинтересовался результатами.

– Факт попытки противозаконной покупки янтаря зафиксирован, – отчитался Айварс. – Первичные документы по учёту драгоценных материалов не предоставлены. Сейчас изыму все. Клиентам потом вернётся их собственность, остальное – незаконный оборот гражданина Рабиновича. Три года с конфискацией предмета правонарушения, а также денег и ценностей, добытых преступным путём.

– Погоди. Настоящий шедевр! Можно? – вдруг оборвал его Громов. Он протянул руку к золотой брошке с янтарём.

– Ви же и так всё забираете, – пожал плечами ювелир.

Казалось, дряблые щёки опустились ещё ниже.

– Сергей Михайлович! – донеслось из-за двери мастерской. – К вам тут делегация.

– Прокуратура области? КГБ? Первый секретарь обкома партии? Скажи им: я – занят!

– Нет, Сергей Михайлович, – настаивал опер из ГУУР. – Тут особый случай.

Воронов вышел за Громовым и не пожалел. В холле шагах в пяти от ювелирки стоял худющий старик за 70, его под руки поддерживали двое крепких молодцов с наколками на руках. Ещё двое стояли рядом как телохранители, один негромко бросил:

– Гиви Седой желает говорить с главным.

– Я – заместитель начальника управления Прокуратуры СССР. Руководитель особой оперативно-следственной группы при Генеральном прокуроре. Никакого Гиви Седого знать не знаю.

– Простительно для Москвы, – произнёс старик, говорил он тихо, отчётливо и веско. – Не торопись молодой человек. Разговор есть.

– Надо, – столь же тихо поддержал Леонид, к ним присоединился Тофик.

Они вышли наружу, присели на скамейку. Телохранители старика окружили её, снаружи ненавязчиво стали опера из Москвы, явно в численном преимуществе. Оружие не доставали.

– Я – смотрящий за Ровно.

– В законе? – уточнил Мамедов.

– В законе. Редко обращаюсь. Но надо. Рабиновича отпусти.

– Почему? – удивился Громов.

– Он не спекулянт, а художник. В войну почти вся семья погибла, его отец ждал в погребе три года. Наши в селе прятали. Потом сел – за шпионаж в пользу Греции. Когда началась борьба с космополитизмом. Вышел по хрущёвской амнистии. Мастер от бога, неважно – нашего или еврейского. Здоровье потерял, умер. Но искусство сыну передал, тот даже развил. Смотри!

Дед распахнул ворот рубахи. На ключицах, обтянутых тонкой как бумага кожей, покоилась золотая цепь с распятием. Христос словно живой – в мельчайших деталях. Бриллианты и рубины в вершинах креста ничуть не смотрелись кичем, были ровно к месту. Чувство пропорции у создавшего крест приблизилось к абсолюту.

– Он тебе крест подарил, выгораживаешь? Жаль, что семья пострадала безвинно. Но это не основание для освобождения от уголовной ответственности.

Дед сверкнул глазами, но ничего не сказал. Упёр палку в землю, вставая, двое подручных подскочили помочь.

– Обождите! – вмешался Леонид. – Сергей Михайлович, отойдём на пару слов. Очень важно.

Тот крайне нехотя согласился.

– Вы – гораздо опытнее меня, но, похоже, имели дело с военными, а не с советской оргпреступностью, которой формально не существует.

– Ты, что ли, с ворами в законе общался? В Мяделе?

– Законник у нас один, в Минске был… – само собой, опер Воронов с тем уркой не общался. Но прошлой жизни подполковник угрозыска навидался всякого и понимал: послать Гиви Седого подальше – глупо, неблагоразумного и опасно. – Кое-что знаю. В городах, где правит законник, воровской мир действует по понятиям и не беспредельничает. В том же Ровно вечером могут пристать пацаны-хулиганы, но не гоп-стоп, криминал чтит Гиви. Если вы не пойдёте ему навстречу, то уроните авторитет. К нему та коза Ривка помчалась: выручай! Без авторитета начнётся разруха. А блатные начнут нам мстить. Не скажу, что обязательно перекроют дорогу и расстреляют УАЗы из «штурмгеверов», но месть нас настигнет быстро и жёстко.

– Испугался уголовников?

– Это не испуг, а трезвый расчёт. Кроме того, вы же отпустили копателей. Рабинович виновен не менее, но и не более. Наконец, я чувствую, история его семьи – правда. Иначе грузин не вписался бы за еврея.

– Глупость какая-то… Мне странно, что ты в это веришь.

Леонид вдохнул-выдохнул и сказал то, чего не желал говорить:

– Если вы не отмените решение, я сам пойду к Гиви и принесу извинения, а также покину опергруппу. Вы не можете рисковать всем личным составом.

Громов смотрел с нескрываемым изумлением.

– Лёня, ты же не трус! Мы с тобой столько уже прошли. Я пулю получил, ты в лесу тоже едва не схлопотал. Давить таких надо как тварей!

– Спросите у Мамедова. Он – опер в ГУУР. Точно меня поддержит, – Воронов видел, что Тофик даже голову вывернул, пытаясь подслушать их диалог. – Законники – это особый случай. Их сложно прижать официально. Что он нарушил? Попросил о снисхождении. Не криминально. Только отдаёт команды, исполняют его солдаты. Их хоть режь – не признаются, что он послал. При Сталине многих воров в законе собрали в кучу и пустили в расход. Без суда и следствия. Преступность стала только хуже!

– Ты предлагаешь мириться с этим грифом-падальщиком⁈

– Я только предлагаю не устраивать персональную борьбу с их огромным подпольным миром силами трёх прокуроров и нескольких оперов на территории, где мы и так – клятые москали. Подскажите ему что-то дать взамен, если отпустим Рабиновича.

Громов оглянулся. Старик спокойно ждал, рядом замер Мамедов с застывшим вопросом на лице: что делать.

– И так, время вышло, Сергей Михайлович, – давил Леонид. – Не до шуток. Я иду к вору в законе или вы?

– Когда-нибудь тебе припомню, что начальника поставил раком. Ладно, я сам, – он вернулся к скамейке и снова сел. – Гиви, нам важен не Рабинович, а канал сбыта контрабандного янтаря. При обыске мы нашли его переписку, похоже, родственники из Одессы. Тоже евреи-ювелиры?

– За одесских не знаю. А вот во Львове сидят поляки, что скупают янтарь и отправляют родне в Польшу. Не дают на общак. Получишь наколку, если отпустишь Максима.

Тофик, бывший вполоборота к вору, усиленно заморгал чёрными ресницами – соглашайся, мол!

С какой неохотой Громов кивнул… А Айварс вообще чуть за сердце не схватился, когда начальник по возвращении в мастерскую велел всё вернуть Рабиновичу, протоколы порвать к едреням.

– Это незаконно! – взвыл латыш. – Сил столько трачено!

– Зато правильно. И единственно возможно. Вон, Лёня тебе объяснит. У меня красноречия не хватит. Если не согласен – пиши рапорт Генеральному прокурору. Но сейчас – рви!

Понятые, которым ничего не дали на подпись, хлопали глазами, Громов торопил ехать во Львов. Евреи рассыпались в благодарностях, что-то предлагали, естественно, никто не принял бы и коробки спичек. Задержались лишь на звонок в Москву с почты и покупку продуктов на дорогу. Только когда отъехали километров сто, Леонид вспомнил про полученные 120 рублей.

– Но ты ему янтарь оставил? – спросил Тофик. – Значит, ви таки закрыли гешефт.

Айварс, переживший унижение при обыске, очнулся, наконец, и потребовал объяснений. Громов промолчал, но рассказывал не Леонид, а тот же Мамедов.

– На нас нежно и почти бережно наехал вор в законе Гиви Седой, держащий Ровно. Попросил отпустить Рабиновича, а не то…

– Что «не то»? Дог-говаривай!

– Он не угрожал. Это не в их правилах. Они вообще говорят мало, зато действуют жёстко. Дал понять, что по Рабиновичу не будет никаких компромиссов. Значит, за всем этим у них что-то важное стоит. Сергей Михайлович правильно сориентировался, что согласился.

– Что – важное? – не унимался Айварс.

– Ах, Айварс-муаллим, как сказали бы у нас в Баку. Раскрой своё прокурорское удостоверение и почитай – кем ты работаешь и где. Если забыл, подскажу: в управлении по надзору за деятельностью органов внутренних дел. Теперь объясни, муаллимушка, какое отношение имеют наши тёрки с Гиви Седым к надзору за законностью в милиции? Правильно – никакого. Мы и сбыт янтаря прослеживаем только для того, чтоб знать, куда его сливают продажные менты из других районов Украины.

– А как же всесторонность, полнота и объективность исследования обстоятельств уголовного дела? – прогундосил Леонид и получил от Айварса толчок кулаком в плечо.

Дорога вела их на запад, такая же узкая и разбитая, как большинство дорог Украины.

– Зубоскалы! – прервал молодежь Громов. – Поскольку дело принимает международный оборот, коль речь идёт о контрабанде янтаря в Польшу, Каракозов велел связаться с управлением КГБ по Львовской области. Сам им перезвонит, пока мы в пути.

– Очередные нацики, для которых мы – клятые москали? – Айварс снова взгрустнул. – Сколько пом-мню, в Риге делили всех на наших и русских. Сейчас сам за русского. Ничуть не рад.

– Знаешь анекдот? – откликнулся Тофик. – В школе спросили национальность детей, и Мойша сказался русским. Мама ругала, папа отшлёпал, потом бабушка наказала. Стоит мальчик в углу и плачет: «Всего час как русский, а столько уже натерпелся от этих евреев!»

Громов не разделил их веселья.

– Львовщина – самый проблемный регион в Западной Украине. Сопротивление советской власти там было не только самым интенсивным, но и наиболее организованным. Поляков осталось много, сколько ни резали их бандеровцы во время войны и сколько бы ни съехало в Польшу из задержавшихся после войны, пока была возможность. Поэтому в их КГБ случайных людей нет, из Москвы за Львовом присмотр особый. И нам же легче, поддержки в других областях или не видим вообще, или помогают как мокрое горит. Тот же Тимур – навёл нас на добытчиков янтаря, а сам шмыгнул в тину.

– А меня как-то в Закарпатье занесло. Мукачево, Берегово. Там не столько русских не любят, сколько дикарскую Восточную Украину, – поделился Иванов. – Причём, знаете, откуда к востоку от Мукачево начинаются «дикари»? От Львова! Только в Закарпатье, чтоб вы знали, живут настоящие цивилизованные европейцы, наследники Австро-Венгерской империи и культуры. Сами в рваных ботинках, но – мадьяры-европейцы!

– То есть «великая новая нация – советский народ» существует только в лозунгах очередного партсъезда, – согласился Громов. – Это мы обязательно должны учитывать в практической деятельности. И что в любом уголке СССР любой советский человек чувствует себя как дома – тоже, мягко говоря, преувеличено.

– Потому что мы – гостеприимные, оттого иллюзия. Приедете к нам, Сергей Михайлович, в Азербайджан, стол накроем, вино, коньяк, фрукты, шашлык, рыба каспийская, кушай, дорогой! И везде на Кавказе так, может только живущие высоко в горах более замкнутые. Но приехали бы к нам те же поляки из Варшавы, мы тоже рады: отведайте шашлык-башлык, виноград, тутовая водка из Карабаха, не стесняйтесь, гости дорогие! Хороший-плохой, порядочный или нет, из-за границы или другого угла СССР – это от человека зависит, а не от гражданства и нации, я так понимаю. Все границы – это предрассудки, условности. Кстати, и взаимная неприязнь – тоже от них.

– Но вы же армян не любите? – ввернул Леонид, осведомлённый о скором обострении армяно-азербайджанской дружбы, единственный в УАЗе.

– Как и большинство из вас не любит евреев. Я и говорю: предрассудки. Вот мы видели еврея Максима Рабиновича. Снаружи – ну очень неприятный тип. Но руки золотые и судьба тяжелая. Хорошо, что его не задержали, безотносительно – еврей он или чукча.

В рассуждениях Мамедова, мужика неглупого и много повидавшего, всё равно сквозила наивность советского человека, информационно отрезанного от остального мира. Оттого и проблема в пересечении границ для граждан СССР. Увиденное в Европе, даже в странах «народной демократии», ломает об колено иллюзию о превосходстве советского. Те же поляки, жившие куда скромнее немцев в ГДР, имели возможность поехать на заработки, например, в Великобританию, за пару-тройку лет прикопить денег на нормальное авто, а не «волгу», и на приличный домик неподалёку от Варшавы или где-то севернее, ближе к живописным озёрам. В самой Польше процветал мелкий частный бизнес, разрешённый властями, а не подпольные «цеховики» как в Советском Союзе, сельское хозяйство во многом оставалось фермерским, индивидуальным. По советским меркам – «кулаческим». В целом жили богаче. Поэтому последовавшее за распадом СССР превращение бывших сателлитов в обычные капиталистические государства прошло проще, стоило только преодолеть тяжёлые реформы 1990-х годов.

Реформы в этой реальности, связываемые с именем Гагарина, должны несколько уменьшить разрыв. Но… Советский Союз достиг Луны, зато дорога Ровно-Львов, которая считается республиканского значения, вызывает ужас своим состоянием. В деревнях хорошо если электричество проведено, дороги грунтовые, нужники во дворе, вода в дальнем колодце, отопление печное, телефон только в сельсовете, больничка в райцентре, личный транспорт – разве что телега с лошадью. Радиоприёмники – редкость, телевизоры бесполезны, потому что в глубинку сигнал не добивает. Кроме электричества, это даже не 20-й век, середина которого уже прошла, а глубоко 19-й или ранее. Люди в колхозе ходят в рванье, получают копейки, воруют от безысходности – чтобы прожить. Паспорта получили или только начали получать, но не все же сбегут в города, там никто не ждёт с распростёртыми объятьями, нужны жильё и работа, на всех не хватит. Надо ли удивляться, что работяги берут лопаты и начинают копать янтарь, тем более их убедили – дело безопасное, а платят нормально.

И всё же Леонид привык к этой реальности, принял её правила, взялся за задачу, сознание важности которой окрепло после встречи с Гагариным. И здесь тоже жили люди, считая свою жизнь вполне сносной, особенно по сравнению с кошмаром военных и первых послевоенных лет.

От отвлечённых мыслей его отвлёк грохот из-под днища УАЗа. Ходовая часть, рассчитанная на бездорожье, украинскую дорогу не выдержала.

Вызвать эвакуатор, чтоб отвёз машину в ближайший сервис, а пассажиров угостили кофе, пока механики устраняют неполадку? Ха-ха-ха. Не здесь и не сейчас. Зато у задних дверей ждали подобной ситуации ящики с запасными частями и инструменты, без которых никто в здравом уме не отправился бы на УАЗах в дальний рейд. Грубые, не слишком надёжные и крайне некомфортные, эти авто были приспособлены для частого и достаточно простого ремонта в поле не самыми квалифицированными руками. Хватило бы только сил болты открутить.