Текст книги "Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 35 страниц)

Отдел по борьбе с милицией 2

Глава 1

1.

Служба с многочисленными и разнообразными командировками приводит к встречам со множеством людей. Часть из них хочется забыть поскорей, даже если это сложно. Но, как правило, в прокуратуру набирают далеко не худших представителей общества. Большинству хочется пожать руку от души.

Прокурор Смоленской области Виталий Борисович Лесовой, всего лишь юрист 1‑го класса, лишь пару месяцев занимал этот пост после скандального увольнения предшественника. Смотрелся очень молодо и малокалиберно – невысокого росточка и тщедушного сложения, рука – как птичья лапка. Тем не менее, Леонид сразу почувствовал, что человек силой характера намерен компенсировать телесную немощь. И, скорее всего, ему это удаётся.

В первый же день съёмок с участием Курочкиной, это было 10 сентября, Лесовой прибыл к оцепленному милицией участку крепостной стены, построенной где‑то на рубеже 16–17 веков. Даже спустя столетия фортеция смотрелась солидно и грозно. Ни наполеоновские вояки, уничтожившие важнейшие башни, ни вандалы‑большевики, разрушившие более километра стен, не стёрли крепость с лица земли. Более того, обрушенные фрагменты, если убрать современный мусор, как нельзя лучше подходили для съёмок фильмов о Великой Отечественной войне, создавая фон, возникший будто после авианалёта.

Милиция окружила участок у Костырёвской башни. Молоденькие рядовые и сержанты с любопытством вытягивали шеи, всматриваясь в колонну автомашин, впереди – представительский ЗИС, доставивших кинозвёзд на площадку. Леонид, места в лимузине не удостоенный, скромно вылез из 402‑го «москвича» и держался чуть на расстоянии от Курочкиной. Будь она политической фигурой, какой‑нибудь Голдой Меир, выехавшей на палестинские территории, выстрела или удара ножом можно было ждать в любой миг. Но неизвестный преступник желал овладеть жертвой до убийства, что в публичном месте практически исключено. Прикидываясь ветошью, Леонид больше рассматривал милиционеров в одинаковых синих кителях, надеясь перехватить особо страстный взгляд вероятного маньяка. Конечно, усилия пропали зря, никто из местных правоохранителей не пускал слюну и не гладил себя по галифе у промежности, когда московские звёздочки покинули авто. Мужики излучали интерес, подобное действо для областного центра – событие номер раз, но и только.

Юлия Марковна вышла из ЗИСа как королева из кареты, дверцу перед ней распахнул помреж, он же протянул руку, неспешно выставила ногу в туфельке на высоком каблуке и опустила её на асфальт. Форменная военная юбка чуть приподнялась, показав желающим безупречной формы нижнюю конечность до колена – всего лишь средство передвижения, но для женщины ещё и орудие соблазнения. Сапоги, причитающиеся по сценарию, кинодива согласилась надеть только непосредственно перед съёмкой, когда обслуживающий её плебс поправит грим, причёску и одежду.

Две другие дамы, формально имевшие не меньший артистический вес, получили самый мизер восхищённых взглядов. Можно представить накал зависти и ненависти! Если Курочкину вдруг найдут отравленной или заколотой женской шпилькой, пара подозреваемых – налицо.

– Добрый день, Леонид, – Громов подошёл вплотную к подчинённому в сопровождении Лесового. – Что‑нибудь рассмотрел?

– Только съёмочный бардак, по словам Курочкиной – обычный, – он пожал руки непосредственному начальнику и областному прокурору. – Смотрю на них и почему‑то всё больше думаю о вашей версии, Виталий Борисович. Нину Гончаренко убил кто‑то другой.

Прокурор сунул в рот папиросу и закурил. Поспешно отвёл руку в сторону – он был настолько ниже Громова и Воронова, что дым, поднимающийся вверх, попадал прямо им в лица.

– А я вот не уверен. Да, общих черт практически нет. Что общего? Женщина оказалась в малолюдном месте, трусы сорваны. Очевидно, имел место половой акт, но с презервативом – спермы преступника мы не получили. Но у неё проломлена голова, в то время как предыдущие все удушены. Никто не видел синий милицейский мотоцикл с красной полосой. Вроде почти всё иначе, так? Но теперь станем на место маньяка‑милиционера. Он мог получить сведения, что разыскивается автор всех этих преступлений, и решил изменить почерк. К тому же мы не знаем, использован ли мотоцикл в последнем эпизоде. Не исключаю, просто не нашлось свидетелей. Так что, как говорят товарищи классовые враги, фифти‑фифти.

– Лёня, ситуация неоднозначная, – вывел Громов. – Если последний эпизод лежит на совести того же серийного маньяка, твоя подопечная находится в относительной безопасности. Урода накрывает раз месяца в четыре. Тогда мы спокойно ждём окончания съёмок, ничего больше не находим и уезжаем. А в Смоленске зимой находят очередной труп изнасилованной симпатичной женщины. Потом опять через 4 месяца.

– Или чаще. Войдёт во вкус, шалея от безнаказанности и острых ощущений – секс длится минуты, а вот игра в кошки‑мышки с уголовным розыском постоянно. Но… Сергей Михайлович, Виталий Борисович! – взмолился Леонид. – Если свежий эпизод с Гончаренко нам всё же подкинул иной злодей, то дело обстоит ещё хуже. Тогда в Смоленске действуют два неизвестных урода, оба опасны для жительниц. Номер первый, мотоциклист, как раз созрел для нового подвига. Номер второй теоретически может решиться на повтор в любое время. Если бы у меня в Смоленске жила симпатичная сестра, уговорил бы её покинуть город.

Прокурор сделал последнюю яростную затяжку и растоптал окурок.

– Я в понедельник выходил на председателя исполкома, потом на первого секретаря обкома, умолял провести агитацию в трудовых коллективах и учебных заведениях – призвать женщин к осторожности. Едва не получил выговор по партийной линии! Эти двое готовы закопать ещё десяток изнасилованных, лишь бы не признать публично, что в городе и области завёлся маньяк.

– По партийной линии – за что? – осведомился Леонид.

– За нераскрытие убийства Гончаренко, конечно. Те же убийства «раскрыты».

Вот так оно всё. По идее, главный ответственный за раскрываемость – начальник УУР УВД области, хоть Уголовно‑процессуальный кодекс требует раскрываемости и от прокуратуры, и даже от судов. Но грозить прокурору области выговором, когда и двух суток не прошло с обнаружения тела – это перебор даже по советским меркам.

Вынужденный практически всё время проводить около Курочкиной, Леонид видел начальника областного УР лишь мельком. Угрюмый тип. Готов ли он рыть землю, только бы найти истинного виновника, или предпочитает навесить эпизод на первого попавшегося забулдыгу, с ходу непонятно. Виталий Борисович и тут высказал своё любимое «фифти‑фифти». Упрятать в камеру опустившегося типа, которому самое место в ЛТП, чтоб сверху не трахали мозги, а самим спокойно искать настоящего преступника – как бы нормальная практика. Нет, ненормальная, конечно, но довольно распространённая. Вот только ни один сыщик в СССР не будет рвать жилы, раскрывая уже «раскрытое» в отчётности преступление, когда подваливает новое, и начальство всех уровней ревёт как пароходный гудок по поводу свежего эпизода: подавай сюда арестованного злодея!

Громов как‑то рассказывал про межведомственное совещание, присутствовало начальство среднего уровня из МВД СССР, МУРа, прокуратуры, военной прокуратуры, КГБ и ещё кто‑то. Выступал оч‑чень солидный профессор из Академии МВД СССР, с кафедры оперативно‑розыскной деятельности. Он с пафосом заявил: у нас в Москве раскрываемость тяжких и особо тяжких преступлений составляет 92 процента, тогда как в Нью‑Йорке усилиями ФБР и местной полиции не дотягивает и до 40 процентов. Когда выходили из зала заседаний, МУРовец как‑бы невзначай, но очень громко, произнёс: «Ну куда этим тупым выскочкам из Йеля и Гарварда до наших лимитчиков!» Все заржали, даже гебня заулыбалась, один лишь профессор сделал вид, что не расслышал.

Дай волю подобным Жавнеровичу, будут вам и 100 процентов раскрываемости. А толку?

Пока трое прокурорских обсуждали версии и жестокосердность областных чиновников, на съёмочной площадке началась суета. Командовал лысый еврей, надо понимать – режиссёр. Фамилия его совершенно не отложилась в памяти Леонида, в постсоветском мире как‑то больше ценили создателей комедий – Захарова, Рязанова, Гайдая. Мимо проковылял Валентин Гафт, малозаметный на фоне исполнителей главных ролей.

Загорелись яркие прожектора, дающие достаточно яркий свет для аппаратуры, снимающей на киноплёнку. Поскольку о светодиодных светильниках здесь ещё никто не слышал, к осветительной аппаратуре тянулись провода толщиной в руку, передающие какое‑то сумасшедшее количество ампер. О счетах за электричество не думали, в СССР 1969 года оно было почти бесплатное. Сбоку площадки возвышалось массивное сооружение, напоминавшее строительный подъёмный кран и позволявшее возносить оператора с камерой на несколько метров – так приходилось изгаляться в отсутствие дрона, способного нести телекамеру значительно выше.

– Ладно, Лёня. Развлекайся, – велел Громов. – Жаль, что из‑за привязки к Курочкиной ты не можешь во всём участвовать.

– Не подкалывайте. Слишком избалованная особа. Кстати, Каракозов обещал, что за Румянцевой и Королёвой тоже присмотрят.

– Вот ты и присмотри, специалист по актрисам.

– Как⁈ Они трое терпеть друг дружку не могут. Вне съёмок будут порознь.

– Угрозыску области поручено обеспечить их личную безопасность, – добавил Лесовой. – Но не факт, что за каждой будет ходить топтун. Правда, насколько я могу судить, только Курочкина вполне отвечает эстетским запросам нашего маньяка. Румянцева – так‑сяк, Королёва вряд ли.

Кстати, погибшая Нина Гончаренко выпадает из общего ряда жертв. Ничего так внешне, судя по прижизненным снимкам, но далеко не красотка как остальные. С другой стороны, если маньяк опустил планку требований, то и Елена Королёва, призванная сыграть роль второго плана связной‑подпольщицы, тоже вливается в группу риска.

Расставшись с коллегами, Леонид побрёл к палаткам, где находились гримёрные, там застал Юлию Марковну, с удовольствием закатившую скандал. В сцене, снимавшейся до обеда, она не была задействована, в ней Румянцева, исполнительница главной роли, должна была вместе актёром‑партнёром, изображавшим немца, лезть в кузов грузовика, потом ехать куда‑то, ведя долгие душещипательные разговоры, Курочкина и Королёва томились в ожидании, небольшая склока очень помогала его скоротать.

– Люди идут в кино, а в кино должно быть красиво! Даже если женщина одета под партизанку, прости Господи, она должна выглядеть императрицей в партизанской одежде, а не швалью подзаборной!

– Некоторых как ни одень, на императрицу не тянут… – ввернула шпильку Королёва, тоже отнюдь не в бальном платье, но Курочкина её не слушала и продолжала наседать на помрежа, пришедшего проверить внешний вид актрис перед выходом на площадку.

– Наш режиссёр Адольф Самойлович дал понять самым категорическим тоном: ни вы, ни Елена Георгиевна не должны перетягивать на себя внимание от образа Людмилы Черновой. Поэтому никакой яркой косметики. Лица чуть чумазые. Где в лесу вы могли бы за собой ухаживать? Ох, Юлия Марковна… Смените чулки. Эти никак не выглядят на 1942 год.

– Может, мне и бельё поменять на мешковину для картошки? – Курочкина взяла новую ноту. – А если Румянцева столь блеклая, что её затмевают две исполнительницы в проходных эпизодах, то какого чёрта вообще притянули эту немощь? Ради второй «Альпийской баллады»? Да она и первую провалила! Пока не отсняли много, хотите, я отыграю эпизод в главной роли? Посмотрите! Кто я, а кто Румянцева? С её противным визгливым голосочком.

– Переозвучат нормальным голосом, – вмешалась Королёва. – Вот ты, Юля, и переозвучивай, всё равно у тебя роль без слов. Твой прокуренный бас куда лучше пойдёт, чем детский визг Румянцевой.

– Так… Давайте не переливать из пустого в порожнее, – начал терять терпение помреж. – Все роли утверждены, в том числе озвучка. Юлия Марковна, Адольф Самойлович ничьи капризы терпеть не намерен. Румянцеву не заменить, а вот согласовать вашу замену – проще простого.

– Как будто он мне одолжение делает! – не унималась Курочкина. – Да на этот бездарный фильм с идиотским сценарием пойдут только ради меня, вспоминая «Новогоднюю ночь».

Она вскочила и начала кружиться, напевая:

Пять минут, пять минут!

Бой часов раздастся вскоре!

Пять минут, пять минут!

Помиритесь те, кто в ссоре!

(Сл. В. Коростылёва)

В сапогах и в телогрейке она всё равно оставалась той самой Леночкой Крыловой, с которой Румянцевой не суждено тягаться ни в какой ипостаси.

– Да, одолжение! – помреж, относящийся к категории мужчин, кому женщины уровня Курочкиной, да и уровня Королёвой тоже, не за деньги не дадут никогда, приблизился к точке кипения. – Ваш, извиняюсь, всё ещё муж неоднократно звонил Адольфу Самойловичу и требовал убрать вас даже с этой мизерной роли! Адольф Самойлович настоял, но его терпение не безгранично. Надевайте штопанные рейтузы, если угодно – да хоть поверх ваших импортных чулок. И дайте гримёру нормально работать. Ну кто так в 1942‑м году красился?

– Только шлюхи с Унтер‑дер‑Линден, – немедленно ввернула Королёва, стрельнув глазами в сторону Леонида. Потом перевела огонь артиллерии на Курочкину. – Дорогая! Твоя роль – это же советский человек.

«Шлюхи» и явный намёк на молодого любовника при живом «всё ещё муже» чётко попали в самое яблочко. Юлия опустила зад в складное кресло и принялась стаскивать сапоги. Казалось, над её курчавой макушкой вьётся дымок… Леонид гадал: правый кирзач полетит в Королёву, левый в помрежа или наоборот?

– Что же… В Советском Союзе тоже есть бомжихи. Ты, Леночка, на роль бомжихи подходишь идеально. Как и вам, Захар Денисович, впору немытые женщины в чулках 1942 года. Передайте Адольфу… какое прекрасное имя для фильма про войну… что я выполню все его требования и даже капризы. Кроме постели.

Леониду стало противно. Юлия Марковна, конечно, отличалась взбалмошным характером, как и все красотки, переизбалованные мужским вниманием и киношной популярностью, пусть уже поблекшей к 1969 году, но представлялась более утончённой. Сейчас, уязвлённая, она вела себя слишком уж неподобающе. Грубо и бестактно.

И как охранять их, тараканов‑женщин в банке? Скорее следить, чтоб не напали друг на друга, не поубивали. Маньяк останется без удовольствия.

Леонид отошёл от палатки дыхнуть воздухом, свободным от взаимной ненависти. Через пару минут к нему выкатился помреж, судорожно сунувший в рот папиросу.

– Будете? – он протянул открытую пачку.

– Нет, спасибо.

– Хорошая у вас работа. Не нервная. Конечно, у нас в кинопроизводстве не насилуют, не убивают и стреляют только холостыми… Но жажда убийства на меня накатывает едва ли не ежедневно. Надеюсь, вы не используете эти слова, чтоб сделать меня подозреваемым.

– Как знать… Очень похоже. На вашем месте я бы точно кого‑то из них придушил.

– Вы шутник! – рассмеялся киношник. – Нет, тут иначе. Терпеть унижения от артистов и более опытных коллег по цеху – это обычное дело. Нас с самого начала готовят. Хуже другое – ради чего терпеть. Я снял дипломный фильм и короткометражку. Всё! Никакие предложения, никакие сценарии, что бы я не приносил, словно упираюсь в стену. Непробиваемую. На «Мосфильме», «Ленфильме» и студии имени Горького хватает своих гениев, в союзных республиках поддерживают местных, жаждущих славы, даже если те – полные бездари. В круг избранных не попасть!

– Еврейская мафия?

– Да что вы! – махнул пухлой ручкой помреж. – При чём тут… Я сам – еврей. Мне говорят: таки поймите, планы «Мосфильма» расписаны на 5 лет вперёд, и ви, Арон Моисеевич, ой вей, в этих планах не значитесь.

Трудно сказать про режиссёрские таланты, но особо противного еврея помреж изобразил классно. Наверно, насмотрелся вживую.

– Перейти в прокуратуру не предлагаю.

– Нас дальше адвокатуры не пускают. Это у вас – привилегии. С актрисами спать…

Пришла очередь веселиться Леониду.

– Клянусь, в Законе о прокуратуре СССР это право никак не прописано. Любой мужик может договориться. Если умеет договариваться.

– Если имеет ваш рост и ширину плеч, – позавидовал Арон Моисеевич, сам сантиметров на 10 ниже.

– Купите ботинки на толстой подошве и позанимайтесь с гантельками.

– Нет уж… Леонид! У вас правда – пистолет под пиджаком?

– И даже не бутафорский.

– То есть разговоры про то, что убита не одна, а две женщины, не обман?

– Обман, конечно. Четверо. Все – симпатичные. Поэтому и присматриваем за вашей ядовитой троицей. Арон, вы вряд ли броситесь спасать Румянцеву или Королёву в опасной ситуации, за Юлией Марковной я сам наблюдаю плотно… Но если увидите хоть что‑то подозрительное, немедленно сообщите, ладно?

– Конечно. Актрисы действительно порой ведут себя как змеи. Или хуже. Профессиональная традиция. Но не переснимать же эпизоды, если кого‑то из них убьют до окончания съёмок!

Во всяком случае, в этот день обошлось без жертв. Единственный эпизод на натуре с Курочкиной был отснят всего за три дубля, проходной. Скорее всего режиссёр не придал ему такого значения, как длинным и жутко неестественным диалогам исполнителей главных ролей. Часть артистов освободилась, они, как и Леонид, расселись по двум машинам и отправились в гостиницу «Смоленск» на Большой Советской улице.

– Сценарий – полная чепуха. Надуманный сюжет, картонные персонажи… Если бы не происки моего благоверного мужа‑негодяя, я бы ни за что не согласилась на эту мизерную роль, – бухтела Юлия Марковна. – Откажись – и вообще постепенно исчезнешь из титров.

– И в чём чепуха? – равнодушно спросил мужчина, ехавший на заднем сиденье «москвича» рядом с Леонидом.

– Ну хотя бы в том, что немец перед войной сбегает в СССР, получает убежище, паспорт… Боже, какая чушь! Даже советских, кто работал в торговых и дипломатических представительствах, практически всех замели и расстреляли как шпионов. Немец из Германии⁈ Сразу к стенке.

Леонид промолчал, в душе согласный. Волна разоблачений о зверствах сталинского режима, прокатившаяся в первые пять лет правления Хрущёва, при Шелепине и Гагарине сошла на минимум. Конечно, усатого больше не прославляли как гения всех времён и народов, но в геноциде населения СССР его больше не обвиняли. Перегибы, репрессии, нарушения законности – да, факт, да, имели место. Приняли к сведению и живём дальше. Громкое и всенародное покаяние в преступлениях коммунистов 1930−40‑х годов привело бы к размыванию идеологической базы так называемого народовластия со всеобщей поддержкой КПСС, далеко не всегда искренней. Гагарин, пожалуй, выиграл бы всеобщие равные и свободные выборы, но он сам себя ограничил двумя сроками. Тому, кто придёт через 10 лет, понадобятся моральные костыли для обоснования собственной власти.

Курочкина в идеологическом отношении была, наверно, тихим ужасом для гебистов, пасущих артистическую богему. На сцене и перед камерами говорила лишь то, что прописано в пьесе или сценарии, зато любила шокировать вольнодумством. Если муж, почти уже бывший, коль желал напакостить, донёс бы о её политической неблагонадёжности, вполне бы сработало.

Да что политика… Её не устраивали режиссура, свет, костюм, грим, игра партнёров, гонорар за съёмочный день. Если кратко, то – всё.

В гостинице расходились по номерам, она выразительно посмотрела на Леонида. Дождавшись, когда в коридоре не останется никого, тот загляну в номер актрисы и попал в жаркие объятия.

В эротических романах пишут: накажи меня, подразумевая секс с элементами садизма‑мазохизма. Юлия решила «наказать» телохранителя, выплеснув всё недовольство, накопившееся за день, а когда пошла на второй круг, он опрокинул её на спину, приговаривая:

– Я – режиссёр, а ты – отвратительная актриса. Бездарь! Сейчас научу тебя сниматься в кино! Начнём с проверки домашнего задания: порно!

Удивительно, но даже столь примитивная ролевая игра завела её до чёртиков.

Когда пресытились оба, Леонид вспомнил о службе.

– Никуда не выходи из гостиницы без меня. Я должен отчитаться перед начальником.

– О том, насколько плотно меня опекаешь? – снова её обычный низкий смешок. – Ты достиг предела плотности. Не только рядом, но во мне.

Её лицо ещё хранило какие‑то остатки грима, а после секса женщина выглядела, мягко говоря, взъерошенной. Душ, переодевание, причёсывание, самопокрас… Минимум на час можно быть уверенным, что из гостиницы не убежит.

Леонид заскочил в свой номер, минимально привёл себя в порядок, затем постучался к Громову. Там же сидел и Ловкнис.

– Мадам тебя отпустила? – съязвил рижанин, едва увидев более счастливого в личной жизни коллегу. – А мы, трудовая интеллигенция, распут‑тываем убийства.

– Кто на что учился… Знаешь анекдот? Подвал дома затопило из прорвавшейся канализации. Сантехник развёл руками, а интеллигент‑инженер взял у него разводной ключ, зажал его в зубах и, пока сантехник собирал по три рубля с жильцов, нырнул в жижу. Уровень дерьма начал понижаться, довольный интеллигент выныривает, сплёвывает забившееся в рот и говорит: «Учись! А то так и будешь всю жизнь только ключи подавать».

Айварс, обычно не лезший за словом в карман, в первую секунду не сообразил чем парировать и только насупился, развеселив обиженной мордочкой Воронова и Громова. Начальник смилостивился:

– Ладно, интеллигенция, повтори Леониду – что там накопал.

– По старым делам ничего. А вот по убийству Гончар‑ренко есть одна зацепка. Никто не проверял альтернативные версии. Маньяк‑маньяк… А её муж Всеволод Гончаренко служит участк‑ковым в Заднепровском районе.

– Может, у нас уже прицел сбивается, мы в каждом преступлении начинаем подозревать милицейское участие, – вздохнул Громов. – Но я поверил интуиции Айварса и сам допросил вдовца. Очень аккуратно, не задавая напрямую вопрос – есть ли алиби на момент убийства. Подвёл этому моменту деликатно: почему не встретил жену по дороге с работы. Гончаренко, без преувеличения, взорвался! Стал кричать на меня, что все ищут маньяка, одни мы только суём нос куда не надо.

– Оч‑чень ненатурально себя вёл, – подтвердил Айварс. – В тот вечер был на службе до 24−00. Делал поквартирный обход дом‑ма, где произошла квартирная кража. Там всего 8 квартир, много ли времени надо?

– А железнодорожные пути, у которых нашли тело…

– Да, Лёня. Не прямо на участке Гончаренко, но довольно близко. И мы с Айварсом на распутье. Если продолжать копать под него, то головоломка начинает складываться. Это идеальный кандидат в убийцы, две из трёх убитых замужних женщин отправляются в лучший мир именно руками своих мужей. Мотив всегда можно придумать, в семье никогда не бывает всё безоблачно. Тем более детей у них не родилось, старший лейтенант не остался бы отцом‑одиночкой. Жавнерович уже колол бы лейтенанта. Но если на самом деле убил маньяк…

– Или участковый использовал ситуацию, чтоб под‑дозревали маньяка, – вклеил Айварс, более других верящий в убийство по личным мотивам. – Убил, потом сорвал с неё и разорвал трусы. Сделал ссадину у влаг‑галища, чтоб подозревали насилие. Никто не будет насиловать собственную жену на железнодорожном пол‑лотне. Прав областной прокурор, нельзя исключать имитацию.

– Значит, натравим на участкового кавалерию, – Громов имел в виду их сопровождение из ГУУР. – Местным нельзя давать знать, что появился подозреваемый. Участковый – мелкая сошка, на его защиту не бросятся. Скорее утопят. Поручу установить за ним наблюдение, выяснить связи. А, гори оно всё огнём, провести у него незаконный обыск. Как он у милиции называется? Негласный оперативный осмотр места жительства, так?

К сожалению, Леонид ничем не мог им помочь, кроме как участвуя в рассуждениях. Да и на «пост номер один» пришла пора возвращаться.

На стук в дверь Юлия Марковна не открыла. Леонид сбежал вниз к администратору, махнул удостоверением… Да, постоялица этого номера покинула гостиницу, ключ оставила. С кем ушла? Администратор не запомнил.

В другой жизни метнулся бы к секьюрити, требовал записи с камер… Но на календаре был всего лишь сентябрь 1969 года, ни о каком видеонаблюдении и речи нет.

Леонид выскочил на Большую Советскую и огляделся по сторонам. Знакомой фигурки с осиной талией не увидел нигде.

Примечание к главе 1. Высшее подразделение уголовного розыска в МООП РСФСР и МВД СССР неоднократно меняло название, главным управлением считалось не всегда. Для простоты оно в данном цикле всегда именуется ГУУР.