Текст книги "Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 35 страниц)

Глава 15

15.

Айварс как‑то заметил:

– Наша работа в управлении похожа на «скорую помощь». Прилетели, зафиксировали, поставили диагноз. А потом пусть другие мудохаются с леч‑чением месяцами. Из наших дел только по двум белорусским вынесены приговоры. Украинские, оба Смоленска и Тверь ещё в производстве.

Леонид вполголоса напел:

Светофоры, дайте визу,

Едет «скорая» на вызов.

(Из репертуара А. Розенбаума)

– Это же хорошо. Мы собираем основные ништяки. За нами разгребает следственное управление. На них падает тусклая формальная бумажная чушня, точь‑в‑точь как ты любишь.

– Эх, опер до мозга костей! Тебе не понять. Уголовное дело, передаваемое в суд, это произведение искус‑ства. Сам его возбудил, все действия провёл, аккуратно подшил, отдал прокурору… Художественное произведение.

– Творческая личность! Хочешь сказать, что там фантазии больше, чем реальных доказательств?

Они сидели в коридоре около актового зала Прокуратуры СССР, оба по форме, Айварсу привычной и немного ношеной, на Леониде топорщилась, как ни одёргивай. Это ещё без пистолета слева подмышкой, он безнадёжно портит посадку и кителя, и даже пиджака. Просторная куртка – вот нормальное сочетание с кобурой.

– Ты меня знаешь. Я не химик. Никогда не рву постановление о привлечении в качест‑тве обвиняемого.

– То есть?

– О, наивный чукотский юноша не знает этот излюбленный следовательский прикол?

– Просвети.

– Бланк постановления о привлечении в качестве обвиняемого содержит две страницы. Чтоб много чего можно было написать. Но чаще обвинение формулир‑руется кратко: Петров Пётр Петрович такого‑то числа в таком‑то месте оскорбил потерпевшего Иванова Ивана Ивановича грубым словом «хер» и нанёс удар в область носа, чем совершил злостное хулиганство, то есть преступление, предусмотренное…

– Понятно.

– Шапка и формулировка обвинения умещаются на первой странице. На второй и третьей рисуем большую зюзю, чтоб никто ничего не вписал лишнего. На четвёртой странице графа: вину признаю или не признаю, подпись обвиняемого. Въезжаешь?

– Нет ещё, – Леонид, знавший наперечёт все не слишком законные уловки угрозыска, не подозревал, что следствие изобрело свои левые ходы.

– Темнота! Представь. Человека прессуют за тяжкое преступление. А в постановление вносят малозначительную хрень. Он, радостный, что мимо головы пролетело главное обвинение, радостно подписывается: признаю. Затем печатается кратчайший протокол допроса обвиняемого: вину признаю, осознал, раскаиваюсь, не повторится. С моих слов записан‑но верно, мною прочитано. Крючок. И только потом, обычно после ознакомления с делом в присутствии адвоката, начинается главное. Следователь разрывает бланк пополам и подменяет первую страницу, куда вписывает основные эпизоды. Туго сшивает дело, далее к нему новыми суровыми нитками пришьются судейские протоколы, оно распухнет, никто и никогда больше его не разбирает. Что видит судья? В постановлении и в обвинительном заключении разрисованы 5 эпизодов преступной деятельности, в совокупности тянут на пятнаху как с куста, и подпись подсудимого: признаю, раскаиваюсь!

– Но он откажется в суде.

– Правильно, – согласился Айварс. – И защитник на слушании ревёт благим матом. Но, думаешь, у народного судьи найдётся желание и время вникать? У него ещё висят три уголовных, четыре бракоразводных, пять взысканий алиментов, административные проступки, и это только на сегодня‑завтра! Недрогнувшей рукой пишет в мотивировке: принять во внимание показания, данные на предварительном следствии, 10 лет усиленного режима, чуть меньше, чем стоило бы, но чтоб не жаловался. Народные заседатели подмахивают, приводите следующего. Адвокат гордо сообщает родне осуждённого: прокурор просил полтора десятка, я пятёрку отбил, кругом успех, жду благодарности в карман.

– Вот почему нас ненавидят. Не только из‑за этого, но в том числе.

– Повторяю: не мои методы. Но я тоже не ангел.

Коридор постепенно заполнялся. Преимущественно шествовали мужчины в прокурорской форме, реже – женщины сурового вида, эта служба слишком огрубляет нежную женскую душу, что сказывается и на внешности. Подходили также люди в штатском из разных ведомств. Даже милицейский генерал‑лейтенант – словно кролик в гнезде удавов.

Но ни его, ни других не схарчили. Когда двери открылись, и все личности с высшим юридическим образованием заструились внутрь, Леонид увидел, что на сцене, выдержанной в патриотическом кумачовом колере, присутствует высоченная новогодняя ёлка с большими аляповатыми игрушками, зато хорошо заметными издалека. Сверху сиял золотом на кумаче набивший оскомину ленинский лозунг о задачах прокуратуры: «Прокурор имеет право и обязан делать только одно: следить за установлением действительно единообразного понимания законности». Причём вождь пролетариата ни слова не упомянул о праве прокурорских носить пистолет и шмалять сексуальным маньякам в сексуальные органы, не говоря о предварительном следствии и поддержании обвинения в суде. Ниже, совершенно дисгармонируя формой и цветом с лозунгом, висели более актуальные слова: «С новым 1970 годом, товарищи!» Ещё чуть ниже – портрет Гагарина, совсем без цитаты, будто Генеральный секретарь ничего существенного не пожелал блюстителям законности.

– Хочу, чтоб о нас просто забыли, – взмолился Айварс. – Даже если чем‑то поощрят, Каракозов с Громовым всю душу достан‑нут: получили авансом, а ну оправдывайте высокое доверие!

Леонид был согласен, хоть понимал: отсидеться не удастся. Собрание считалось открытым партийным, итоговым по году, и грозило им с Айварсом досрочным прерыванием комсомольского стажа. Горком партии отжалел Прокуратуре СССР квоту на три места, без которой пополнить первые ряды строителей коммунистического общества никак невозможно, будь ты хоть Герой Советского Союза.

Ожидания оправдались. Секретарь партийной организации сообщил, что внесено предложение принять в качестве кандидатов в члены КПСС сразу трёх молодых прокурорских работников, проявивших себя с наилучшей стороны во время выполнения опасных заданий в составе групп управления по надзору за деятельностью органов внутренних дел. Товарищ Остроумов, переведённый в управление из другого подразделения Прокуратуры СССР, за истекший год зарекомендовал себя исключительно с положительной стороны. Товарищу Ловкнису зачтена характеристика из нижестоящего звена – партийной организации прокуратуры города Рига. И, наконец, товарищ Воронов, переведённый в центральный аппарат из Белорусской ССР…

Лёонид сжался. Не то, чтобы он рвался в партию, обдирая бока, знал, какой у неё будет финал в 1991 году, если только Гагарин не совершит невозможное, предотвращая катастрофу КПСС и всего Союза. Но попытка вступить в партию и отказ – ой какое отвратительное пятно в личном деле. Не надо такого счастья!

– … Товарищ Воронов имеет выслугу в органах прокуратуры менее года. Однако, по согласованию с отделом административных органов ЦК КПСС, нам разрешено учесть положительную аттестацию нашего товарища из органов внутренних дел, где он имел одни поощрения и ни единого взыскания…

Не считая трёх дней в КПЗ!

– … В связи с чем партийная организация Прокуратуры СССР поддерживает рекомендацию товарищей Каракозова и Громова о приёме товарища Воронова в кандидаты в члены в КПСС. Приступаем к обсуждению каждой кандидатуры отдельно.

– Ого! Тебя пропихнули в нарушение Устава! – шепнул Айварс.

Если надо, исключения случаются. Главный ударник социалистического труда Стаханов был принят в ВКП(б) сразу, без прохождения кандидатского стажа, как однажды прочёл Леонид в социальных сетях. Злые языки утверждали, что после этого стал Стакановым, налегая на 40 градусов, но кто проверит…

– Воронов Леонид Александрович, 27 лет, член ВЛКСМ, помощник прокурора. За полгода в наших рядах принял участие в раскрытии ряда тяжких преступлений.

При упоминании своей фамилии встал и с некоторым смущением выслушал, как он хорош, отдаваясь иллюзии, что исключительно на положительном счету. В аттестациях важна не истина, а достижение цели, ради которой характеристика написана, в них никогда не бывает ничего плохого, как в заупокойных речах об усопшем.

– … Кто за то, чтобы принять товарища Воронова кандидатом в члены КПСС? Голосуют только члены парторганизации Прокуратуры СССР. Против? Воздержались? Единогласно! Поздравляю, Леонид Александрович.

Двух других кандидатов приняли столь же гладко, только при голосовании за Ловкниса нашёлся один воздержавшийся. Айварс попытался засечь недоброжелателя, не удалось, и только обиженно засопел.

– Видишь? Меня считают более стойким борцом за дело Ленина‑Сталина‑Гагарина, чем тебя, – услышал шепоток соседа.

А дальше началось неожиданное. У трибуны возник чиновник из союзного Совмина и зачитал постановление, подписанное Председателем Правительства СССР, о поощрении сотрудников, «проявивших высокий профессионализм, личное мужество и строгое соблюдение социалистической законности» при раскрытии кражи в особо крупном размере на заводе «Кристалл».

– Профессионально и мужественно чпокнул уголовницу? – парировал предыдущую подколку Айварс.

– Тебе опять завидно, что ни актрисы, ни мошенницы не дают, – получил в ответ.

– … Выделить товарищам Каракозову Герману Петровичу и Громову Сергею Михайловичу право приобретения автомобиля «Волга ГАЗ‑24» вне очереди. Товарищам Ловкнису Айварсу Раймондовичу и Воронову Леониду Александровичу выделить в 1970‑м году по однокомнатной квартире в Москве за счёт резерва Моссовета.

Наверно, это был единственный случай с июня, когда Айварс не возмутился произнесением своего отчества, он как истинный «европеец» обычно настаивал только на имени и фамилии. Вообще ничего не сказал, только сидел с открытым ртом, обалдевший и не веривший своим ушам.

– Партбилет, конечно, ценнее. Но и за квартиру спасибо, – услышал от напарника.

Такие события, конечно, полагается сбрызнуть. Вечером намечался банкет. До этого тройку Громова ожидали ещё кое‑какие новости, озвученные неким высокопоставленным чином из КГБ, должность и звание его Каракозов знал, но своим не сказал. Гебист сел в кабинете Германа Петровича вплотную к его столу, пролетарии прокурорского труда – на стулья у стены.

– Мне поручено, прояснить, товарищи, почему наше правительство, конечно – по ходатайству Комитета госбезопасности, проявило такую щедрость. Благодаря сведениям, полученным от ранее судимой Симоновой, мы вышли на преступную группировку, получившую задание организовать экономическую диверсию на «Кристалле»… – он сделал короткую театральную паузу. – От представительства «Де Бирс» в Москве!

– Такие солидные господа опускаются до заурядного криминала, – Каракозов, похоже, даже несколько огорчился из‑за методов бриллиантовых королей.

– Не верится? А это – их обычная практика. В прошлом году в одной из молодых африканских республик, ставших на некапиталистический путь развития и наладившей самые тёплые связи с СССР, в правительстве сообщили: они не против, чтоб наши специалисты наладили добычу алмазов и постепенно вытеснили «Де Бирс», окопавшуюся в стране ещё при колонизаторах. Мы создали там базу, переправили два вертолёта Ми‑4, геммологов, охрану, Первый главк КГБ курировал проект. Алмазы там находятся пока у самой поверхности, вымываются ручьями из глубины. Негры… Простите, аборигены, так правильнее говорить об африканских товарищах, порой наступают на алмазы босыми ногами, подбирают и продают – карат за банку пива. Наши насобирали целый ящик – килограммов пять, вывезли вертолётом в международный аэропорт. И тогда руководителя нашей группы, моего доброго знакомого, неизвестные похитили средь бела дня. Вывезли в пустынную местность, сняли мешок с головы. Развязали. Главный у них открыл заднюю дверцу джипа и показал моему коллеге устройство непонятного назначения, длинную трубу с рукоятками и прицелом. Оказалось – ПЗРК, переносной зенитно‑ракетный комплекс «Редай» или похожий на него. Как раз над ними летел маленький двухместный вертолёт, бандит положил трубу на плечо, поднял ствол и – бах, в небе на месте вертолёта огненный шар, обломки посыпались вниз. Предупредил: вы собрали камни – увозите. Но на этом всё. Если ещё раз сунетесь вглубь страны, следующий выстрел из ПЗРК будет по вашему хеликоптеру. Представляете? Он хладнокровно убил пилота вертолёта и, возможно, пассажира. Совершенно случайных людей – только для красноречивого предостережения. Разумеется, мы всех советских эвакуировали. Россия для них – та же Африка. Можно не церемониться.

Прокурорские слушали, не перебивая. Леонид только сейчас до конца осознал, какая страшная сила им противостояла. Помогла лишь стремительность, с какой был проведён тотальный воскресный обыск, после этого воздействовать на оперативно‑следственную группу стало бессмысленно. Кто‑то недооценил команду Громова‑Карапетяна, рассчитывал спокойно проследить за ними через постельную связь благодаря трём нанятым женщинам. А после массированной бомбардировки «Кристалла» оставалось только оборвать связующие нити.

Всего лишь с помощью технологии «выращивания», но поставленной на поток, за полтора году заводу и всей алмазодобывающей и алмазоперерабатывающей промышленности СССР причинён ущерб во многие миллионы рублей из‑за недополученной прибыли от огранки. В то же время интерес «Де Бирс» сводился к другому – вообще отвадить русских от продажи бриллиантов, сдавать монополисту всё сырьё под ноль, оставляя «Кристаллу» лишь объёмы для удовлетворения заказов отечественных ювелирных предприятий, те бриллианты, в основном – мелочь, не попадут на внешний рынок.

– Подозреваю, что заказчиков из «Де Бирс» вы не тронули, – предположил Каракозов, порой невпопад улыбающийся, мысль об открытке на новую «волгу» грела душу и отвлекала от службы, – А наших мерзавцев?

– Арестован бывший главный технолог «Кристалла» и ещё несколько работников завода. С предводителем криминальной группировки, в главке угрозыска их хорошо знают, моноэтническая банда с Кавказа, я встречался лично. Переговоры были сложные, но удалось достичь соглашения: они прекращают выполнять заказ «Де Бирс», мы их не преследуем. Справится ли с ними уголовный розыск? Не знаю, не верится.

Обычное высокомерное отношение КГБ к «малоразвитым внукам Дзержинского», сокращённо – МВД, поняли все присутствующие.

– А как с гражданами, которым мы гарантировали защиту или снисхождение? – ввернул Леонид.

– Белко на подписке о невыезде, я почти уверен, что суд ограничится условной мерой наказания. Но вас, полагаю, заботит судьба Маргариты Симоновой?

– Конечно. Я сам дал ей слово, что вы защитите. Это было условием сотрудничества.

– Глава преступного сообщества поклялся, что ей мстить не будут. У меня есть все основания полагать, что он обещание сдержит. Симонова пока вывезена, но после Нового года ничто ей не помешает вернуться в Москву, о чём поговорим с вами отдельно, товарищ Воронов. На этом всё, скоро будем отмечать праздник. У вас же банкет?

– Да, – подтвердил Каракозов.

– Вы другой праздник забыли. Сегодня 25 декабря. Католическое Рождество в странах капиталистического загнивающего Запада. Да, товарищ Ловкнис?

С того слетело благостное настроение от предвкушения заселения в новую квартиру. Розы жизни – не только бутоны, но и шипы.

– Пон‑нимаю ваш намёк. Да, я крещён. Как и все латыши, рождённые в Латвии до 1940 года. Как товарищи Петерс и Лацис. То есть прибалтам до 29 лет, а также происходящим из Западной Белоруссии и Западной Украины поголовно отказано в доверии?

– У вас и сейчас несут крестить большинство младенцев, – не смутился гебист. – Сам по себе факт крещения не даёт повода для подозрений, но запись в вашем деле есть. Комитет госбезопасности рассматривает возможность привлечения вас к расследованию преступления особой важности и секретности. Поэтому ваша морально‑идеологическая кристальная чистота не менее важна, чем профессиональные навыки. Герман Петрович! Не оставите нас с товарищем Вороновым наедине? К нему тоже есть вопрос.

Вот так комитетчик выпер прокурорского генерала из его собственного кабинета. Когда за Каракозовым, Громовым и Ловкнисом закрылась дверь, он продолжил:

– Вы знаете, что интимные отношения с судимыми строго запрещены и по моральным, и по профессиональным соображениям?

– Естественно. Но не возбраняются, если связь диктуется интересами службы.

– Давайте не будем пытаться изобразить чёрное белым. Вы вступили в близость с Симоновой в Смоленске, не выяснив её личность. Из одних лишь похотливых побуждений. Фактически клюнули на наживку враждебной стороны.

– Прокололся, каюсь. В следующий раз, когда красотка расстегнёт лифчик, обязательно скажу ей: обожди, только спрошу разрешения у товарища майора из КГБ.

– Не паясничайте, Воронов! – он начал откровенно сердиться. – Вы даже не представляете, о миссии какой важности идёт речь!

– Пока мы говорим о прошлой миссии. Лишь благодаря моему контакту с подозреваемой и снятым её отпечаткам пальцев удалось размотать цепочку до «Де Бирс». Победителей не судят, а награждают – квартирами и машинами, за что отдельное спасибо.

– Вы не хотите проникнуться… А чего стоил ваша последняя встреча с Симоновой? Почти час записи на плёнке оперативной записи можно использовать на озвучивание порнографического фильма! Какой цинизм… Пара сотрудников 7‑го управления МВД и наша группа мёрзнут на морозе у подъезда, а вы развлекаетесь в постели с уголовницей!

– Боюсь, это вы не поняли. Объяснить? В прошлые века принцы женились на принцессах, ещё слишком юных для немедленного исполнения супружеского долга. Брак считался окончательно заключённым, консумированным, лишь когда они совершили половой акт.

– Какое отношение…

– Самое прямое. Для профессиональной преступницы, мошенницы со стажем, переход к сотрудничеству с правоохранителями означает куда больше, чем бракосочетание. Она могла переспать со мной, с любым прокурором, да и гебистом, не отрицайте, ради воровского дела. По меркантильным соображениям. Сожительствовать с ментом из каких‑то романтических или иных личных чувств – западло. Завербовать её удалось лишь благодаря достаточно душевному общению в Смоленске. Отдавшись в Москве не за деньги и не по поручению, она подвела черту – порывает с воровским миром и его законами. То есть консумировала свой союз с нашей и вашей конторой.

Чиновник КГБ смотрел на него со смесью недоверия и презрения. Но что‑то подсказывало: в их организации зреет проблема, которую они пока не в состоянии решить.

– Хотя бы понимаете, что дальнейшие контакты с Симоновой с вашей стороны исключены?

– Естественно. Будут другие задания.

– Вы намекаете, что и там прибегнете к тем же методам?

– В Мяделе, это райцентр Беларуси, бывшая любовница не разоблачённого на тот момент убийцы обронила единственную неосторожную фразу, за которую я уцепился, и мы размотали клубок, приговор к зиме вступил в законную силу. Почему потеряла бдительность? Наши головы лежали на одной подушке. Так что если Родина потребует, я выполню любое задание. Признаюсь – с удовольствием. Так что у вас за дело к нашей тройке?

– Для него столь сомнительных подходов не потребуется. Председатель дам нам срок до 2 января включительно. Если наше собственное расследование не сдвинется с места, будем вынуждены расширить круг поисков, привлекая вас и МВД. Кандидатуры сотрудников, кто будет допущен к тайне, отбираются уже сейчас. Генеральный прокурор рекомендовал вашу тройку… хоть меня гложут обоснованные сомнения.

– Ваше право. Обещаю до 2 января и в последующие дни ничего опрометчивого не совершать. Дать письменное обязательство?

– Просто сдержите обещание. Более не задерживаю. До свиданья.

На коридоре Леонид перевёл дух. Пронесло! Поверил или нет, комитетчик принял байку про «консумацию».

На самом деле всё сложнее, и на контакт с Симоновой не стоит идти ни при каких обстоятельствах по другой причине. Она врала, что сбежала из Смоленска из‑за нарождающихся чувств к объекту задания. Тут Леонид не строил иллюзий. Обвальный разгром на «Кристалле», который они учинили, моментально стал достоянием гласности, к полудню Маргарита осознала: поезд ушёл, пора рвать когти. Либо связалась с заказчиком и получила приказ на срочную эвакуацию. Чувствовала себя в безопасности, уверенная, что замела следы, и её точно не имело смысла ликвидировать, в отличие от толстого ОБХССного лейтенанта. Но как только Леонид переступил порог её квартиры – всё пропало. Она сама и её связи взяты под пристальное наблюдение, заказчик упрётся в необходимость зачистить ведущий к нему след. Просчитала в голове ходы как в шахматной партии и с готовностью устроила секс‑шоу, памятуя про внутреннюю установку Леонида спасать женщин, тем самым укрепила в мужчине стремление её уберечь… Даже согласившись на вербовку, продолжала манипулировать, в том числе используя постель. Он поддался и получил удовольствие, ничего не теряя, кроме жалоб комитетчиков, замёрзших в ожидании, пока отрабатывал саму приятную часть миссии.

Но больше так нельзя. Опытная мошенница слишком поднаторела в обмане, беспринципна абсолютно. Нет ни малейшего шанса, что она откажется от преступной деятельности, откопает трудовую книжку и устроиться на завод ради жизни на одну зарплату. То есть при любой встрече с Леонидом, даже случайной и ни к чему не обязывающей, непременно попытается использовать его в своих интересах.

До банкета оставалось ещё довольно много времени, текущих дел – мизер. Надо понимать, что КГБ зарезервировал тройку Громова на «особо важное задание» до 2 января, их никуда не отправят, и вообще Новый год можно встретить спокойно. Например, с кем‑то поделиться радостью, что в 1970‑м году прокурорский бомж обретёт собственную квартиру в Москве.

Курочкина пришла в восторг от его звонка.

– Лёнечка! Наконец‑то ты позвонил, мой зайчик! – зайчиком и прочими звериными словами его не называла, что‑то новое. – А у меня столько новостей! С бывшим, наконец, развелась. Получила две новые роли в кино. Все вечера заняты очень плотно, прости, спектакли, концерты… Хочешь, устрою пару билетов на 30‑е? Да, чуть не забыла, выхожу замуж!

– Поздравляю. Про билеты – отличная мысль, спасибо, возьму.

После чего набрал межгород, считая, что старшая Осипова не должна ещё вернуться с работы, а младшей с учёбы – самое время. После второго Смоленска звонил Леночке лишь раз и тоже кратко, сам не понимал зачем и что он хочет от бедной девочки. Сейчас предложение звучало вполне конкретно:

– Можешь приехать 30‑го в Москву? Мне обещали пару билетов на классный новогодний спектакль.

Ответом был вопль восторга.

– Лёня! А можно – я останусь и проведу с тобой Новый год?

К этому он не был вполне готов. Хотя очередной временный сосед по общаге съезжает к родным, комната свободна.

– … Пойми, со студентами не могу. Сам знаешь, почему. А сидеть за столом вдвоём с мамой и слушать её бесконечные ахи‑охи про «испорченную негодяями»? Она очень меня любит, но не понимает ничуть. Лёня! Одна такая встреча ничего не значит, не накладывает никаких обязательств. Но мы живём в разных городах. Просто посидеть и попить кофе 15 минут не выйдет. Я хочу тебя видеть и отбрасываю условности. Потом сам решишь, хочешь ли меня видеть в другой раз.

Даже так… Но почему бы и не… да?

– Приезжай!

Осталось договориться о времени и месте встречи.