Текст книги "Авдей. Дитя хаоса (СИ)"

Автор книги: Анастасия Понамарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 33 страниц)

Глава 21. Пробуждение

Я открыла глаза.

Белый потолок. Белые стены. Мягкий свет. Пахло чем-то незнакомым – не больницей, не домом, не кораблём. Чистым. Холодным. Чужим.

Я лежала на койке. Руки свободны. Никаких ремней. Никаких ошейников. Тишина. Глубокая, плотная, как вата.

И первое, что я почувствовала, – не облегчение. Не страх. Пустоту.

Мама. Папа.

Я вспомнила. Всё. Сразу. Экран. Их лица. Их закрытые глаза. Красная надпись. К-44.

Грудь сжалась. Горло перехватило. Я попыталась вдохнуть – и не смогла. Воздух не входил. Как будто кто-то сжал меня изнутри. Как будто там, где было сердце, осталась только дыра. Пустая. Холодная. Огромная.

Я сжала одеяло. Пальцы впились в ткань. Слёзы – горячие, мокрые – потекли по щекам. Я не вытирала их. Я не могла пошевелиться. Я просто лежала. И плакала. Тихо. Беззвучно. Как будто если я буду плакать громко, это станет правдой. Настоящей. Окончательной.

Они мертвы.

Мама мертва. Папа мёртв.

Я больше никогда их не увижу. Никогда не услышу мамин смех. Никогда не почувствую папину руку на своей голове. Никогда.

Я отвернулась к стене. Подтянула колени к груди. Обхватила их руками. И замерла. Просто лежала. Смотрела в белую стену. И плакала.

–

Дверь открылась. Шаги. Мягкие. Чужие.

Я не повернулась. Не ответила. Просто лежала. Смотрела в стену.

Женщина заговорила. Губы двигались не так, как у людей. Слова – короткие, щелкающие, с шипением на концах. Я видела это. Слышала это. И всё равно знала, что она сказала.

– Очнулась. Хорошо. Ты пролежала без сознания почти двое суток.

Это не было похоже на то, как звучит речь, когда её учишь. Это было похоже на то, как звучит своя речь. Когда не думаешь. Когда просто знаешь. Я не вслушивалась. Я не переводила в голове. Я просто знала. Как знала мамин голос до того, как видела её.

И это было неправильно. Я видела – губы другие. Язык другой. Слова другие. Я должна была не знать их. Не мочь. Не уметь.

Но знала.

Женщина продолжала говорить. Я смотрела на её губы – тонкие, с синеватым отливом – и слышала смысл. Раньше смысл и звук были разными вещами. Звук – в ушах. Смысл – в голове. Между ними была работа. Усилие. Учёба. Так было с английским в школе. Так было всегда.

А теперь – не было. Смысл приходил вместе со звуком. Сразу.

Я не задумалась. Ни на корабле. Ни в Колонии. Ни здесь. Просто знала – и всё. Как знала, что небо синее. Что вода мокрая.

А сейчас – задумалась.

Я села на койке. Резко. Голова закружилась. Но я села.

Женщина что-то сказала ещё. Я не слушала. Я смотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Кожа была бледной. Обычной. Моей. Но что-то внутри – не моё. Чужое.

Почему я их знаю?

Не «понимаю». Знаю. Как своё имя. Как свою руку. Как свою боль.

Мама бы объяснила. Мама бы сказала: «Не бойся, Айвушка. Всё хорошо».

Но мамы не было.

И это – тоже – было правдой. Окончательной. Настоящей.

Я легла обратно. Свернулась калачиком. Закрыла глаза.

Вопрос остался. Внутри. Тихий. Настойчивый.

Раньше я не спрашивала. А теперь – спросила.

–

Я не ела.

Нира приносила еду. Ставила на тумбочку. Уходила. Я не притрагивалась. Еда остывала. Потом её уносили. Приносили новую. Я снова не трогала.

Я не вставала. Не ходила. Не смотрела в окно. Я лежала. Свернувшись. Смотрела в стену. И плакала. Иногда тихо. Иногда – беззвучно, так, что тряслось всё тело. Иногда – просто лежала. Без слёз. Пустая. Как будто внутри всё выгорело.

Я не хотела есть. Не хотела пить. Не хотела дышать. Я хотела исчезнуть. Как они.

Нира приходила. Проверяла показатели. Что-то говорила. Я не отвечала. Она не давила. Но однажды – на третий день – она сказала:

– Ты не ешь. Ты не пьёшь. Ты не встаёшь. Если так продолжится, я буду вынуждена поставить капельницу. Это твоё право – не есть. Но я не могу позволить тебе умереть.

Я не ответила. Но что-то внутри – где-то далеко, под слоем пустоты – дрогнуло.

Умереть. Я хотела умереть. Правда? Я не знала. Я просто хотела, чтобы это закончилось.

Я не умерла. Но и не жила.

–

На пятый день дверь открылась, и вошёл он.

Я не повернулась. Лежала. Смотрела в стену. Я не хотела его видеть. Я не хотела видеть никого.

Но я почувствовала его. Раньше, чем увидела. Раньше, чем услышала. Как будто что-то тёплое коснулось меня изнутри. Осторожно. Не больно. Но странно. Чужое. И в то же время – знакомое. Как тогда, на Площади. Когда я лежала среди осколков. И он стоял надо мной.

Я не повернулась. Но я знала – он здесь. Стоит. Смотрит. Молчит.

Он не подошёл сразу. Он стоял. Долго. Я чувствовала его присутствие. Не глазами. Кожей. Внутри. Как давление. Как холод. Как внимание.

Потом – шаги. Не слышные. Не громкие. Но я чувствовала их. Каждый шаг. Как будто он не шёл – скользил. Плавно. Бесшумно.

Он сел на стул у моей койки. Я услышала, как скрипнуло дерево. Чуть-чуть. Едва. Потом – тишина. И его дыхание. Ровное. Спокойное.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – сказал он.

Я вздрогнула. Внутри что-то вспыхнуло. Ярость. Горячая. Белая.

– Нет, – прошептала я. Голос сорвался. – Не знаете.

– Знаю, – сказал он.

И я почувствовала. Что-то. Как будто ниточка. Тонкая. Тёплая. Протянулась между нами. От него – ко мне. И я не могла её разорвать. Не потому что не хотела. Потому что не могла. Она была не в воздухе. Она была внутри. Во мне.

Он чувствовал меня. Я знала это. Как знала, что он здесь. Как знала, что он смотрит. Он чувствовал мою боль. Мою ярость. Мою пустоту. Всю. Сразу.

Я повернулась. Посмотрела на него.

Я видела миртов раньше. Тайрин. Других. В Колонии-7. Я привыкла. Синяя кожа. Острые уши. Зелёные глаза. Вертикальный зрачок. Белые волосы. Я видела это каждый день. Месяц. И перестала замечать.

Но он был другим.

Он был выше. Намного выше. Даже для мирта – слишком. Два метра. Может, больше. Худой. Жилистый. Как верёвка. Как корень. Кожа – синяя. Светлая. Блестящая. Как мыло в воде. Как ракушка. Цвет менялся. То глубже. То светлее. Как будто кожа дышала. Жила.

Глаза – зелёные. Яркие. Как у кошки в темноте. Как трава после дождя. Большие. Глубокие. Зрачок – вертикальный. Как щёлочка. Узкий. Страшный. Волосы – белые. Как снег. Как молоко. Длинные. Собранные сзади. Уши – острые. Как у лисы. Торчат вверх. Чуть-чуть. И двигаются. Когда он слушает. Как у кошки.

Лицо – красивое. Но не как у Тайрин. Не как у других. Другое. Острее. Холоднее. Высокие скулы. Тонкий нос. Губы тонкие. И всё – ровное. Гладкое. Правильное. Как у статуи. Но не мёртвое. Живое. Просто – другое.

Я смотрела на него. И не удивлялась. Я видела таких. Много. Но он был другим. Не внешностью. Чем-то ещё. Чем-то, что я не могла назвать. Чем-то, от чего внутри становилось холодно. И тесно. И страшно.

Он был не как Тайрин. Тайрин – тёплая. Мягкая. Спокойная. Он – холодный. Острый. Опасный. Как нож. Как лёд. Как что-то, что может ранить. Даже если не хочет.

– Я видел, как умирают, – сказал он. – Много раз. Я терял тех, кто был мне дорог.

Я замолчала. Слёзы текли. Я не вытирала. Ярость ушла. Осталась только пустота. И боль. И ниточка. Тонкая. Тёплая. Которая не рвалась.

– Это не одно и то же, – сказала я. Голос хриплый. – Это мама. И папа. Они... они были...

Я не договорила. Горло сжалось. Слова застряли. Я не могла сказать «мертвы». Не могла произнести это вслух. Потому что если скажу – это станет правдой. Окончательной. Настоящей.

– Я знаю, – сказал он тихо. – И я не буду говорить, что всё будет хорошо. Потому что не будет. Не так, как раньше. Никогда.

Я замолчала. Слёзы текли. Но ярость ушла. Осталась только пустота. И боль.

– Но ты жива, – сказал он. – И это тоже правда. Ты жива. И ты можешь выбрать, что делать с этим. Можешь лежать здесь. Можешь плакать. Можешь ненавидеть. Это твоё право. Но рано или поздно – ты должна решить. Зачем ты жива. Для чего. Для кого.

Я не ответила. Я не знала ответа. Я не знала, зачем я жива. Я не знала, для чего. Я не знала, для кого.

– Я не тороплю, – сказал он. – У тебя есть время.

Он встал. Плавно. Тихо. Я смотрела, как он поднимается. Как его тело двигается. Как вода. Как шёлк. Как тень. Как кошка. Он не шумел. Совсем.

– Как вас зовут? – спросила я. Голос хриплый. Чужой.

Он остановился. Повернулся. Зелёные глаза. Кошачьи. Смотрели на меня. В упор. И я почувствовала – снова – ниточку. Тонкую. Тёплую. Которая не рвалась.

– Наставник Вейл.

Он вышел. Дверь закрылась. Бесшумно. Как будто он не уходил. Как будто он всё ещё здесь.

Я осталась одна. Смотрела в стену. Слёзы высохли. Внутри – пустота. Но где-то далеко – что-то дрогнуло. Не надежда. Не цель. Просто что-то. Как уголёк под пеплом. Слабый. Едва тёплый. Но живой.

И ниточка. Тонкая. Тёплая. Которая не рвалась.

–

Прошла ещё неделя. Я начала вставать. Не потому что хотела. Потому что тело заставляло. Оно болело. Оно хотело двигаться. Оно хотело жить. Даже если я – не хотела.

Я ела. Немного. Через силу. Потому что Нира сказала: «Если не будешь есть – поставлю капельницу». Я не хотела капельницу. Я не хотела, чтобы ко мне прикасались. Я ела. Ложка за ложкой. Без вкуса. Без желания. Просто чтобы не трогали.

Я ходила. По палате. От стены к стене. Пять шагов. Потом обратно. Пять шагов. Потом обратно. Ноги дрожали. Голова кружилась. Но я ходила. Потому что сидеть – было хуже. Потому что когда я сидела – я думала. А думать – было больно.

Я смотрела в окно. На звёзды. Холодные. Равнодушные. Далёкие. Где-то там – Земля. Мой дом. Которого больше нет. Где-то там – мама. Папа. Их тела. Которые никто не похоронил. Которые никто не оплакал. Кроме меня.

Я плакала. Каждую ночь. Тихо. В подушку. Чтобы никто не слышал. Чтобы никто не видел. Чтобы никто не жалел. Я не хотела жалости. Я хотела их. Но их не было. И не будет. Никогда.

И ниточка. Тонкая. Тёплая. Она не рвалась. Даже когда он уходил. Даже когда его не было рядом. Она была. Внутри. Во мне.

–

В один из дней я вышла в коридор. Просто чтобы уйти из палаты. От стен. От койки. От запаха. Ноги сами несли. Я шла. Медленно. Держась за стены.

Коридоры были длинные. Серые. Холодные. Пахло металлом. Озоном. Чужим.

Я дошла до зала. Большого. С высоким потолком. Внутри – дети. В серой форме. Сидели в кругу. На ковриках. Слушали мужчину. Высокого. С холодными глазами.

Я остановилась. Смотрела. Дети. Такие же, как я. У кого-то – Клосс. У кого-то – нет. Они учились. Они жили. Они не лежали в палате. Они не плакали в подушку. Они двигались. Дышали. Существовали.

Я смотрела на них. И чувствовала злость. Не на них. На себя. Почему они могут? Почему я – нет? Почему они живут, а я – умираю? Медленно. Каждый день. В пустой палате. С пустотой внутри.

Я развернулась. Пошла обратно. Быстрее. Насколько могла. Ноги дрожали. Голова кружилась. Но я шла. Потому что злость – это тоже что-то. Что-то, что двигает. Что-то, что не даёт умереть.

–

В тот же вечер я попросила Ниру позвать Вейла.

Он пришёл через час. Вошёл бесшумно. Плавно. Сел на стул. Ждал. Я смотрела на него. На его синюю блестящую кожу. На его зелёные кошачьи глаза. На его белые волосы. На его острые уши. На его длинные тонкие пальцы. И чувствовала – снова – ниточку. Тонкую. Тёплую.

– Я попробую, – сказала я.

Он кивнул. Медленно. Плавно.

– Почему? – спросил он.

Я задумалась. Почему? Почему я решила попробовать? Почему не осталась в палате? Почему не умерла?

– Потому что они мертвы, – сказала я тихо. – А я – жива. И если я умру – их смерть будет напрасной. Если я останусь – их смерть будет напрасной. Если я ничего не сделаю – их смерть будет напрасной. Я не хочу, чтобы они умерли напрасно.

Вейл смотрел на меня. Долго. Зелёные глаза. Кошачьи. В упор. И я чувствовала – ниточку. Тонкую. Тёплую. Она натянулась. Задрожала. Но не оборвалась.

– Этого достаточно, – сказал он. – Обучение начнётся завтра. Отдыхай.

Он встал. Плавно. Тихо. Пошёл к двери. Остановился. Обернулся. Посмотрел на меня.

Он вышел.

Я осталась одна. Заяц лежал на подушке. Я взяла его. Прижала к груди. Слёзы текли. Но я не вытирала их. Я смотрела на зайца. На его зашитое ухо. На его стеклянные глаза.

– Мама, – прошептала я. – Папа. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как жить. Но я попробую. Ради вас. Ради нас. Я попробую.

Заяц молчал. Но я знала: он согласен. Он всегда был согласен.

И ниточка. Тонкая. Тёплая. Она не рвалась.

Глава 22. Совет

Зал был огромным.

Я никогда не видела ничего подобного. Даже в Колонии-7. Даже на «Несущем Свете». Высокий сводчатый потолок из прозрачного камня – сквозь него виднелись звёзды. Настоящие. Живые. Они мерцали в черноте космоса, и казалось, что заседание проходит прямо в открытом космосе.

Пол – тёмные плиты. Отполированные. Я видела в них своё отражение. Маленькая. Худая. В серой форме. С зайцем в руках. Рядом – Вейл. Высокий. Тёмный. Молчаливый.

В центре зала стоял круглый стол. Огромный. Из дерева. За столом сидели они.

Я не знала их имён. Но я знала, кто они. Взрослые. Важные. Тальвы. Мирты. Рольды. Люди. Они повернулись. Все. Сразу. И посмотрели на меня.

Я сжала зайца. Крепко. Так, что затрещала ткань.

–

Я шла за Вейлом. Медленно. Ноги дрожали. Я не хотела здесь быть. Я хотела в палату. К стене. К тишине. Но Вейл сказал: «Надо». И я пошла.

Когда мы вошли – все обернулись. Сначала – на него. На Вейла. Я видела – по лицам. По тому, как они выпрямились. Как замолчали. Как сжались. Тальв с серебряными висками. Мирт с синей кожей. Рольд – огромный, мохнатый. Люди в тёмных формах.

Они смотрели на него. Долго. Молча. И я чувствовала – что-то. В воздухе. Как будто все они – разом – что-то почувствовали. Как будто он вошёл. И всё изменилось.

А потом – они посмотрели на меня.

Я почувствовала это. Сразу. Как холод. Как давление. Как что-то липкое. Они смотрели. Изучали. Оценивали.

Я опустила глаза. В пол. На свои ботинки. На плиты. Но я всё равно чувствовала их взгляды. На лице. На шее. На шраме от ошейника. На зайце в руках.

Я слышала, как они перешёптываются. Тихо. Но я слышала.

– Это она?

– Та самая?

– Такая маленькая...

– Смотри на шею. Шрам.

– Она была у Повелителей.

– И выжила.

– И устроила выброс.

– Как?

Я сжалась. Сильнее. Я не хотела, чтобы они смотрели. Я не хотела, чтобы они говорили обо мне. Я хотела исчезнуть.

Вейл сел. В стороне. На отдельный стул. Я – рядом. На маленьком стуле. Который кто-то поставил специально для меня.

Я смотрела в пол. На своё отражение. На плиты. На свои ботинки. Я не хотела смотреть на них. На всех этих взрослых. Которые говорили о чём-то. О чём-то важном. О чём-то, что касалось меня.

–

Тальв с серебряными висками заговорил первым. Голос – ровный. Спокойный. Но я слышала в нём что-то. Что-то острое. Как нож.

– Благодарю вас, что нашли время, Наставник. Мы собрались здесь, чтобы обсудить инцидент, произошедший на станции Колония-Семь.

Я не поняла. Какой инцидент? Что случилось?

Но потом – поняла. Это про меня. Они говорят про меня.

– Полагаю, вы знаете, о чём речь, – сказал тальв.

– Знаю, – ответил Вейл. – Я был там.

– Вот как? – мирт с синей кожей подалась вперёд. Её глаза – зелёные, с вертикальным зрачком – сузились. Она посмотрела на меня. Долго. Изучающе. – Тем лучше. Значит, вы можете рассказать нам, что именно произошло. По нашим данным, некий ребёнок – девочка, девять лет, землянка – устроила выброс Клосса такой силы, что едва не разрушила целый сектор станции. Это правда?

Я замерла. Они говорят обо мне. Как о чём-то. Как о проблеме. Как о вещи.

Я сжала зайца. Сильнее. Так, что пальцы заболели.

– Правда, – сказал Вейл.

– И вы лично остановили этот выброс?

– Да.

Мирт откинулась на спинку кресла. Переглянулась с тальвом. Рольд – огромный, мохнатый – хмыкнул. Низко. Утробно. И посмотрел на меня. Его маленькие глаза скользнули по мне. Оценивающе. Холодно.

– Тогда вы понимаете, почему мы обеспокоены, – продолжил тальв. – Ребёнок, способный на такое... Это не просто носитель Клосса. Девочка едва не уничтожила сектор. Случайно. Без подготовки. Без контроля. Если бы вы не оказались рядом – последствия могли быть катастрофическими.

– Понимаю, – сказал Вейл.

– Тогда вы должны понимать и нашу позицию, – сказал тальв. – Мы не знаем, на что она способна. Её Клосс не изучен. Мы не понимаем его природу. А вы уже готовы принять её в свои ряды? Обучать? Дать ей ещё больше силы?

Я слушала. И не понимала. О чём они? Какую силу? Что они хотят со мной сделать?

Я посмотрела на Вейла. Он сидел. Ровно. Спокойно. Лицо – не читалось. Как статуя. Как маска.

– Именно поэтому я и забираю её, – сказал он. – Потому что она опасна. Потому что без контроля она разрушит не только сектор – она разрушит всё вокруг. И себя заодно. Вы хотите, чтобы это повторилось?

– Мы хотим понять, – вмешалась мирт. Она снова посмотрела на меня. Дольше. Внимательнее. – Понять, что она такое. Откуда такая сила. Как она работает. Это не праздное любопытство, Наставник. Это вопрос безопасности. Если мы изучим её Клосс – осторожно, под наблюдением, – мы сможем не только помочь ей, но и понять, как бороться с подобными угрозами в будущем.

Изучить. Это слово ударило меня. Как тогда. На корабле. Линзы. Столы. Ледяные пальцы в голове.

Я сжала зайца. Так, что затрещала ткань. Я не хотела, чтобы меня изучали. Я не хотела, чтобы меня трогали. Я не хотела быть образцом. Опять.

Я подняла глаза. Случайно. И встретилась взглядом с мирт. С её зелёными глазами. С вертикальным зрачком. Она смотрела на меня. Долго. Изучающе. И я поняла – она видит меня. Всю. Насквозь. Как Вейл. Только хуже. Холоднее. Без интереса. Без жалости. Как образец.

Я отвела взгляд. Быстро. Опустила глаза в пол. Сжалась. Сильнее.

Вейл поднялся. Медленно. Плавно. Я смотрела на него. На его синюю кожу. На его белые волосы. На его длинные пальцы.

– Изучить? – переспросил он. В его голосе впервые прозвучало что-то. Не гнев. Презрение. – Вы говорите об изучении. А я слышу – «образец». «Подопытный». Девочка уже прошла через это. Четырнадцать дней на корабле Повелителей. Четырнадцать дней на столе, под линзами, с блокиратором на шее. Её сканировали. Стимулировали. Ломали. Извлекали. Не ножом – хуже. Они лезли ей в голову. В память. В чувства. Они вызывали страх. Боль. Ярость. И записывали реакцию. Вы хотите повторить этот опыт? Здесь? Под флагом Совета?

Тишина.

Я смотрела на них. На их лица. Тальв побледнел. Мирт отвела взгляд. Рольд нахмурился. Они знали. Они знали, что со мной делали. И всё равно хотели. Опять.

– Мы не знали, – тихо сказала мирт.

– Теперь знаете.

Вейл обвёл их взглядом. Я видела, как они сжимаются. Как отводят глаза. Как молчат. Он не кричал. Не угрожал. Просто говорил. Ровно. Холодно. И этого было достаточно.

– Орден Авдеев не подчиняется Совету, – сказал он. – Мы сами решаем, кто достоин стать одним из нас. Эта девочка – носитель Клосса. Она опасна – да. Именно поэтому её место в Ордене. Мы обучим её контролировать силу. Мы дадим ей цель. Мы сделаем из неё воина – или она сломается и уйдёт. Это её выбор. Но никакого изучения не будет. Никаких лабораторий. Никаких «специалистов». Она не образец. Она мой актив. И я не отдам её никому.

Он обвёл взглядом собравшихся. Тальв молчал, опустив голову. Мирт смотрела в стол. Рольд хмурился, но не возражал.

– Это моё последнее слово, – сказал Вейл. – Заседание окончено.

Он развернулся и пошёл к выходу. Я – за ним. Быстро. Мелкими шагами. Я не смотрела на них. Я смотрела на его спину. На его длинные белые волосы. На его широкие плечи. Я шла за ним. Как за стеной. Как за чем-то, что не даст меня в обиду.

Дверь закрылась за нами.

–

Коридор был пуст. Тихий. Мы шли. Молча. Я – за ним. Он – впереди. Быстро. Плавно. Бесшумно.

Потом он остановился. Резко. Я чуть не врезалась в него. Он обернулся. Посмотрел на меня. Зелёные глаза. Кошачьи. В упор.

Он смотрел на меня не как на ребёнка. Не как на жертву. Не как на что-то, что нужно пожалеть. Он смотрел на меня как на что-то, что нужно изучить. Оценить. Использовать. Как на инструмент. Который может сломаться. Или заржаветь. Или стать опасным.

– Ты слышала? – спросил он.

Я кивнула. Молча.

– Что ты поняла?

Я задумалась. Что я поняла? Что меня хотели изучать. Что он не дал. Что он защитил. Но зачем? Почему он не дал?

– Они хотели меня забрать, – сказала я тихо. – А вы – не дали.

– Да, – сказал он. – Не дал. Потому что ты – мой актив. Не их. Я нашёл тебя. Я остановил тебя. Я привёз тебя. Ты – моя ответственность. Моя ставка. И я не отдам тебя никому. Ни Совету. Ни Ордену. Никому. Поняла?

Я смотрела на него. И не понимала. Актив. Ставка. Ответственность. Я не знала этих слов. Но я чувствовала их. Как холод. Как давление. Как что-то, что ставит меня на место. Не ребёнка. Не жертвы. Инструмента.

– Ты опасна, – сказал он. – Очень опасна. Ты – бомба. Бомба с неисправным детонатором. Я не знаю, когда ты рванёшь. Но я знаю, что будет, если ты не научишься. Ты уничтожишь всё. Всё вокруг. И себя. И тех, кто рядом. Я этого не допущу. Не потому что я добрый. А потому что ты – ценная. Слишком ценная, чтобы просто выбросить. И слишком опасная, чтобы оставить без присмотра. Поэтому ты пойдёшь со мной. В Орден. И я научу тебя. Контролировать себя. Свою силу. Свой Клосс. Или я тебя сломаю. Или ты сломаешься сама. Но я добьюсь результата. Понимаешь?

Я кивнула. Медленно. Я понимала. Он не хотел меня спасти. Он хотел меня использовать. Но не как Совет. Не как даверсы. По-другому. Как что-то, что можно вырастить. Выковать. Сделать.

– Понимаю, – сказала я.

Он смотрел на меня. Долго. Потом – чуть наклонил голову. Набок. Как кошка. Как будто слушал что-то. Что-то внутри меня. Что-то, чего я сама не слышала.

– Ты боишься, – сказал он.

Это был не вопрос. Утверждение.

Я не ответила. Я смотрела в пол.

– Боишься меня, – сказал он.

Я подняла глаза. Посмотрела на него. На его синюю кожу. На его белые волосы. На его зелёные глаза. На его тонкие губы. На его длинные пальцы.

– Да, – сказала я. Тихо. Честно. – Боюсь.

Он кивнул. Медленно. Плавно.

– Хорошо, – сказал он. – Бойся. Это правильно. Я – опасен. Я – не друг. Я – не мама. Я – не папа. Я – Наставник. Я буду тебя учить. Жёстко. Иногда – больно. Но я не сделаю тебе зла. Потому что ты – мой актив. А активы не ломают. Их используют. И ты будешь работать. Или сломаешься. Но ты будешь работать. Понимаешь?

Я смотрела на него. И чувствовала – снова – ниточку. Тонкую. Тёплую. Которая не рвалась. И я не понимала, что это. И боялась. Но кивнула.

– Понимаю, – сказала я.

Он отвернулся. Пошёл дальше. Я – за ним. Молча. По длинным серым коридорам. К кораблю. К Ордену. К чему-то новому. К чему-то страшному. К чему-то, чего я не знала.

Но я шла. Потому что иначе – останусь здесь. С ними. Которые хотели меня изучать. Которые хотели меня забрать. Которые смотрели на меня как на что-то. Не как на человека.

А он – смотрел иначе. Не как на человека. Не как на образец. Как на актив. Опасный. Ценный. Нужный. Его. Только его.

Я шла за ним. И ниточка – тонкая, тёплая – тянулась между нами. И не рвалась.