Текст книги "Авдей. Дитя хаоса (СИ)"
Автор книги: Анастасия Понамарева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 33 страниц)
Глава 18. Уроки
Прошло две недели. Может, три. Я перестала считать дни – в этом не было смысла. Здесь не нужно было отсчитывать время до конца, потому что конца не было. Был просто день. Потом ночь. Потом снова день.
Я привыкла к распорядку. Подъём, завтрак, занятия, обед, отдых, снова занятия, ужин, сон. Всё было предсказуемо, размеренно, спокойно. Именно это спокойствие пугало меня больше всего. Я ждала, что оно кончится. Что однажды утром дверь откроется, и на пороге будут стоять они – Клыкастые, Щупальцевые, Красноглазые, – чтобы забрать меня обратно. Но дверь открывалась, и в неё входила Тайрин. Или Лира. Или кто-то из персонала с подносом еды. И ничего плохого не случалось.
Занятия стали сложнее. Теперь нам рассказывали не только о расах, но и о политике. О том, кто с кем воюет и почему. О карте галактики.
В то утро занятие вёл Лориан – пожилой тальв с длинными серебристыми волосами, собранными в низкий хвост, и добрыми бирюзовыми глазами. Он носил простую серую тунику без знаков различия, но держался с достоинством, за которым угадывалось долгое прошлое. Голос у него был низкий, спокойный, как шум далёкого моря. Он не стоял над нами – сидел вместе с нами, на таком же коврике, скрестив ноги. И говорил не как учитель. Как дед, рассказывающий внукам историю.
– Галактика, в которой мы живём, – начал он, и над проектором вспыхнула карта – огромная, трёхмерная, усыпанная точками-звёздами, – разделена на три основные зоны. Первая – это пространство Галактического Совета. Сюда входят тальвы, мирты, рольды и ещё несколько десятков рас. Мы называем это Свободными Мирами. У нас есть законы, есть правительство, есть армия. Мы пытаемся жить мирно, но война не даёт нам этого сделать. Вторая зона – пространство Повелителей. Вот здесь.
На карте зажглась алая область – огромная, хищная, раскинувшаяся через треть галактики, как пятно крови. Несколько детей вздрогнули. Лира придвинулась ближе ко мне. Я смотрела на алую область и чувствовала, как внутри что-то сжимается.
– Повелители контролируют десятки миров, – продолжал Лориан. – Они порабощают другие расы, используют их как рабочую силу, как пушечное мясо, как источник... питания.
– Они питаются страхом, – сказала я. Мой голос прозвучал ровно. Слишком ровно. – Я знаю. Мне сказали.
Лориан посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.
– Да. Ты права. Они питаются страхом и болью. Это их главный ресурс. Ради него они и ведут войну.
– И поэтому они напали на Землю? – спросила Лира. – Чтобы питаться нами?
– Возможно. А возможно, искали что-то ещё. Мы не знаем точно. Земля была... особой целью. Её атаковали не так, как другие миры. Быстрее. Жестче. Как будто они спешили.
Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. «Как будто они спешили». Они искали что-то. Или кого-то.
– А третья зона? – спросил Андрей, мальчик, который рисовал чёрные корабли. Он теперь иногда говорил – короткими, отрывистыми фразами, но это был прогресс.
– Третья зона – нейтральная, – ответил Лориан. – Там нет единой власти. Там живут пираты, контрабандисты, беженцы, отступники. Там никто не задаёт вопросов. И там никто не поможет, если с тобой случится беда.
– Почему мы не там? – спросила я. – Если там никто не задаёт вопросов – может, там безопаснее?
Лориан покачал головой.
– Там нет безопаснее. Там просто другие опасности. Мы привезли вас сюда, потому что здесь вы под защитой. Здесь у вас есть шанс вырасти и решить, кем вы хотите быть. Там – вы были бы предоставлены сами себе.
Я ничего не ответила, но запомнила. Нейтральная зона. Место, где никто не задаёт вопросов. Это может пригодиться.
После занятия была перемена. Дети разбрелись кто куда: одни пошли в игровую, другие – в столовую, третьи просто сидели в зале, на койках. Я вышла в коридор, чтобы подышать и подумать. У дальней стены, возле кадок с серебристыми растениями, что-то происходило.
Артём – крупный мальчик лет двенадцати, с вечно насупленными бровями и тяжёлым взглядом – стоял над Димой. Дима был тем самым мальчиком с перебитыми ногами. Он всё ещё ходил с опорой на поручни, и регенерационные шины на его ногах тихо гудели, залечивая кости. Сейчас он сидел на полу – видимо, упал. Артём нависал над ним, сжав кулаки.
– Ты слабак! – кричал Артём. – Из-за таких, как ты, мы проиграли! Если бы все дрались, как я, нас бы не захватили! А ты просто сдался!
Дима молчал. Он смотрел в пол, и его лицо было бледным. Он не оправдывался. Не спорил. Просто ждал удара.
Артём замахнулся.
Я не помню, как оказалась между ними. Просто – раз, и я там. Стою, заслоняя Диму, и смотрю на Артёма снизу вверх. Он был выше меня на полголовы и вдвое шире в плечах. Но я видела существа и пострашнее. Артём не был страшным. Он был просто злым и сломленным. Как я сама.
– Отойди, – сказал он.
– Нет.
– Я тебя не трогал. Это не твоё дело.
– Теперь моё.
Он смотрел на меня, тяжело дыша. Его кулаки всё ещё были сжаты. Я видела, как дрожат его пальцы – не от страха, от ярости. От той самой ярости, которая живёт внутри, когда теряешь всё. Я знала эту ярость. Она была во мне тоже.
– Ты думаешь, что ты сильная? – спросил он с вызовом.
– Нет, – ответила я ровно. – Я не сильная. Но я знаю, что бить того, кто не может дать сдачи, – это не сила. Это трусость. Красноглазые тоже били тех, кто не мог ответить. Ты хочешь быть как они?
Он вздрогнул. Его лицо исказилось – не от злости, от боли. Я попала в цель. В ту самую точку, о которой он сам себе боялся признаться. Он опустил кулак. Постоял секунду. Потом резко развернулся и ушёл, не сказав ни слова. Его шаги затихли в конце коридора. Дима поднял на меня глаза.
– Спасибо, – прошептал он.
– Не за что. Ты бы сделал то же самое.
– Не факт.
– Значит, в следующий раз сделаешь.
Я помогла ему подняться и проводила до койки.
Вечером Тайрин позвала меня в свой кабинет. Я села в то же кресло у окна, прижимая к груди зайца. Тайрин села напротив. Её глаза смотрели на меня внимательно, но не давили.
– Я слышала о том, что произошло в коридоре, – сказала она. – С Артёмом и Димой.
– Вы следите за нами?
– Я присматриваю за вами. Это моя работа. – Она помолчала. – Ты правильно сделала. Остановить агрессию, не применяя силу, – это трудно. Особенно когда внутри тебя самой много гнева.
– Я знаю, что такое гнев, – сказала я.
– Знаешь. И ты справилась с ним сегодня. Но я хочу, чтобы ты понимала: Артём не злой. Он травмирован. Так же, как и ты. Просто его боль выходит наружу иначе.
– Это не оправдание.
– Нет. Не оправдание. Но объяснение. Травма может превращать жертв в агрессоров. Это случается часто. Слишком часто. И я хочу, чтобы ты знала об этом. Потому что однажды ты тоже встанешь перед выбором: выплеснуть свой гнев на тех, кто слабее, или направить его на то, чтобы защищать их.
Я молчала. Потом спросила:
– Что будет с нами дальше? Ну, когда мы... восстановимся?
Тайрин чуть улыбнулась.
– Это зависит от вас. Некоторые дети захотят остаться здесь, в Колонии. Мы поможем им найти приёмные семьи или работу. Некоторые захотят учиться дальше – есть академии, где готовят специалистов. Некоторые... – она сделала паузу, – захотят сражаться. Орден Авдеев принимает одарённых. Но туда берут не всех.
– Только сильных?
– Не только. Тех, у кого есть потенциал. Тех, кто способен контролировать свой Клосс. Слабых отсеивают – не жестоко, просто им не место в Ордене. Это опасно для них самих.
– А меня? Меня возьмут?
Тайрин долго смотрела на меня.
– У тебя есть потенциал, Айва. Я чувствую это. Но я не знаю, насколько он велик. И я не знаю, хочешь ли ты этого сама.
– Я хочу найти родителей. Я хочу, чтобы те, кто сделал это со мной, заплатили. Остальное неважно.
– Это важные цели. Но они не должны быть единственными. Ты – больше, чем твоя месть. Больше, чем твоя боль. И однажды ты это поймёшь. Надеюсь.
Я ничего не ответила. Но внутри что-то дрогнуло.
–
Ночью я лежала без сна. Лира спала рядом, её дыхание было ровным. Где-то далеко тихо гудели системы станции.
Я думала о словах Тайрин. О том, что травма может превращать жертв в агрессоров. О том, что гнев можно направить на защиту. О том, что я – больше, чем моя месть.
И ещё я думала о том, что сказала Тайрин о моём Клоссе. «Я не знаю, насколько он велик». Она не знает. Никто здесь не знает. Я вспомнила Красноглазого: «Такого потенциала не видели со времён Падения». Я до сих пор не понимала, что это значит. Но я знала одно: если они узнают – меня заберут. Может, в Орден. Может, в лабораторию. Может, куда-то ещё. Я не хотела, чтобы меня изучали. Я не хотела быть образцом. Поэтому я прятала свой Клосс глубоко внутри. Не использовала. Не показывала. Даже когда он рвался наружу – я сдерживала его.
Но надолго ли меня хватит?
Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Перед внутренним взором стояла карта галактики. Алая зона Повелителей. Синяя – Совета. И серая, нейтральная – между ними. Место, где никто не задаёт вопросов.
Может быть, однажды я туда отправлюсь. Может быть, там я найду ответы. А пока – я здесь. В безопасности. С Тайрин. С Лирой. С остальными.
Я не знала, как долго это продлится. Но пока я могла дышать – я дышала. И это уже было что-то.
Глава 19. Разговоры по ночам
Ночь пахла очищенным воздухом – чистым, но безликим. И тишина была другой – не живой, не наполненной стрекотом сверчков или шумом далёких машин, а искусственной, как будто кто-то выключил звук.
В этой тишине мы говорили.
Это началось на четвёртую ночь. Лира не могла уснуть – снова снились кошмары. Она лежала, свернувшись в комок, и тихо всхлипывала. Я проснулась от этого звука. Он был слишком знакомым.
– Лира, – прошептала я. – Ты не спишь?
– Не могу. Они снова приходили. Во сне. Те, с красными глазами.
– Знаю. Мне тоже снятся.
– И что ты делаешь?
– Думаю о речке. О маме. О папе. О том, что было до.
– А я не могу думать о «до». Мне больно.
– Мне тоже. Но если я не буду думать, я забуду. А я не хочу забывать. Это всё, что у меня осталось.
Она помолчала. Потом тихо спросила:
– Расскажи мне. О речке. О маме. О папе.
И я рассказала. О том, как папа обещал речку за пятёрку. О сладкой вате, которая таяла на языке. О том, как мама смеялась и кричала с берега: «Молодец, Айвушка!»
Лира слушала молча. Иногда задавала вопросы – тихие, осторожные: «А какие у мамы были духи?» «А папа носил тебя на плечах?»
Я отвечала. И с каждым ответом становилось чуть легче.
С тех пор мы говорили каждую ночь. О доме. О страхах. О будущем. О тех, кого потеряли.
Но на седьмую ночь всё изменилось.
–
Я проснулась от того, что что-то было не так.
Не звук. Не движение. Что-то другое. Тепло. Горячее. Глубокое. Оно поднималось откуда-то из-под рёбер – медленно, как вода в затопляемом подвале. Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Тепло росло. Оно давило на грудь, на горло, на глаза.
Я села на койке. Дышала часто, коротко. Внутри что-то дрожало – как струна, которую дёрнули. И я поняла: это оно. То, что жило во мне. То, что они называли Клоссом. То, что они разбудили.
Оно проснулось. Само. Без боли. Без страха. Без причины.
Я сжала кулаки. Попыталась загнать тепло обратно. Глубоко. Туда, где оно спало. Но оно не уходило. Оно пульсировало. Ровно. Настойчиво. Как второе сердце.
И тогда я почувствовала другое.
Страх. Не мой. Чужой. Он шёл из клетки напротив. От Лиры. Она спала, но её страх был живым. Он сочился сквозь сон, как кровь сквозь бинт. Я чувствовала его кожей. Внутри. Везде.
Я встала. Подошла к её койке. Она металась во сне. Губы шевелились – беззвучно, повторяя что-то. Я протянула руку. Коснулась её плеча.
– Лира.
Она вздрогнула. Открыла глаза. В них был ужас. Настоящий. Как тогда, на корабле.
– Что... – прошептала она. – Что ты делаешь?
– Ты кричала. Во сне.
Она села. Посмотрела на меня. Долго. Потом её взгляд изменился. Стал другим. Настороженным. Чужим.
– Ты... – она запнулась. – Ты что-то сделала. Только что. Я почувствовала.
– Что?
– Не знаю. Как будто... как будто ты вошла в меня. В мой сон. В мой страх.
Я замерла.
– Я не хотела, – сказала я. – Я просто... оно само.
– Что само? – её голос стал резче. – Айва, что происходит?
Я молчала. Я не знала, что сказать. Я не знала, что это было. Я не знала, что я такое.
– Ты что-то скрываешь, – сказала Лира. – Я вижу. Ты всегда что-то скрываешь. Ты говоришь о речке, о маме, о папе. Но о себе – никогда. О том, что внутри тебя. О том, что они с тобой сделали. О том, что ты теперь можешь.
– Я не знаю, что я могу, – прошептала я. – Я не знаю, что это. Оно просто... есть.
– Тогда скажи мне. Скажи правду.
Я смотрела на неё. На девочку, которая стала мне сестрой. На девочку, с которой я делила ночи, страхи, надежды. И я хотела сказать ей правду. Всю. О Клоссе. О выбросе. О том, что я чувствую больше, чем должна.
Но я не сказала.
– Ничего нет, – сказала я. – Тебе показалось.
Она смотрела на меня. Долго. Потом отвернулась.
– Ладно, – сказала она. – Как хочешь.
И легла. Больше не сказала ни слова.
Я вернулась на свою койку. Легла. Смотрела в потолок. Тепло внутри не уходило. Оно пульсировало. Ровно. Настойчиво. Как второе сердце.
Я соврала. Впервые соврала ей. И это было хуже, чем всё, что делали со мной на корабле. Потому что это сделала я сама.
–
Утром Тайрин ждала меня у выхода из зала.
Она стояла, прислонившись к стене, скрестив руки. Её лицо было спокойным. Но глаза – внимательными. Слишком внимательными.
– Айва, – сказала она. – Пойдём. Поговорим.
Мы зашли в её кабинет. Она закрыла дверь. Села в кресло. Указала мне на второе.
– Что случилось ночью? – спросила она.
– Ничего, – сказала я. Слишком быстро.
Тайрин помолчала. Потом заговорила – тихо, ровно:
– Я эмпат. Я чувствую всё. Даже то, что ты пытаешься спрятать. Ночью я почувствовала всплеск. Не сильный. Но настоящий. Это был не страх. Не боль. Это было что-то другое. Что-то, что живёт внутри тебя. И оно проснулось.
Я молчала.
– Ты можешь не говорить мне, – сказала Тайрин. – Это твоё право. Но я хочу, чтобы ты знала: то, что ты скрываешь, не исчезнет. Оно будет расти. И однажды – вырвется. И тогда пострадают не только враги. Но и те, кто рядом.
– Я знаю, – сказала я.
– Знаешь. Но всё равно скрываешь.
– Я не хочу, чтобы меня забрали. Я не хочу быть образцом. Я не хочу быть оружием.
Тайрин смотрела на меня долго. Потом кивнула.
– Хорошо, – сказала она. – Я не буду тебя заставлять. Но я хочу, чтобы ты знала: здесь тебя не заберут. Здесь ты в безопасности. И здесь ты можешь быть собой. Даже если собой – это что-то, чего ты боишься.
Я не ответила. Но что-то внутри дрогнуло.
–
Днём я увидела его.
Мальчик. Тальв. Худой, с бледно-голубой кожей и большими бирюзовыми глазами. Он сидел в углу общей комнаты, поджав ноги, и смотрел в стену. Рядом с ним никого не было. Другие дети обходили его стороной.
Я подошла. Села рядом. Он не пошевелился.
– Ты новенький? – спросила я.
Он кивнул. Медленно. Не поворачивая головы.
– Как тебя зовут?
– Тэо.
– Тэо. Я – Айва.
Он замолчал. Потом, очень тихо, сказал:
– Я слышу тебя.
– Что?
Он повернул голову. Его бирюзовые глаза смотрели на меня в упор. И в них было что-то, отчего у меня внутри всё сжалось.
– Ты светишься, – сказал он. – Я вижу. Слабо. Но вижу. Как будто внутри тебя что-то горит.
Я замерла.
– Ты... чувствуешь это?
– Да, – сказал он. – Я всегда чувствую. Это мой Клосс. Я не такой, как другие. Я вижу энергию. И твоя – другая. Я видел много. У тальвов. У миртов. У людей. Но твоя – не такая. Она дикая. Как будто она не хочет быть увиденной.
Я смотрела на него. На мальчика, который видел то, что я прятала. И понимала: спрятать не получится.
– Ты скажешь кому-нибудь? – спросила я.
Он покачал головой.
– Нет. Я тоже скрываю. Потому что если узнают – меня заберут. Как тебя.
Мы смотрели друг на друга. Два ребёнка. Два Авдея. Два феномена.
– Тогда будем молчать вместе, – сказала я.
Он кивнул.
–
Ночью Лира не разговаривала со мной. Она легла, отвернувшись к стене. Я слышала, как она дышит. Ровно. Спокойно. Но не спала.
Я лежала. Смотрела в потолок. Тепло внутри не уходило. Оно пульсировало. Ровно. Как второе сердце.
Я соврала Лире. Я скрыла правду от Тайрин. Я нашла того, кто видит меня насквозь.
И теперь у меня был секрет. Не тот, который я прятала от других. А тот, который я разделила с кем-то. Впервые. С мальчиком-тальвом. С Тэо.
Это было начало. Чего-то. Что будет дальше – я не знала.
Но я знала одно: Клосс не спит. Он ждёт. И рано или поздно – выйдет.
Глава 20. Побег
Прошло больше месяца с тех пор, как нас привезли в Колонию-7.
Я привыкла к распорядку, к лицам, к голосам. К тому, что здесь безопасно. Но внутри меня росло беспокойство.
Родители.
Я не знала, где они. Но была уверена, что они живы. Не могло быть иначе. Они сильные. Они умные. Папа всегда говорил: «Мы выживем, рыбка. Обязательно выживем». И я верила ему. Верила всем сердцем.
Тайрин говорила, что списки пополняются. Что нужно ждать. Но я больше не могла ждать. Где-то там, на этой станции, была информация. И я должна была её найти.
–
О Площади я узнала случайно. За завтраком двое взрослых беженцев говорили о том, что там обновили списки. Что там можно найти своих. Я услышала краем уха – и ложка замерла на полпути ко рту. Сердце стукнуло где-то в горле. Вот оно. Вот где я найду маму и папу.
Я не доела. Отодвинула тарелку. Лира посмотрела на меня, но ничего не спросила.
Весь день я не могла ни на чём сосредоточиться. На занятии Лориан что-то говорил про зоны галактики, а я смотрела на карту и видела не звёзды, а лица. Мамину родинку на щеке. Папин прищур. Как он подмигивал мне, когда мама не видела. Как она смеялась – тихо, в ладошку.
Вечером я сказала Лире:
– Они там. Я знаю. Их просто ещё не успели внести в списки, которые смотрит Тайрин. А там, на Площади, всё обновляется быстрее. Я найду их.
– Ты уверена? – спросила Лира.
– Абсолютно.
Я сказала это быстро. Слишком быстро. Она посмотрела на меня долгим взглядом.
– Я пойду с тобой.
– Нет. – Я покачала головой. – Если нас поймают – попадёт обеим. А если повезёт – я вернусь и расскажу тебе, что они живы.
– А если не вернёшься?
– Вернусь.
Лира кусала губу. Я видела, как она борется с собой. Потом она кивнула.
– Хорошо. Я буду ждать. Возвращайся.
–
Ночью, когда свет погас, я выскользнула из койки. Сердце колотилось так громко, что казалось – весь зал слышит. Я замерла. Прислушалась. Только дыхание спящих детей. Ровное. Тихое.
Лира не спала. Она смотрела на меня из-под одеяла. В её глазах блестели слёзы.
– Я скоро, – прошептала я.
Она кивнула. Я сунула зайца под мышку и вышла в коридор.
Коридоры были пусты. Только редкие лампы горели под потолком. Я шла, прижимаясь к стенам, и считала повороты. Лифт. Второй уровень. Длинный коридор. Ещё один лифт – вниз, на нижний уровень.
На каждом шаге я ждала, что кто-то окликнет. Что из-за угла выйдет охрана. Что дверь откроется, и меня вернут обратно. Но никто не окликал. Никто не выходил. Только гул систем. Только мои шаги.
Площадь оказалась огромной.
Я замерла на пороге. Вцепилась в дверной косяк. Пальцы впились в холодный металл. Огромное пространство с высоким сводчатым потолком, теряющимся в полумраке. Повсюду – голографические экраны. Десятки. Может, сотни. Они светились мягким голубым светом, и на них сменялись лица.
Я сделала шаг. Потом ещё один. Ноги дрожали. Я не понимала почему. Здесь не было опасности. Только экраны. Только лица.
Мужчины. Женщины. Старики. Дети. Под каждым лицом – строчка.
«Найден. Жив. Лагерь четыре».
«Ранен. Госпиталь».
«Жива. Колония-7. Ждёт родных».
Ночью здесь почти никого не было. Только редкие фигуры у некоторых экранов. Женщина сидела на полу, привалившись спиной к стене, и держала в руках детскую игрушку – плюшевого зайца. Почти как мой. Она не плакала. Просто смотрела в одну точку.
Я отвернулась.
Я вглядывалась в лица. Сердце билось в горле. Где-то здесь мама. Где-то здесь папа. Сейчас я их увижу. Сейчас.
– Смотри, – прошептал кто-то рядом.
Я вздрогнула. Обернулась. Пожилая женщина – землянка, в потёртом плаще – указывала на ближайший экран. Среди других лиц мелькало детское. Моё.
«Айва. Девять лет. Колония-7. Ждёт родных».
– Это ты? – спросила женщина.
Я кивнула. Горло сжалось. Я не могла говорить.
– Значит, твои родители смогут тебя найти. Это хорошо. Очень хорошо.
Она улыбнулась – грустно, тепло. Потом отошла. А я осталась стоять. Смотрела на своё лицо на экране. На свои глаза. На свой рот.
«Айва. Девять лет. Ждёт родных».
Они увидят меня. Они придут. Может, завтра. Может, сегодня.
Я улыбнулась. Первый раз за долгое время. Губы дрогнули. По щеке потекла слеза – одна. Я не вытерла.
Пошла дальше.
Экран за экраном. Лицо за лицом. Мужчины. Женщины. Старые. Молодые. Дети. Я смотрела на каждое. Искала. Мама – невысокая, с родинкой на щеке. Папа – с прищуром и шрамом на подбородке.
Их не было.
Ничего. Может, на следующем. Может, на следующем.
Я шла быстрее. Уже не разглядывала – искала. Сканировала. Сердце колотилось. Внутри что-то сжималось – медленно, как кулак. Я не замечала.
А потом я увидела его.
Экран в дальнем конце Площади. Меньше других. Свет не голубой – холодный, белый. Лица на нём сменялись медленнее. И надписи под ними были другие.
«Погиб. Обрушение сектора».
«Погибла. Зачистка Ксилон-В».
«Убит. Абордаж судна».
Я остановилась. Сердце пропустило удар. Один. Два.
Не надо туда смотреть.
Я сделала шаг. Потом ещё один. Ноги сами несли меня вперёд. Я не хотела. Я не хотела смотреть. Но ноги не слушались.
Я подошла. Задрала голову.
И увидела.
Мама. Папа.
Они лежали на холодном сером полу. Не здесь – там. На корабле. Глаза закрыты. Лица спокойные. Как будто спали. Мамина родинка на щеке. Папин шрам на подбородке.
Я узнала их. Сразу.
Надпись мигала красным: «Убиты. Во время абордажа судна "Странник Рассвета". Код К-44».
Я смотрела на них.
Внутри – тишина. Не пустота. Тишина. Как будто кто-то выключил звук. Как будто мир замер. Я стояла и смотрела на маму. На папу. На их закрытые глаза. На их спокойные лица.
Это ошибка.
Система перепутала. Так бывает. Тайрин говорила – бывают ошибки. Я сейчас пойду к ней. Она исправит. Она скажет: «Прости, Айва. Это другое дело. Твои родители живы».
Ошибка. Ошибка. Ошибка.
Я смотрела на маму. На её родинку. На её губы. На её руки, которые лежали вдоль тела. Я помнила эти руки. Они заплетали мне косички. Они гладили меня по голове. Они держали меня, когда я боялась.
Я смотрела на папу. На его шрам. На его подбородок. На его пальцы. Я помнила эти пальцы. Они подмигивали мне. Они показывали на звёзды. Они держали мою руку, когда мы переходили дорогу.
Это не они.
Но это были они.
Я узнала их. Даже мёртвыми. Даже на этом холодном экране.
И тогда пришла боль.
Не в груди. Не в голове. Везде. Как будто кто-то схватил меня изнутри и вывернул наизнанку. Я согнулась. Колени подкосились. Я упала на пол. Ладони ударились о холодный металл.
Я не могла вдохнуть. Горло сжалось. Лёгкие горели. Я открывала рот – как рыба, выброшенная на берег. Но воздух не входил.
Мама.
Слово застряло в горле. Я хотела закричать. Но не могла. Только хрип. Только слёзы. Они текли по щекам, капали на пол. Я не вытирала их. Я не могла пошевелиться.
Папа.
Я смотрела на экран. На их лица. На их закрытые глаза. Я ждала – сейчас они откроются. Сейчас они улыбнутся. Сейчас они скажут: «Айвушка, мы здесь».
Они не открылись.
И тогда что-то внутри меня сломалось.
Не сердце. Сердце – это просто. Сердце болит. Это другое. Глубже. Темнее. Как будто что-то, что спало во мне всю жизнь, открыло глаза. И закричало.
Тепло. Горячее. Оно поднялось откуда-то из-под рёбер. Из-под живота. Из-под костей. Оно росло. Быстро. Слишком быстро. Я не успела его остановить. Я не знала, как.
Воздух вокруг меня взорвался.
Не звук. Удар. Ближайший экран пошёл трещинами. Длинными. Змеистыми. От центра к краям. Потом второй. Третий. Осколки посыпались на пол. Искры. Стены задрожали. Лампы на потолке замигали. Несколько лопнули. Стекло брызнуло вниз.
Я слышала крики. Где-то. Далеко. Люди падали. Люди убегали. Я не видела их. Я видела только экран. Маму. Папу.
Я хотела уничтожить всё. Всю эту станцию. Весь этот мир, который отнял их у меня. Я хотела, чтобы всё исчезло. Как они.
Я кричала. Не словами. Просто кричала. И мир кричал вместе со мной.
А потом что-то схватило меня.
Не руки. Не тело. Что-то другое. Твёрдое. Как сталь. Оно обхватило мой крик. Сжало. Не давило – гасило. Мой Клосс бился. Как зверь. Как птица в клетке. Но чужая сила была сильнее. Точнее. Безжалостнее.
Вспышка. Хлопок. Тишина.
Я рухнула на пол. Щека прижалась к холодному металлу. Я не могла пошевелиться. Не могла вдохнуть. Во рту – вкус крови. Тело чужое. Пустое.
Я смотрела на экран. Он треснул. Изображение дрожало. Но лица ещё можно было разобрать. Мама. Папа. Они лежали. Неподвижные. Как минуту назад. Как будто ничего не случилось.
– Мама... – мой голос сорвался. Хрип. Шёпот. – Мама, вставай...
Она не встала.
– Пожалуйста... – слёзы текли. Я не вытирала. – Пожалуйста, вставай...
Она не встала.
– Папа... – я попыталась приподняться. Руки не слушались. – Папочка...
Он не ответил.
– Не уходите... – я шептала. Снова и снова. – Не уходите... Я здесь... Я живая... Я жду вас...
Они не слышали.
– Пожалуйста... – голос сорвался совсем. – Пожалуйста...
Я лежала на полу. Среди осколков. Среди искр. И смотрела на них. На маму. На папу. На их закрытые глаза. На их спокойные лица.
Я не знала, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Я не чувствовала времени. Я не чувствовала ничего. Только холод металла под щекой. Только слёзы. Только пустоту.
Потом шаги. Медленные. Спокойные. Кто-то подошёл. Остановился. Я не видела его. Я видела только экран.
Он стоял долго. Молчал. Потом – голос. Ровный. Холодный. Без эмоций.
– Мирран. Я на Площади. Здесь был всплеск Клосса. Экстремальный. Неконтролируемый. Девочка, девять лет. Родители погибли при абордаже «Странника Рассвета». Причина всплеска установлена. Жертв нет. Я забираю её в Орден.
Пауза.
– Я знаю, что она несовершеннолетняя. Я знаю, что нужно согласие опекунов. Но опекунов больше нет. А если оставить её здесь – она погибнет. Если не от следующего всплеска, то от того, что разорвёт себя изнутри. Я этого не допущу. Конец связи.
Шаги. Ближе. Я почувствовала руки. Чужие. Сильные. Меня подняли. Легко. Как пушинку. Я обмякла. Голова упала на чужое плечо. Заяц выпал из моих пальцев. Кто-то подхватил его.
Я смотрела на экран. Пока могла. Мама. Папа. Их лица. Их закрытые глаза.
Потом экран исчез. Потолок. Стены. Коридор. Всё плыло. Я закрыла глаза. Слёзы всё ещё текли. Но я уже не шептала. Не звала. Только дышала. Слабо. Рвано.
А потом и это прекратилось.
–
Вейл нёс её по коридору. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Голова лежала у него на плече. Мокрое от слёз лицо. Разбитые колени. Грязный плюшевый заяц в руке. Он подхватил его с пола. Сам не зная зачем.
Он не смотрел на неё. Он смотрел вперёд. На выход. На корабль. На Орден.
Но он чувствовал. Её боль. Её страх. Её пустоту. Она была как открытая рана. Как крик, который ещё не затих.
Он не был жестоким. Он был прагматичным. И он знал: эта девочка – либо будущее оружие Ордена, либо будущая катастрофа. Третьего не дано.
Он вышел из Площади. Дверь закрылась за ним. Позади остались треснувшие экраны. Рассыпавшиеся искры. Лица мужчины и женщины, которые смотрели в пустоту мёртвыми глазами.
Впереди – Орден. И война. И судьба, которую он ещё не решил.
