Текст книги "Отдел по борьбе с милицией. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Анатолий Матвиенко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 35 страниц)

– Это пока. Если выйдем и снова зайдём, у него включится рефлекс охраны территории, и он порвёт меня на британский флаг, забыв, что недавно с ним миловались. Сейчас покажете нам, что внутри дома, я ещё ему дам кусок из наших ссобоек, только выйду один. Завтра с утра ещё подкормлю. Тогда, быть может, с ним и подружимся. Развязан?

– Нет.

– Хорошо, мне проще. Развязанные кобели чувствуют себя вожаками стаи, более самоуверенные, заносчивые и агрессивные. Правда, смотря какая порода и какой экземпляр, – он поднялся с корточек. – Пошли, что ли, в дом.

Рекс увязался за ними, к ужасу Айварса заскочил внутрь, обнюхивая людей и обстановку, но больше не лаял и не рычал.

– Родительская хата, – пояснил хозяин. – Папа и мама умерли, продать рука не поднимается, а жена и слышать не хочет переезжать сюда из квартиры. Фактически – летняя дача. Но уже 16 ноября, дубак, дочек сюда не повезу. Отопление печное. Справитесь?

– В деревне вырос, – похвастался Леонид, один из военных тоже кивнул.

– Хорошо. Электричество есть. Вода в колодце ещё не замёрзла. Жаль – без телефона. Но автомат в полусотне метров по улице. Всегда меня набирайте – на службу или домой. Мазин не только у меня, у многих в печёнках сидит. Сигнализировали. Но если он диссидентов укроет или в Израиль соберётся, тогда вступит в игру наша организация. Придушит как мышку в мышеловке. А так… – Вениамин развёл руками, и настолько беспомощным вышел этот жест в исполнении офицера «всемогущего» КГБ… – Партия – наш рулевой. Партийная организация управления подчинена обкому. Пусть формально подчинена, но каждому из нас Мазин запросто нагадит по партийной линии.

Он попрощался и оставил командировочных осваиваться в холодном доме, выпустив овчарку во двор.

– Так, гвардия. В Москве толком не познакомились, – начал Громов и представился, затем указал на ближайших сподвижников. – В синем углу ринга сидит синий от холода следователь Айварс Ловкнис из Риги. Моя правая рука во всём, что касается сбора доказательств с соблюдением формальностей. Считает себя европейцем, в отличие от нас – азиатов, и обладает истинно европейским чувством юмора, нам не всегда понятным. Если что‑то отмочит, не спешите в него стрелять. Может – просто пошутил.

Аттестация Айварса тоже была шуточной, но тот обиженно пробурчал нечто неразборчивое. Остряки любят подкалывать кого угодно, а сами крайне не любят становиться объектом подначек.

– Леонид Воронов, моя правая рука. Да, тоже правая, на анатомию плевать. Помощник прокурора, в недавнем прошлом – неплохой опер уголовного розыска. Сейчас, когда мы лишились поддержки ГУУР МВД, фактически вся негласная деятельность ложится на него. За полгода в его активе два задержания с применением табельного оружия – коррумпированный украинский милиционер и сексуальный маньяк в Смоленске.

– Звучит как представление к классному чину советника юстиции третьего класса, – незамедлительно воспользовался случаем Леонид.

– К сожалению, в штатном расписании Прокуратуры СССР нет должности «старший оперуполномоченный прокурорского надзора», иначе ты был бы первым кандидатом на этот сверхъестественный пост. Майор Терещенко, представьте свою команду.

ГРУшники, приехавшие в Тверь, выросли из самых низов – из разведрот сухопутных частей. По телосложению отбирались как способные в одиночку снять часового или притащить «языка» с той стороны через линию фронта. Леонид вспомнил рыхлого и некрупного Резуна, прославившего себя под псевдонимом Виктора Суворова, разоблачителя Сталина, Жукова и прочих деятелей великой и мрачной эпохи, он бы потерялся на фоне этих молодцев. Заодно поставил зарубку на память: как‑то сообщить в ГРУ о ненадёжности Резуна, но, не дай Бог, не получить клеймо пророка.

Громов распределил обязанности по приведению стылого жилья в эксплуатационное состояние и довёл Айварса едва не до слёз распоряжением взять вёдра и сгонять за водой к колодцу. Латыш, избранный сегодня «любимой женой» для шуток, аж взвыл:

– Там же собак‑ка! Вон, пусть Лёня с ней дог‑говаривается.

– Собаки – не люди, особенно – не прокурорские следователи. С ними всегда можно договориться по‑человечески, – ухмыльнулся Леонид. – У кого на закуску припасена колбаса? Грамм 50−100 хватит.

Один из разведчиков развязал вещмешок и отломил шмат от кольца «краковской». Вооружённый неотразимым аргументом, Лёня шагнул за порог.

Айварс зря пугался. Человека, вышедшего из дома, пёс воспринял совсем не так, как только что проникнувшего на святую охраняемую территорию. Говорят, оперативная память собаки охватывает только 15 последних секунд, но то, что для них важно, помнят долго. А жратва – это весьма важно, тем более у гостя из кармана тянуло «краковской». Рекс подбежал, виляя хвостом, и ткнулся мордой в карман.

Леонид догадался, что истинными хозяевами собаки были умершие родители Вениамина, тот привозил еду, но и только. Пёс оголодал, если так можно выразиться, духовно, испытывал острый недостаток от общения с человеком. Немецкие овчарки – существа преданные, но лишь до разумного предела. Потеряв хозяина, через какое‑то время примут нового, если тот впускает собаку в свою жизнь, а не только кидает кость.

За кусочки колбасы Рекс чрезвычайно охотно выполнил базовые команды – «сидеть», «лежать», «рядом». Позволил прицепить к ошейнику найденный во дворе двухметровый кусок цепи. Взяв его на цепь, Леонид снова вошёл в дом, где строго сказал собаке:

– Видишь этих людей? Никого не трогать! Кроме того, маленького‑пухлого. Он вкусный.

И указал на Айварса.

– Всё, собака на цепи, – констатировал Громов. – Терещенко, Ловкнис, действуйте. Воронов, пройдись вокруг, разведай территорию. Где тот телефон‑автомат. Продовольственный магазин, здесь будем питаться сами. Даже КГБ рекомендует воздерживаться от гостиницы и прочих общественных мест, контролируемых областной милицией. Как только мы насторожим местных, возможны провокации.

– Вот, ему гулять, мне вёдра носить… – проворчал Айварс и в ужасе отпрянул, когда Леонид протянул ему цепь.

– Не вопрос. Бери собаку, меняемся. Я за вёдрами.

Само собой, к колодцу ускакал латыш. Он же загнал «волгу» внутрь двора, передком к добротно сваренной эстакаде. Вряд ли тут промышляли автосервисом. Скорее всего, отец Вениамина тоже предпочитал самолично вздёрнуть на эстакаде железного коня, проинспектировать днище и прошприцевать шкворни. Айварс даже в командировки возил чёрный комбинезон для возни с «ласточкой».

А Леонид шёл по улице, намотав конец цепи на руку. Она была тонкой, может, чуть солиднее тех, что в 1960‑е годы удерживали грушу, висевшую у сливного бачка под потолком. Здравая идея, что бачок, закреплённый прямо на унитазе, куда технологичнее и удобнее, ещё только‑только начинала брать верх в головах советских унитазостроителей. Пёс даже не пытался испытывать крепость цепи и руки человека. Он, скорее всего, очень давно не выпускался за ограду, поэтому с щенячьим любопытством обнюхивал всё, встреченное на пути, хоть, по явным признакам, совсем не молодой. Всё «важное» – метил. В холодное ноябрьское воскресенье прохожих было чрезвычайно мало, Рекс угрожающе рычал, шерсть на загривке ходила волнами. Не кидался, но давал понять: человек с цепью в руках находится под надёжной защитой.

Они довольно быстро нашли телефон‑автомат, Леонид проверил – гудок в трубке есть, далее обнаружился гастроном, куда зашёл и прикупил 100 грамм «любительской» колбасы, в качестве альтернативы на прилавке имелась только кровяная.

На город опускались сумерки, здесь, среди частного сектора, улицы не могли похвастаться частым освещением. Тем не менее, Леонид не отказал себе в удовольствии спуститься к Волге.

Конечно, это ещё не та огромная река, что у Астрахани. Но куда более полноводная, чем Волга у Твери следующего тысячелетия, когда реки Европейской части России обмелеют. На берегу, убедившись, что вокруг никого нет, рискнул спустить Рекса с цепи.

Пёс, столь же увлечённо нюхавший карман с «любительской», как до этого с «краковской», был готов продолжать праздник живота бесконечно, до разрыва желудка. Естественно, далеко не отбегал. Леонид подобрал палку, продемонстрировал Рексу и швырнул как можно дальше, крикнув «апорт». Собакевич моментально принёс её и не бросил к ногам человека, а сел прямо перед ним, чуть удерживая палку в зубах, чтоб можно было легко её забрать, и был награждён куском колбасы.

Команды «ждать» и «ко мне» тоже сработали. Прежние владельцы накрепко вколотили в мохнатую голову программу общего послушания. Но водили ли его на «кусачки»? Какого‑нибудь бомжа, на котором проверить команду «фас», на берегу не наблюдалось, да Леонид не был столь кровожаден для подобных экспериментов. Поэтому подозвал собаку, пристегнул цепь и отправился к их временному жилищу, где разведчики уже протопили печь и навели относительную чистоту. Несмотря на страдания Айварса и молчаливый укор Громова, Леонид заявил, что Рекс будет ночевать около его кровати, благодаря чему получил отдельную маленькую комнату. Когда отходили ко сну, рекомендовал прибалту воздержаться от ночных походов в отхожее место во дворе: во‑первых, собака первой его встретит, когда вернётся в дом, во‑вторых…

– Вдруг наступишь в темноте на Рекса? Я ходил на разведку местности, больничка не близко.

Тот что‑то пробормотал угрожающим тоном, но по‑латышски, чтоб Леонид не понял.

Глава 7

7.

Ночь закончилось без происшествий. Пёс, видимо, принял Айварса за движимое имущество нового хозяина и больше не угрожал латышу съедением, заметно расстроился, когда люди уехали, выкатив машины наружу, а его оставили. К 9.00 троица Громова поднялась в прокуратуру области на улице Володарского, военные остались в УАЗе, терпение – одно из профессиональных качеств разведчика.

Пожав руку прокурору области Валентину Гавриловичу Сухорукову, благообразному дедунчику совсем не грозного вида, Громов представил своих и предъявил приказ Генерального о всесторонней проверке законности расследования уголовных дел следователями прокуратуры Калининской области и районных прокуратур. Сухоруков предложил всем рассесться вокруг стола, велел секретарше принести кофе каждому, после чего начал исповедь.

– Мне 8 месяцев до пенсии, и, честно говоря, дни считаю. Был в Москве – рассказывал заместителю Генерального о нетерпимой обстановке в области. Каюсь, только устно. Возможно, надо было официальным письмом.

– Секундочку, – перебил Громов. – Официальное письмо вызвало бы обычную бюрократическую процедуру. Возможно, информировали бы ЦК КПСС, Мазина выдернули и вставили пистон, но не сняли, и он вернулся бы в Калинин выразить вам искреннюю благодарность. Сейчас мы вольны в выборе ходов. Что же касается вашего сигнала, сочтём, что он зафиксирован. Обвинения в халатности и подпевании Мазину вы не получите. Так что можете спокойно считать остаток до пенсии. Если, конечно, мы вдруг не обнаружим нечто совершенно нетерпимое.

– Какое там… На беззакония у нас монополия Мазина и Рогача. Одни только лозунги: «Партия – авангард советского общества на пути к коммунизма». Если партия – это и есть Мазин, мы явно идём не в ту сторону. Можете передать мои слова в КГБ, там к нему отношение соответствующее.

– Про укрывательство преступлений сынков этой парочки мы наслышаны, – продолжил Громов. – Но не может быть, чтоб областной самодержец ограничился исключительно отмазкой отпрысков. Можете с ходу назвать один‑два примера его непосредственного вмешательства в расследование?

– Да сколько угодно! Ничего не стесняется. Звонит и прямо приказывает: Соломонова не тронь. Это заведующий Облпищеторгом, через него снабжается обкомовский стол заказов – для ответственных партийных и советских работников Калинина, я тоже прикреплён. Но, главное, через Соломонова идут дефициты прямо на стол Мазина. А тут ОБХСС области накрыло схему: в магазины поступал рыбный левак, часть выручки не пробивали, а распределяли между собой. Соломонов получал процент с каждой сделки, общая сумма превысила 12 тысяч рублей. Опера его прижали, все сообщники подтвердили на очных ставках, что давали деньги, дома обнаружили 30 с чем‑то тысяч, никак столько из зарплаты не отложить. Тот признал вину, знаете же любимый милицейский уговор: признайся, и тебе ничего не будет. Признался и угодил в КПЗ. Закрывал его как подозреваемого наш старший следователь областной прокуратуры Смирнов.

– Тот, что написал заявление о переводе? – уточнил Громов.

– Я не знал… Плохо, что за моей спиной, но я его понимаю. Мазин позвонил Смирнову, наорал и приказал немедленно отпустить Соломонова. Тот догадался сказать: конечно‑конечно, только сажал я его с ведома Сухорукова, лишь по его приказу выпущу. Бегом ко мне, едва успели присоединить магнитофон к телефону, секретарша: товарищ Мазин звонит, соединять? Конечно! Наорал, пригрозил исключением из партии и меня, и Смирнова, мы записали… Об этой записи я как раз рассказывал в Москве, но уж сколько недель прошло, и тишина.

– Не тишина. Приехали мы, – возразил Громов. – Запись сохранилась? И что с Соломоновым?

– Запись – конечно. У Смирнова есть копия. А обвинение по Соломонову выделили в отдельное производство, дело прекращено за недоказанностью, 30 тысяч рублей, изъятые при обыске, возвращены, арест с имущества снят.

– Разрешите? – вмешался Айварс. – Я бы ознакомился с делом и принял к производству. Если доказательства столь хор‑роши, можем отменять постановление о прекращении дела, Сергей Михайлович вправе. Я – комсомолец, меня из партии не исключат. Подпишу постановление на арест без страха.

– И вот тогда ваш Мазин сорвётся с цепи, а с нами шутить опасно, – зловеще ухмыльнулся Громов. – Каждое его действие фиксируем. Если соберём доказательства всему, вами сказанному, там и заранее не обещанное укрывательство тяжкого преступления, и злоупотребление служебным положением. Но, уважаемый Валентин Гаврилович, за последние полгода есть ещё подобные вопиющие факты? Если не в области, то в районах?

– А как же… В прокуратуре Заволжского района следователь прижал некого Зайцева, начальника отдела из Облпищепрома. Той организации принадлежит заводик по производству и розливу плодово‑ягодных вин. Колхозы области хронически недовыполняют плановое задание по поставкам заводику яблок третьего сорта для производства «Яблочного крепкого», в народе – бормотухи. Председателям просто невыгодно отдавать яблоки по бросовой цене, им проще выставить продавцов на рынки и продать в 5–7 раз дороже. И вот Зайцев договорился с председателем колхоза «Большевик», ветераном труда и войны, на мошенническую сделку. Облпищепром выделяет наличные деньги на закуп яблок у населения. Колхоз отпускает 35 тонн яблок без накладных, они едут на завод, а наличные расписываются на мёртвых душ и делятся пополам. Схема наглая и примитивная, слишком много народа вовлечено. Но, видно, председатель хотел заработать себе премию к пенсии. Не исключаю, договорился с Мазиным. ОБХССники, не предупреждённые, что трогать Зайцева и сообщников нельзя, раскрутили всю их шайку. Следователю подали их всех на блюдечке с голубой каёмочкой, с проколами допросов, очными ставками, признаниями, изъятыми документами о фальшивой скупке у населения. Итог: Зайцев на подписке о невыезде, председатель слёг в больницу с инфарктом и умер. И тут на район обрушивается Мазин: уморили достойного человека, негодяи, и так далее. Дело прекращено. Кстати, лежит у нас, я истребовал из района на проверку. Там, конечно, никто телефонные разговоры не записывал…

– Пока достаточно, – остановил его Громов. – Знакомимся с обоими делами, если всё именно так, я отменяю постановления о прекращении. На всякий случай приготовьте мне служебную записку, предельно краткую: прошу ознакомиться с материалами уголовных дел с такими‑то номерами в связи с незаконным вмешательством должностных лиц, фамилию не называйте, в принятие процессуальных решений.

Прокурор кивнул, тут первый раз встрял Леонид.

– Валентин Гаврилович, в обкоме наверняка знают о вашем намерении уйти в отставку, лишь только придёт срок. Кто преемник?

– Гриша Садовский, мой зам. Парень неплохой, грамотный. Но одно беспокоит – его кандидатуру поддерживает обком.

– То есть казачок‑то засланный… Не хочу пугать, Валентин Гаврилович, но когда мы начинаем крушить, противодействие бывает очень сильное. Видели справку о расстреле милиционеров в Украине? Не хочу хвастаться, стрелять по людям никакой радости не приносит. Но только за последние месяцы у меня два задержания с применением табельного, первый умер в больнице, второй даёт показания. Я к тому, что стукач в наших рядах будет опаснее пистолета. А вам, не исключаю, желательно лечь на больничный.

– Молодой человек прав, – кивнул Громов. – Ближайшие дни будут опасными. И мы тщательно обходим стороной руководство УВД. Генерал Рогач – наша основная цель, мы из управления по надзору за деятельностью органов внутренних дел. Но за Рогача возьмёмся, лишь взяв на поводок Мазина, в дуэте они наверняка намного сильнее, чем поодиночке. Вас я попрошу подготовить все уголовные дела и отказные материалы, где так или иначе фигурируют сынки этих начальников, но расследование хода не получило. И что там об исчезновении гражданки Осиповой?

– Не слышал о такой. Несмотря на годы – память у меня дай Бог каждому.

– Верю, Валентин Гаврилович. Значит, заявление о пропаже маринуется в уголовном розыске Центрального РОВД. Если дело и возбуждено прокуратурой района, до вас не докатились слухи.

– Проверим сегодня, – пообещал областной прокурор. – Районная прокуратура рядом, райотдел тоже не далеко, на правобережье Волги. Кстати… В ноябре у нас тускло, а вот летом – места красивейшие. Охота, рыбалка.

– До лета ждать не будем, – отрезал Громов. – Айварс! Изучай два прекращённых уголовных дела. Леонид! На тебе все отказные по юным негодяям, потом наведёшь справки о движении по факту пропажи Осиповой. Если нужно будет срочно доставить на допрос Соломонова, Зайцева или ещё кого, привлекай наших добрых молодцев, ни в коем случае не местную милицию. Я свяжусь с Москвой. Валентин Гаврилович! Ещё хотел бы поговорить с вашим Смирновым. А после – со следователем, что вёл яблочное дело.

Пока что процент желающих подгадить банде Мазина‑Рогача из числа встреченных в Калинине… примерно все, прикинул Леонид. Но ещё не пришлось столкнуться с представителями «той стороны», и о чём‑то судить рано.

В кабинет без стука вошёл моложавый тип в форме младшего советника юстиции, Сухоруков представил своего зама, и все разговоры стихли. Прокурор объяснил, что прибыла группа из Москвы проверять законность и обоснованность отказов в возбуждении уголовного дела органами дознания, а также следователями РОВД, УВД и прокуратуры. Подобные проверки – не редкость и относятся к категории «неизбежная неприятность», потому что каждый проверяющий обязан что‑то накопать, иначе «не проявил бдительность», стандартный финиш: резолюция в духе «строго указать прокурору области на необходимость укрепления надзора за законностью в работе с отказными материалами», то есть просто похлопывание по плечу вышестоящего по нижесидящему. В худшем случае – нестрогий выговор, который снимут к моменту присвоения очередного классного чина. Спустя полчаса Леонид уже восседал в гордом одиночестве в кабинете съехавшего в отпуск помпрокурора, листая отказники, которые лежали в прокуратуре Центрального района на проверке, и бедолага‑прокурор не знал, что с ними делать: надо отменять постановления об отказе, но боязно – раздастся начальственный рык из обкома.

Несколько материалов были пустяшные. Заявления, поступившие в уголовный розыск, свидетельствовали о преступлениях, но далеко не тяжких, «принятыми мерами розыска установить лицо, совершившее указанные действия, не представилось возможным», ущерб ничтожен, общественная опасность отсутствует, отказать в возбуждении уголовного дела за отсутствием в деянии состава преступления. Леонид сам таких состряпал больше десятка, укрывая малозначительные правонарушения, раскрывать которые не хотелось, как не хотелось и портить статистику района.

А другие были очень даже. В двух случаях явное злостное хулиганство преподносилось как причинение лёгких телесных повреждений (побоев), стороны типа помирились, а поскольку данный состав относится к делам частного обвинения, которые возбуждаются исключительно по требованию пострадавшего, и такого требования больше нет, отказать.

– Ничего себе «лёгкие телесные повреждения» – оскольчатый перелом челюсти и черепно‑мозговая травма, человек месяц в больнице провёл! – сказал Леонид вслух, хоть никто его не слышал.

Что любопытно, ни сыщики, ни следователи не скрывали улик, свидетельствовавших о причастности к бесчинствам младших Мазина и Рогача, но выносили постановления об отказе в возбуждении уголовного дела в полном противоречии с собранными материалами. Возможно, трусили проявить характер, но надеялись, что папочки отказных попадут на глаза человеку со стальными яйцами, кто не побоится начать полноценное расследование. Стальными гениталиями Леонид не мог похвастаться, но когда за спиной Прокуратура СССР, а Генеральному прокурору глубоко насрать на первого секретаря какого‑то некрупного обкома, можно действовать смелее. Тем более он, как и Айварс, тоже комсомолец, состоящий на временном учёте в первичной организации Прокуратуры СССР, наряду с молодыми секретаршами. Чиновники там практически сплошь партийные.

Особенно гадливо было листать отказные по заявлениям об изнасиловании, там непременно присутствовало второе заявление девушки: простите, погорячилась, всё было по согласию, просто обещал жениться и не женился, вот я и расстроилась. Ежу понятно, на девиц, над которыми поглумились «золотые мальчики», хорошенько надавили. Или на самих, или на родителей. Вот, одна – студентка Калининского пединститута, вторая – из мединститута. Девочки, хотите доучиться? Или вылететь с ближайшей сессии? Вашим преподавателям очень не хочется неприятностей по партийной линии.

После обеда поспели отказные из Заволжского и Пролетарского района. Большинство вряд ли имело хоть какое‑то отношение к «золотой молодёжи», но пара штук – вполне.

Всего в области более десятка районных и межрайонных прокуратур, но Леонид прикинул, что найденного более чем достаточно для общей картины. Всё очевидно. Генерал – первая линия обороны, он примерно раз в квартал гасил очередной скандал чисто ментовскими средствами. Если его возможностей не хватало, а что там применялось – угрозы, подкуп, физическое насилие, по бумагам всё равно не видно, то включался второй эшелон – Мазин. Против лома нет приёма. Надо проверить, у Рогача наверняка найдутся и иные грехи, кроме покрывания шалостей отпрыска. Но потом.

Леонид набросал справку со своими выводами, приложил список отказных материалов, по которым необходимо отменить постановления об отказе в возбуждении уголовного дела и начать всестороннее расследование. Вроде бы достаточно на сегодня… Нет, кое‑что можно сделать. Леонид взял список милиционеров, попросившихся на перевод, затем телефонный справочник и набрал старшего оперуполномоченного из городского розыска Ершова.

– Константин Сергеевич? Леонид Воронов из Москвы, провожу проверку по сигналам из Калинина. Видел ваш рапорт на перевод. Хотел побеседовать с вами, пока – неофициально. Да, сегодня вечером подходит. Набережная Степана Разина? Плохо знаю город, но найду. До встречи.

Вышел в коридор, разминая организм, несколько затёкший от долгого сидения за папочками, и наткнулся на торжествующего Айварса.

– Всё чтением развлекаешься? А я уже оформил задержание обоим по статье 122 УПК РСФСР – Соломонову и Зайцеву. Потом обвинение предъявил, Громов поставил санкцию на арест, местные боятся, – следователь благодушно усмехнулся. – Оба подтверждают признание, но упрашивают: дайте сделать один звонок… Понят‑тно кому. Терещенко повёз их в следственный изолятор. Скоро начнёт‑тся…

– Все люди Терещенко с ним? У меня вечером встреча с ментом, сыгравшим непонятную роль в укрывании изнасилований. Вроде он, по первому впечатлению, правильный мент, но хрен его знает. Мне нужен хотя бы один разведчик в прикрытие.

– Рекса возьми, – мстительно парировал Айварс. – А лучше спроси Громова. Он вояк‑ками командует.

Сергей Михайлович вообще со скепсисом отнёсся к идее разделиться. Сведения об аресте парочки дельцов, крышуемых из обкома, уже докатились или вот‑вот докатятся до первого секретаря, славящегося взрывным характером. Если он начнёт действовать завтра, то охолонёт и рассчитает ходы. А вот прямо сегодня может натворить глупости, почувствовав угрозу всевластию. Конечно, всякие проверки, в том числе по линии ЦК и Комитета партийного контроля, он пережил неоднократно, привыкнув отделаться малой кровью, скорее всего – не своей. Но вот такой крутой поворот, сразу с арестами его подопечных, в новинку.

Решили всё же действовать. Как только вернулись разведчики, вся команда на обеих машинах вернулась в дом, где Айварс ещё раз посоветовал забрать собаку, на этот раз – с просительными интонациями.

– Он же нам жизни не д‑даст…

Двое военных остались с ним и с Громовым, Леонид на УАЗе с Терещенко, его напарником и Рексом выехали к набережной Степана Разина, поспев в назначенное время – к семи вечера.

– Странное место, – поделился сомнениями майор. – Вроде как летнее кафе, должно быть закрыто. А внутри горит свет. Я пойду с вами. Сёмочкин, остаёшься в машине и гляди в оба. Рация только на приём. Если нас ждут недобрые люди, действуй по ситуации.

Если Леонид был одет вполне цивильно, пистолет в подмышечной кобуре вообще не был заметен под осенним пальто, то Терещенко больше напоминал рыбака‑любителя, экипировавшегося в армейское, украденное прапорщиком с вещевого склада. Под курткой стволом вниз висел АКМС – снятый с предохранителя, но без патрона в патроннике. «Стечкин» на боевом взводе. Словом, майор шёл на войну.

Дверь была не заперта. Внутри горела единственная тусклая лампочка, воздух чуть согрел электрический отопитель, слишком маломощный для такого помещения. Главное же, там находился не один человек, а трое, что настораживало. Рекс зарычал и натянул цепь.

– Кто из вас Ершов? – без околичностей спросил Леонид.

Терещенко стоял чуть сзади, сунув руку под куртку.

– Я – майор Ершов. А вы кто? Предъявите документы.

Вышедший вперёд мужчина лет 35–40 был невысок и выглядел каким‑то уставшим, зачморённым. Тусклый свет подчёркивал мешки под глазами, и вряд ли они свидетельствовали о пристрастии к водке. Скорее – почки не в порядке.

– Помощник прокурора управления по надзору за деятельностью органов внутренних дел Прокуратуры СССР Воронов Леонид Александрович, – он достал и открыл корочки, не махнул ими в воздухе, а дал прочитать Ершову, тот смотрел с безопасного расстояния, не смея приближаться к собаке. – Прошу предъявить и ваше удостоверение.

– Прокуратура⁈ Надо же. Думал – вы из инспекции МВД по личному составу.

Сыщик раскрыл своё удостоверение.

– Я ничего подобного не говорил. Просто по линии партийных органов, прокуратуры и КГБ в Москву пришли сигналы о неблагополучном положении с законностью в Калинине и области. По линии МВД – ни одного. Но рапорты на перевод свидетельствуют о проблемах.

– Ещё каких! – кивнул Ершов. – Я до сих пор не получил жилья, за столько лет. Обретаюсь с женой и ребёнком в общежитии. Мне съехать проще – нечего терять. А парни уже получили квартиры. Иначе тоже бы просились хоть к чёрту на рога.

– За что вас сдвигали назад в очереди?

– За неуступчивость, – пожал плечами опер. – Как что не по нраву начальству в УВД, мне – выговорешник. С такими темпами получу свой угол только лет через 200 службы.

– Понимаю. Я тоже служил в розыске до перехода в прокуратуру. Насмотрелся. Терещенко! Это свои, – Ершову объяснил. – Наш главный по безопасности. Во время рейдов по областям чего только не случалось. На территории Украины расстреляли наш автобус. Поэтому без силового прикрытия не выдвигаемся.

Сели за столик, перезнакомились, закурили. Появилась бутылка водки.

– Спасибо, парни, но мы на задании. Тем более на территории, контролируемой нашими недоброжелателями, – отказался Леонид. – Прошу понять и простить.

– Всё понимаем, – кивнул Ершов. – И ваши предосторожности тоже. В УВД поднялся шухер, когда к концу дня пришла новость о заключении под стражу двух корешков Мазина. Генерал вызвал начальника ОБХСС, рёв стоял такой, что в коридоре у приёмной было слышно. Тот потом вышел мокрый, будто в костюме в бане сидел. Пацаны рассказывали: Рогач решил, что Соломонова и Зайцева взяли по инициативе ОБХСС, и поимел их начальника по полной.

– Он – вообще зверь?

– Да не сказать бы, – ответил Максим, опер из Заволжского РОВД, длинный, нескладный и немного сутулый. – В принципе, нормальный мужик, начинал как мы – из розыска, прошёл все ступени до генеральских лампасов. Но у него есть уязвимое место – сын Антон. Шалопай, каких Калинин ещё не видывал. Но Рогач женат второй раз, в первом браке детей не было, в этом – единственный, и больше не будет, жена больна. Антон ходил в лучшую школу города – №1, с ним в одном классе учился Шурик Мазин. Сначала спорили – кто из них главнее, потом стали не разлей вода. Родители занимали тогда должности на ступеньку ниже, но кто попрёт против первого секретаря райкома и начальника РОВД того же Центрального района, хотя бы против их деток? Дальнейшее понятно. Шурик был ещё тот обормот. Когда попались первый раз – на краже из винного отдела, папаши взялись выручать.

– Им что, на бормотуху карманных денег не хватало? – уточнил Леонид.

– Какое там… – ответил Ершов. – Романтика, удаль, острые ощущения. Их, насколько я знаю, выпороли обоих. Но жопы зажили, а понимание, что папы отмажут, осталось. И понеслось.

Поразительно, но основные «подвиги» парочки с примкнувшими к ним недоносками были на слуху у всего города, и ни один эпизод не дошёл до суда, заглохнув отказным материалом или прекращённым уголовным делом. Зато относительно честный Рогач был теперь повязан с Мазиным, а тот изначально не видел берегов. Поэтому злой звонок из обкома, когда Мазину доложили об аресте его подопечных, и вызвал бурю в генеральском кабинете. Рогач знает, что если Мазин повалится, то над ним тоже сгущаются тучи.

– Но теперь генерал знает, что виноваты мы – московские пришельцы. Начнёт вычислять – где мы остановились, брать нашу квартиру штурмом?

Леонид специально ввернул про «квартиру», не упомянув частный дом. Лишнее распространение информации до добра не доводит.