Текст книги "Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 35 страниц)

Глава 3

3.

В XXI-м веке Нарочанский край станет меккой для российских туристов, отрезанных санкционным режимом от привычных европейских пляжей Средиземного моря, застроится домами отдыха и гостиницами. В 1969 году здесь функционировали лишь «Нарочь» и «Нарочанка» с комфортом и сервисом, мягко говоря, не дотягивающими до минимальных стандартов. Путёвки в них раздавали на предприятиях бесплатно за счёт профкома, лишь бы койко-места не пустовали.

Переночевав у друзей, выслушав от бабы Матрёны упрёк «он ещё здеся?» и подкрепившись чаем с бубликом, Леонид забежал в УВД оставить рапорт о переходе в прокуратуру, после чего поехал в дребезжащем троллейбусе к автовокзалу – возвращаться в край озёр. Трястись предстояло около пяти часов. Лобастый автобус «ЛАЗ» 1950-х годов, с третьей фарой над лобовым стеклом, преодолевал какие-то полтораста километров до Мяделя очень не спеша, с остановками в Молодечно, Вилейке и многих мелких населённых пунктах. Лишённый милицейского удостоверения, лейтенант платил за билет как простой смертный. Экономил, даже не купил газеток на вокзале, чтоб скоротать время. Вместо этого приобрёл семечек у толстой бабки, попросил у неё второй кулёк – для шелухи, сплёвывать её просто на пол, как считалось нормальным в то время, стеснялся.

Семечки кончились ещё до Красного, дальше предавался размышлениям и дремал, а дома увидел картину, ничуть не навевавшую сонливость: у него во дворе толпилось человек семь, включая начальника РОВД майора Васечкина, причём – по форме, несмотря на субботний выходной день. Вели себя как хозяева, благо что хоть дверь в прихожую не взломали. Остальные были в штатском, все – незнакомые.

– Смотрите, товарищи! – распинался майор. – Дом в хорошем состоянии. Озеро рядом. Участок – 25 соток земли.

– А прежний владелец? – разумно спросила солидная тётка чиновного вида.

– Не волнуйтесь, Изольда Игоревна. Сядет за убийство. Если даже не расстреляют, конфискация имущества обеспечена. Дом отойдёт райисполкому… а там решим вопрос.

Появления Леонида они не заметили, и он решил, что самое время заявить о себе.

– А ну свалили все нахрен с моего участка! И вы, Павел Сергеевич, при всём уважении, тоже валите.

Тот едва не подпрыгнул как ужаленный, что при его немалом весе выглядело бы забавно.

– Воронов⁈ Тебя же вызвали в Минск, там должны были взять под стражу…

– Вместо этого выдали справку, что все обвинения прокуратура области сняла. В понедельник верните мне удостоверение, пистолет и напишите рапорт о начислении денежного довольствия за время вынужденного прогула вследствие ваших противозаконных действий, товарищ майор.

Показал справку, но в руки не дал. Толстяк налился кровью и стал пунцовым.

– В понедельник зайди ко мне, Воронов. Поговорим.

– Непременно. А пока – вон отсюда. Все.

– Думаешь – отмазался, и всё кончилось? Ошибаешься!

Леонид проигнорировал последнюю реплику. Чего-то подобного от Васечкина ожидал, не думал только, что майор кинется торговать его домом, не дожидаясь официального сообщения об аресте.

– Извините нас, – вежливо попросила Изольда Игоревна.

Видимо, смекнула, что из-за Васечкина едва не влипла в неприятности по партийной или какой-то там линии, решила смягчить неприятный осадок, чтоб на орехи досталось лишь шаловливому майору.

Леонид лишь рукой махнул и заторопился открыть дверь. Дома припасены картошка, сало, макароны, луковицы. Соседка ссудила яйцами. Желудок, давно пропустивший транзитом семечки, взвывал о кормёжке.

Пока приготовил да прикончил, день окончательно склонился к вечеру. В голове неотступно стучала мысль, забрезжившая ещё в Минске, а сейчас выбившаяся в топ-10 соображений. Майор струхнул. Понимает, что, коль с Воронова обвинение снято, область начнёт копать в поисках истинного убийцы, а также его покрывавших должностных лиц. То есть Леонид, обладающий самой полной информацией о доказательствах, в том числе содержавшихся в порванных протоколах допросов (передопросить несложно), представляет собой угрозу. А Васечкин не из тех, кто готов ждать проблем, сложив руки на обширной пузяке.

Вообще-то лейтенант надеялся, что задача – что делать с начальником РОВД и слишком шустрым инспектором ОБХСС – встанет лишь в понедельник, когда придёт время вернуться на рабочее место и раскрыть карты, сразу объявив о переводе в прокуратуру и грядущем отъезде, а вы расхлёбывайтесь как хотите. Леонид намеревался использовать для этого утреннее офицерское совещание. Васечкин поломал ему сценарий.

Значит, до понедельника можно ожидать всё, что угодно… Вздохнув, потому что не хотелось забрасывать за воротник второй день подряд, Леонид извлёк из шкафа полулитровую бутылку с прозрачной, чуть мутноватой жидкостью, забросил её в вещмешок и в сумерках оседлал велосипед, отправившись к участковому Силантьевичу, жившему близ озера Белое. Пожилой капитан, с молодости помнивший партизан и рейды карателей, а потом почти четверть века работавший в милиции, преодолев тропу от рядового милиционера-водителя до участкового уполномоченного, был один из немногих, кто во всеуслышание объявил: не верю, что Лёня кого-то застрелил. Силантьевичу оставалось около года до пенсии, бояться нечего, дослужить дадут при любом раскладе.

Открыл сразу, стоя в одних кальсонах: цепной пёс забрехал, заменив собой шум дверного звонка, но лаял не агрессивно, почти приветственно, унюхав знакомого, не раз угощавшего вкусным кусочком.

– Силантьич? Прости, что поздно.

– Да ну на него… Входи, Лёня. Васечкин уже насвистел – кранты тебе. Вижу: не похож на арестанта.

В деревнях ложатся рано. Это у милиционера рабочий день не нормирован, могут поднять и ночью. Для того их дома обеспечиваются телефонной связью приоритетно, доставляя домочадцам больше хлопот, чем радости.

Капитану было за пятьдесят. Возраст солидный, но в густейшей чёрной шевелюре, отпустить длиннее – сойдёт за кого-то из «Битлз», не пробилось ни единого седого волоска. Столь же густыми выглядели усищи под мясистым шнобелем. Фигуру имел соответствующую – невысокую, широкую. Очень ладно смотрелся на мотоцикле с коляской, не служебном, а оставшемся с войны трофейном, ни за что бы не поменял его на советский. Только покрасил в синий цвет и намалевал красную полосу.

Прошли в кухню, хозяин зажёг электрический свет. На подоконнике виднелась керосинка – случались перебои с электричеством. Налил воды в чайник из цинкового ведра, ровно на два стакана – чтоб экономить газ из баллона.

На кухоньке пахло как в обычной деревенской избе – жареным луком, солёными огурцами и чем-то скисшим. Леонид извлёк самогонку и выставил на стол.

– Во не думал, что угощенье прикатит на ночь, тудыт-растудыт… – капитан быстро достал из ящика пару гранёных стаканов и воровато оглянулся на дверь, служебные разговоры заполночь его Прасковья не одобрит, но и не осудит, а вот внезапный банкет выльется в ссору.

Налили. Выпили. Закусили солёным огурцом с капусткой.

– Колись, едрит твою. Часом не сбежал?

– Не-а. Отпустили с миром.

Леонид продемонстрировал справку, подумав, что неплохо бы её обернуть в целлофан, дабы не истрепалась от частого употребления.

– Ого… Паша кипятком обоссытся, когда увидит.

Паша – это Павел Сергеевич, начальник РОВД.

– Уже видел. Привёл целую делегацию к моему дому. Мол: этого перца скоро расстреляют, отличный дом будет отдан самому достойному – по решению райисполкома. Я сорвал ему торги.

– Злющий, ёпть…

– Само собой.

– Ты вот что… Сначала налей по второй, потом слушай. Да-а… Паша – человек злопамятный. Кондратович – его дальний родственник, троюродный или дальше, но всё же. Уверен, он семье пообещал: с его головы ни волоска не упадёт. А тебя нихрена не жалко. Вот и подставил. А теперь ответ держать? Не в его правилах. Тикать тебе надо, Лёнька. Сожрут.

– Ну а ты, Силантьич? – он влил в себя вторые 50 грамм крепчайшей самогонки, поднеси спичку – загорится. – Ты мужик правильный. Против совести ничего не делавший. Как под Васечкиным служил?

– Так и служил, пень ему в дышло. Как и другие наши. Сами – по совести. Но приходилось иногда глаза закрыть. Потому что выпрут, и кто на моё место придёт? Какой-нибудь новый Васечкин с Кондратовичем. Да и не много желающих ехать в нашу глушь. Говорят, в самом Минске участковых не хватает.

При всём уважении к ветерану милиции, именно из-за таких приходит беда. «А что я один могу поменять», «от меня лично ничего не зависит», «пусть начальство хлопочет»… Именно на сдобренной ими почве процветают прохиндеи в милицейских погонах, никто им даже фэээ не скажет, с раздражением подумал Леонид, тем более ситуация далеко не на 100 процентов изменилась и 50 лет спустя. Но Силантьевич хотя бы сам не организует подляну.

Поговорили, добили поллитру. Жидкость, делённая на двоих, а не на троих, к тому же крепче градусом, растворила желание решать что-то прямо сегодня. Участковый удалился в спальню на семейное ложе, а Леонид забрался на русскую печь. Она не топилась, но лежанка была накрыта зимним тулупом, на нём и уснул, скрутившись как младенец в утробе.

Пробуждение началось с пробившихся сквозь сон слов Силантьевича:

– Твой дом сгорел, ёлки-моталки. Звонили.

Кто, откуда и почему именно ему, участковый не уточнил. Не завтракая, прикрутили велосипед к коляске, Леонид забрался на заднее сиденье, и мотоцикл родом из Третьего Рейха потарахтел к Мяделю.

Понимая, что появлением в Мяделе после Минска он вызвал огонь на себя, всё же не думал, что огонь будет столь буквальным. Хату – жалко. Многое что сделано ещё руками отца. Руки матери он тоже помнит. Помнил… Желание откручивать головы паскудам, имея за спиной могущественный отдел по борьбе с милицией, возросло кратно.

На удивление, строение пострадало минимально. Занялись только доски веранды, соседи всполошились, прибежали с вёдрами, потушили. Болтались сорванные электрические провода. Картина маслом, как сказал бы персонаж фильма, снятого примерно лет через сорок: провода упали, замкнули, проскочила искра замыкания, дом загорелся, с ним сгорел злосчастный лейтенант милиции, на которого уместно повесить всех собак, включая смерть гражданки Шинкевич. Что обвинение снято – не препятствие, ничто не мешает навесить его вновь, учитывая «вновь открывшиеся обстоятельства», а труп не посмеет возразить.

«Картину маслом» неизвестному доброжелателю испортили соседи. Мало того, что быстро потушили. Ещё и обнаружили интересное обстоятельство.

– Лёнчик! – шепнула Прокофьевна, жившая напротив по улице. – Ставни были закрыты. Дверь и ставни подпёртые брёвнами. Сжечь тебя хотели, хлапчук…

– Спасибо! А кто ещё видел брёвна?

– Михалыч, он их скидывал. Петрович. Чай, все видели.

Понятно, что если бы не поторопились, обгоревшие брёвна упали бы, скрыв факт, что некий злоумышленник отрезал Леониду путь к побегу. Правда, оставался ещё обширный погреб с отдушиной, туда бы и спрятался, но продукты горения проникли бы. Скорее всего, там бы и задохнулся.

По двору с хозяйским видом, точь-в-точь как вчерашние несостоявшиеся покупатели, расхаживал пожарный инспектор. Узнав владельца, состроил недовольную мину.

– Не поддерживаете электрическое снабжение в надлежащем пожаробезопасном состоянии, товарищ? Я вынужден составить на вас протокол.

– Валяй! – не стал возражать Леонид, инспектор был знаком, Мядель 1969 года невелик, все в той или иной степени друг друга знают, казённые должностные лица – точно. – Чтоб не терять время, дай листок бумаги. Напишу заявление про умышленный поджог с целью убийства меня.

Инспектор, услышав про запертые выходы, аж лицом посветлел. Внимательно осмотрел концы проводов, впрочем – не прикасаясь, убедился, что не порваны, а перекушены. Окончательно успокоился, потому что возгорание в его зоне ответственности чревато выговором за недостаточные профилактические меры. А поджог – чистый криминал. И не по его части. Быстренько опросил свидетелей, дал им подмахнуть объяснения и отправился восвояси.

Леонид зашёл в дом. Сильно пахло гарью, но внутри ничто не пострадало. Поднял трубку городского телефона – гудок есть.

Вечно подставлять грудь под пули и уворачиваться бесполезно. А пока ещё придёт вызов из прокуратуры… Надо шевелиться сейчас.

Он набрал код Минска и справку, узнав номер дежурки КГБ БССР. Перезвонил им, попросил передать Сергею Сергеевичу срочную информацию: в Мяделе лейтенанта Воронова пытались убить, просьба проинструктировать о дальнейших действиях. Офицер на том конце моментально сориентировался – что за Сергей Сергеевич имеется в виду, обещал поставить его в известность.

Телефон выдал частую трель междугороднего звонка буквально через час, когда Леонид отрывал обгорелую вагонку с фасада веранды.

– Леонид Александрович? Здравствуйте. Как вы понимаете, ваши местечковые конфликты не входят в нашу компетенцию. Но поскольку мы с вами беседовали, и именно я привлёк вас к делам прокуратуры, то сообщу товарищам о случившемся. Не ночуйте в доме. Вообще – ждите распоряжений из Минска.

– Из прокуратуры? Я доложил о своей реабилитации в УВД области, они откатали копию справки на ротапринте.

– Наши отношения с вашими коллегами в областном управлении, как вы понимаете, не самые доверительные. Но я сообщу кому надо. Не сейчас – в понедельник с самого утра.

– Спасибо, Сергей Сергеевич! Если такое уместно говорить о КГБ, сам Бог вас послал.

– Вот и не говорите лишнего.

Гудки.

За это время хлынул дождь, отбивший желание продолжить ремонт и снять последние две опаленные доски. Леонид призадумался о ближайших шагах. Наибольшую опасность представляют ближайшие дни и ночи. Потом если нагрянут минчане, а оперативное содействие раскрытию убийства, расследуемого областной прокуратурой, обязаны обеспечить опера УВД, риск быть подстреленным, сожженным или утопленным снизится в разы, уже другие люди будут представлять основную опасность для Васечкина и Кондратовича. Залечь на дно и не отсвечивать, как намекал гебист, разумнее всего. Но в жопу вонзилось шило – быстрее распутать дело до конца. Две недели сидел отстранённый, ощущая, как сжимается удавка, несмотря на отказ в санкции на арест. Сейчас не хотелось терять ни часа. Как только закончился дождь, вновь оседлал велосипед и покатил на противоположный конец посёлка – к наинепосредственному начальству.

В те годы оперативный аппарат угрозыска и ОБХСС в периферийных райотделах был крайне невелик – по два-три человека в каждой службе. Даже не отделение, а группа. Старший инспектор с потолком роста всего лишь до майора возглавлял этот миниколлектив.

Капитан Игорь Саевич, всего-то года на четыре старше Леонида и с тем же небольшим преимуществом в стаже службы, сосредоточенно рубил дрова для баньки. На горемычного подчинённого уставился как на тень отца Гамлета.

– Лёнька? Я должен нацепить тебе браслеты за побег или зажмурить глаза, чтоб ты успел слинять?

– Табельное с собой? Чтоб пристрелить в спину при попытке к бегству? Остынь, Игорь. Отбелили меня подчистую. Завтра выхожу. Можешь включать в график дежурств по РОВД.

Старший опер отбросил топор и шагнул навстречу.

– Не п…дишь? Ну и хорошо. Жалко было тебя, пацана-дурошлёпа. Да и мне Васечкин успел выговорешник вкатить «за недостаточную воспитательную работу среди личного состава», конкретно – среди тебя.

– Тут он прав. Когда ты мне последний раз рассказывал о миролюбивой ленинской внешней политике КПСС?

Капитан заржал.

– Заходь. И сейчас не расскажу. Зато налью и в баньке веником отделаю. Ментов не часто сажают. Но выпускают ещё реже. Стало быть, есть повод.

– Даже два. Ночью Васечкин пытался меня убить, поджёг дом. Поздравь меня с днём рождения, со вторым.

– Ни хера себе… Что, сгорел?

– Дом почернел, вагонку надо менять, а так – нормально, соседи потушили. Но я всё равно у Силантьевича ночевал. Как чувствовал.

– Во как… Почему считаешь, что это именно наш майор отметился? Скот он, конечно, отменный, но не до такой же степени. Ладно, заходи. Расскажешь.

Леонид вывалил ему всё.

– Прокурорский следак, в числе прочего, пометил все улики в отношении Кондратовича. С какого перепугу оперативник ОБХСС взял табельный ПМ из дежурки и вернул лишь на следующий день? Собирался охотиться на уток или брать особо опасную банду спекулянтов семечками? Как ты помнишь, один патрон из шестнадцати, что он вернул в дежурку, 1967 года, остальные – одной серии и 1964 года.

– Помню.

– Именно в эту ночь на 15 мая убита Софья Шинкевич. Жена Кондратовича утверждает, что муж был «на служебном задании». То есть – алиби нет.

– Уже говорит, что попутала. Был он дома, конечно.

– Сам понимаешь – врёт. Прокуратура её расколет на раз. Ну и остальное ему выложил. Как Кондратович прикрывал торговку, предупреждал о любых проверках, а та чемоданами возила из Минска барахло, пошитое грузинскими цеховиками, и продавала через райпо, не пробивая по кассе. Что-то подельники не поделили, извини за каламбур.

Они пообедали вместе, прервав беседу, потому что накрывала на стол жена старшего сыщика Ольга. Капитан был высок, кучеряв, это не скрывала даже короткая уставная стрижка, видный из себя, что способствовало диким приступам ревности у его половины. Любая служба после 18−15, в угрозыске такое неизбежно, вызывала массу вопросов. Саевич никогда не изменял (с его слов)! Опера знали: на командировки табу не распространялось.

Пока благоверная крутилась рядом, на кухне голосила лишь радиоточка, предлагающая слушателям новости о передовиках посевной, концерты Ольги Воронец и песни областного народного ансамбля «Бярозанька», удовольствие обходится всего в 50 копеек в месяц, и оно обязательно: слушаешь или не хочешь слушать – всё равно плати. Наконец, женщина отлучилась ненадолго.

– Лёня! Ты вот что. Прячься. А там приходи в РОВД – к пятиминутке. Я позвоню в Минск. Всё не быстро, пока подпишут приказ по управлению, что ты восстановлен, пока пришлют… А у меня три свежие кражи. Поножовщина на танцах в клубе. В Кобыльниках мотоцикл украли. Зашиваемся вдвоём. В понедельник же приступишь.

– А основное нераскрытое дело? Об убийстве Шинкевич?

– Поработаем. Но тут без прямой команды из области – сам понимаешь. Они ведут.

– И самое забавное – покушение на убийство драгоценного меня. Знаешь, мне что-то опять жить захотелось.

– Твою мать… Верно. И пожарные не дадут замять, чтоб их самих не сношали за непринятие профилактических мер.

Вот что такое – сыщик до мозга костей, подумал Леонид. У любого опера на уровне инстинкта срабатывает желание спрятать преступление, грозящее повиснуть вечным глухарём и уронить статистический процент раскрываемости. Нет заявления – нет дела. У Игоря рефлекс тоже сработал, хоть речь идёт о покушении на его сотрудника.

– Я не дам замять. Раскрывать не имею права, поскольку – потерпевший. Лицо заинтересованное. Весьма заинтересованное, – он жёстко улыбнулся. – А если неофициально и в нерабочее время – запросто.

Личный сыск ему никто не запретит. Или, как шутят опера, личную сиську. Специальных средств, без которых детективы XXI века не представляют работы, здесь нет в помине. Элементарную прослушку помещения не организовать. Прослушку телефонных переговоров – проще, а толку? У фигурантов, коими интересуется милиция, телефонов нет, или чуть что: «Маня, зайди вечерком, это не телефонный разговор».

Столь же напряжённо с агентурной работой. Это в Минске хватает криминального контингента, хватай на компре и вербуй себе на радость. В Мядельском районе все судимые – почти сплошь за бытовуху или пьяную хулиганку. Если спёр что-то по дурости и сел, то по выходу пашет в колхозе от безысходности, беспаспортный и невыездной, потому что паспорта колхозникам вручать только начали, и то по личному распоряжению Гагарина, закончат, наверно, в 1970-х, до тех пор они – что крепостные. Агентура из них как из говна пуля.

Чуть лучше с доверенными лицами. Участковые дружат с бабками, чьё всевидящее око, пусть с ослабленным годами зрением, замечает многое. Порой эти вредные сущности, лузгающие семки на лавках у забора, работают лучше, чем электронные камеры наблюдения. Но в агенты их не запишешь. Так, наушничают на общественных началах и от избытка вредности.

К сожалению, ночь загоняет бабулек по домам. Кто входил к убитой Софье Львовне в ночь её кончины, не подсмотрели. Явно знакомый, кого впустила сама. Следов взлома нет. А уж кто более знаком, чем Кондратович! Теперь этот ночной гость решил расправиться и с лейтенантом, не найдя ничего более подходящего, чем поджог.

Леонид поделился соображениями с Игорем, когда его супруга окончательно отчалила хлопотать по хозяйству.

– Всё верно. Больше ничего интересного в Минске не стряслось?

– Кроме ма-аленького инцидента. Меня повязали орлы из КГБ, поставили ультиматум: служить в прокуратуре под их опекой или сесть в тюрьму. А в тюрьму я не хочу.

Он поведал о грядущем усилении отделов по борьбе с милицией.

Саевич аж за башку схватился.

– То есть будут следить за каждым нашим пердежом?

– Именно. Раньше это называлось «надзор за следствием и дознанием». Сейчас за любой деятельностью людей в милицейских погонах.

– Может, и правильно, – согласился капитан. – Давно пора прижать подобных Васечкину. Но поверь моему слову, самые ушлые и скользкие вывернутся как всегда. А отчёты надо писать, ментов сажать, об успехах рапортовать. Начнут хватать – кто под руку подвернётся. Таких как я или Силантьевич. Вовремя убегаешь.

Они попрощались, угроза отстегать в баньке веником улетучилась как-то сама собой. Дома Леонид достал и тщательно выгладил форменные синие китель, брюки и рубашку, начистил сапоги. Прибыв в Мядель, надевал их… примерно никогда. Опера получили привилегию болтаться в штатском, чем неизменно пользовались. Сейчас намеревался формой подчеркнуть: я вновь и по праву нахожусь в гордых рядах советской милиции.

Вечером забрался в уединённое местечко на берегу озера Мястро, в июне вода уже прогрелась на мелководье, искупался вдоволь, снимая стресс. Посадить или расстрелять ему больше не угрожают, а вот сжечь заживо – всегда пожалуйста. Какая интересная стезя!

Что приятно, в эти годы купальщикам Нарочанского края не угрожал церкариоз. Если бы окунулся в озеро в 2026 году, быстро покрылся бы пятнами словно леопард-мутант. У прошлого свои преимущества, а жизнь опасна и там, и там.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/