Текст книги "Авдей. Дитя хаоса (СИ)"
Автор книги: Анастасия Понамарева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 33 страниц)
Глава 27. Следующие три года
Нас переформировали в первый же день четвёртого года.
Я стояла в общем зале вместе с двумя десятками других учеников, когда Мастер Кайден зачитал списки. Его сухой голос эхом разносился под сводчатым потолком, и с каждым именем, которое он произносил, по рядам пробегал едва слышный шёпот. Все понимали: это не просто перестановка. Это отбор. Первые три года были испытанием на прочность, и те, кто не справился, уже покинули Цитадель. Оставшихся ждало нечто иное – не просто обучение, а превращение в боевую единицу.
– Отряд «Сигма»: Мира Эридан, заместитель командира. Торин Корвус, командир. Грон Веллс, штурмовик. Кира Таэль, разведка. Зейн Картер, аналитик. Айва Терра, авангард.
Авангард. Я знала, что это значит. Тот, кто идёт первым. Тот, кто принимает на себя первый удар. Тот, чей Клосс всё ещё оставался самым мощным и самым нестабильным.
Мира, стоявшая рядом, легонько толкнула меня локтем.
– Авангард. Серьёзно. Ты хоть понимаешь, что это значит?
– Понимаю.
– Это значит, что ты будешь пушечным мясом, – хмыкнул Грон. Его огромная фигура возвышалась над нами, и он смотрел на меня сверху вниз с тем насмешливо-добродушным выражением, которое было свойственно только ему. – Ты мелкая. В тебя сложно попасть. Логично.
– Спасибо за поддержку, Грон.
– Всегда пожалуйста.
–
Мы собрались в выделенном нам отсеке – небольшой комнате с голографическим столом в центре и оружейными стойками вдоль стен. Наш командир, Торин, стоял у стола, скрестив руки, и изучал каждого из нас.
Торин был миртом. Высокий, с бледно-голубой кожей и вечно серьёзным выражением лица. Он редко улыбался и почти никогда не шутил, но если кому-то из отряда нужна была помощь, он приходил первым. Я знала его ещё по первым трём годам: он всегда был собран, всегда сосредоточен, всегда на шаг впереди. Идеальный командир.
Рядом с ним стояла Кира – девочка-тальв с серебристыми волосами и огромными бирюзовыми глазами. Она была на год младше меня, но уже успела прославиться своим зрением – острым, почти нечеловеческим. Говорили, что она может заметить движение на расстоянии в несколько километров, и я в это охотно верила: на учебных симуляциях Кира ни разу не пропустила засаду.
Зейн, наш аналитик, был единственным, кого я почти не знала. Он перевёлся из другого отряда, и по Цитадели ходили слухи, что его Клосс позволяет ему чувствовать ложь. Не читать мысли – просто знать, когда кто-то врёт. Он был старше меня на год, но выглядел старше своих лет: тёмные круги под глазами, вечно усталый взгляд. С нами он почти не разговаривал. Сидел в углу с планшетом, что-то анализировал, и только изредка поднимал голову, чтобы бросить короткий, оценивающий взгляд.
Грон завершал картину. Огромный рольд, на голову выше всех в отряде, с добродушной улыбкой и силищей, способной проломить стену. Он был нашим главным штурмовиком – и, как ни странно, единственным, кто никогда не смотрел на меня с опаской из-за моего Клосса. Ему было всё равно. Он просто делал свою работу и ждал того же от других.
– Итак, – произнёс Торин, – с сегодняшнего дня мы – отряд. Это значит, что мы тренируемся вместе, сражаемся вместе и выживаем вместе. Я не буду требовать от вас дружбы. Дружба – это личное дело каждого. Но доверия я требую. Без него мы погибнем. Вопросы?
Вопросов не было. Мы понимали, на что шли.
–
Первые недели были хаосом.
Нас бросали на симуляции одну за другой, и мы проигрывали. Снова и снова. Торин командовал чётко, но мы не успевали реагировать. Кира замечала угрозы, но мы не успевали их обработать. Зейн анализировал тактику противника, но его расчёты требовали времени, которого у нас не было. Грон был нашей главной ударной силой, но его массивность делала его медленным. Мира прикрывала фланги, но иногда этого не хватало. А я шла в авангард и попадала в засады, которые должна была предвидеть.
– Ты слишком горячая, – сказал мне Торин после очередного провала. Мы сидели в отсеке после тренировки, и он прокручивал запись боя на голографическом столе. – Ты бросаешься вперёд, не оценив обстановку. Это самоубийство.
– Я авангард. Моя задача – идти первой.
– Твоя задача – выжить. Мёртвый авангард не приносит пользы.
Я сжала зубы, но промолчала. Он был прав. Я бросалась вперёд, потому что так меня учили, но в этом не было тактики. Только ярость. Только желание доказать, что я не слабая.
– Дай мне карту, – сказал Зейн, не поднимая головы от планшета.
– Что?
– Карту сектора, где была симуляция. Я хочу кое-что проверить.
Торин вывел карту на стол. Зейн подошёл и провёл пальцем по одному из маршрутов.
– Вот здесь, – сказал он. – Если бы ты пошла не через центр, а вдоль восточного коридора, ты бы заметила засаду на три секунды раньше. Три секунды – это много. Достаточно, чтобы отступить и перегруппироваться.
Я уставилась на карту. Он был прав. Снова.
– Откуда ты знаешь?
– Анализировал. Это моя работа.
С этого дня я начала слушать Зейна. Не просто слышать – слушать. Он говорил мало, но каждое его слово было взвешенным и точным. Он не тратил время на пустые разговоры, и за это я его уважала.
–
Первое настоящее поражение случилось на третьей неделе.
Это была симуляция высшего уровня сложности. Противник – восемь боевых дронов, запрограммированных на подавление. Лабиринт с ловушками, тупиками и ложными проходами. У нас было задание: найти и обезвредить командный центр.
Мы провалились. И провалились из-за меня.
Кира засекла движение в боковом коридоре и передала данные. Я должна была прикрыть левый фланг, пока Грон и Торин заходили справа. Но я слишком рано выскочила из укрытия. Мне показалось, что я заметила ложную цель, и я рванулась вперёд, чтобы перехватить её до того, как она уйдёт.
Это была приманка. Три дрона, которые ждали именно этого. Они выскочили из-за угла одновременно, и я оказалась под перекрёстным огнём. Мой щит рухнул за секунды. Симуляция зафиксировала «смертельное ранение».
Мира, которая шла за мной, попыталась прикрыть мой сектор, но её смели следующим залпом. Грон остался без прикрытия, Торин – без авангарда. Дроны разорвали наш строй на куски за четыре минуты.
Когда симуляция закончилась и свет в зале вспыхнул, мы все стояли молча. На табло горели красные кресты: я, Мира, Грон. Торин и Кира держались дольше всех, но итог был один – полный разгром.
– Что это было? – голос Торина был тихим, но в нём звенела сталь. – Ты бросилась вперёд. Без приказа. Без оценки. Почему?
– Я думала, что замечу цель. Мне показалось...
– Тебе показалось, – перебил он. – Ты не разведчик. Ты авангард. Твоя задача – идти туда, куда я скажу, и делать то, что я прикажу. Ты не принимаешь решений в бою. Ты выполняешь приказы. Это понятно?
– Понятно.
– Тогда объясни, что ты сделала не так.
– Я нарушила строй. Не дождалась приказа. Пошла на ложную цель.
– И что произошло?
– Меня убили. И Миру. И Грона.
– Именно. Ты убила половину отряда. Не дроны – ты. – Он смотрел мне прямо в глаза. – Исправляйся. Завтра та же симуляция. Если повторится – будешь тренироваться одна, пока не научишься слушать.
Он развернулся и вышел. В зале повисла тишина.
Мира стояла, скрестив руки, и смотрела в пол. Она ничего не сказала. И это молчание было хуже любого крика. Она не упрекала – она просто не знала, что сказать. А это значило, что она согласна с Торином. Что она разочарована. И от этого было больнее всего.
Грон просто покачал головой и молча вышел из зала. Кира отвела взгляд. Зейн что-то записывал в планшет – наверное, составлял отчёт о провале. Его лицо было бесстрастным, как всегда. Но я знала: он тоже разочарован.
Я вышла из тренировочного зала и направилась в свою каюту. Села на койку, прижала колени к груди и долго сидела так, глядя в стену.
Торин был прав. Из-за меня погибла половина отряда. Пусть в симуляции – но в реальном бою это были бы настоящие смерти. Мира, Грон – они доверили мне свои спины. А я их подвела.
Я не плакала. Слёзы кончились давно, ещё в первые дни в Цитадели. Но внутри что-то перегорело. Я больше не могла позволить себе быть «горячей». Не могла позволить себе быть слабой.
На следующий день мы прошли ту же симуляцию. Я держала строй. Я слушала приказы. Я не бросилась вперёд. Мы прошли трассу с минимальными повреждениями – одна «раненая» Кира, которую задело рикошетом, но не критично.
Торин ничего не сказал. Но когда симуляция закончилась, он коротко кивнул мне. И это было больше, чем любая похвала.
–
Месяц спустя мы начали побеждать.
Сначала одну симуляцию из десяти. Потом две. Потом три. Мы учились понимать друг друга без слов – по жестам, по взглядам, по едва заметным движениям. Я перестала бросаться в атаку очертя голову. Научилась ждать, наблюдать, искать брешь. Грон прикрывал мои фланги, Мира страховала с тыла, Кира засекала угрозы, Зейн просчитывал варианты, а Торин координировал нас, как дирижёр оркестра.
И однажды, во время симуляции в лабиринте, мы сработали как единый организм.
Это была та же симуляция, на которой мы провалились месяц назад. Восемь дронов, лабиринт с ловушками. Но теперь мы прошли его за двенадцать минут. Без единого ранения. Без единой ошибки.
Когда симуляция закончилась, Торин отключил шлем и посмотрел на нас. Его лицо было, как всегда, серьёзным, но в уголках губ мелькнуло что-то, похожее на улыбку.
– Хорошо, – сказал он. – Очень хорошо.
Это было высшей похвалой.
–
Наша первая настоящая миссия случилась в середине четвёртого года.
Нас впервые вывели за пределы Цитадели. Это были не учения. Настоящий рейд. Нам поручили зачистить заброшенную станцию в секторе Ксилон, где, по данным разведки, обосновались пираты. Они нападали на грузовые караваны, грабили колонистов и не брезговали работорговлей. Орден не мог оставить это без внимания.
Мы вылетели на малом десантном корабле. Нас было шестеро. На станции, по оценкам, находилось около двадцати пиратов. Крильты, люди, пара грайтов. Обычный сброд, но вооружённый до зубов.
– Помните, – сказал Торин перед высадкой, – мы не герои. Мы – отряд. Работаем слаженно, прикрываем друг друга. Никакой самодеятельности. Если что-то пойдёт не так, отступаем. Поняли?
– Поняли.
В десантном отсеке было тихо. Каждый проверял снаряжение. Грон ворочал в лапах тяжёлый бластер, методично протирая ствол. Кира настраивала визор шлема. Зейн молча просматривал схемы станции на планшете. Мира стояла рядом со мной и, как всегда, легонько толкнула плечом.
– Волнуешься? – спросила она.
– Нет.
– Врёшь.
– Волнуюсь, – призналась я. – Но это нормально. Торин говорит, страх – это инстинкт. Главное – не дать ему парализовать.
– Торин много чего говорит, – усмехнулась она. – Но в этот раз он прав.
– Ты сама-то как? – спросила я.
Она помолчала. Её золотистые глаза, обычно такие уверенные, на секунду стали далёкими.
– Тоже волнуюсь. Там, – она кивнула в сторону шлюза, – не симуляция. Там настоящие враги. Настоящая кровь. Я думала об этом всю ночь. Смотрела в потолок и представляла, как оно будет.
– И как?
– Не знаю. – Она покачала головой. – Но я рада, что иду с вами. С тобой. Если бы мне сказали год назад, что я полечу в настоящий бой и буду спокойна – я бы не поверила.
– Ты спокойна?
– Почти. – Она чуть улыбнулась. – Потому что знаю: если что-то пойдёт не так, ты прикроешь. И Грон. И Торин. Мы – команда.
Я ничего не ответила. Но её слова отозвались внутри теплом. Мы действительно стали командой. Не просто отрядом, собранным по приказу. Семьёй.
Станция встретила нас темнотой и запахом гнили. Аварийное освещение едва теплилось, и в его тусклом свете коридоры казались бесконечными лабиринтами. Мы двигались бесшумно, прижимаясь к стенам. Кира шла первой, сканируя пространство своим обострённым зрением. Я – сразу за ней, готовая прикрыть. Торин и Мира держали фланги. Грон замыкал строй, его тяжёлые шаги были единственным звуком в этой гробовой тишине.
Первый контакт произошёл на третьем уровне.
Двое крильтов вышли из бокового коридора прямо на нас. Я даже не успела подумать – тело среагировало само. Резкий выпад, удар прикладом в висок первому, подсечка второму. Торин добил упавшего. Чисто. Быстро. Без единого выстрела.
– Чисто, – прошептала Кира.
Мы двинулись дальше.
На пятом уровне нас ждала засада. Пираты перекрыли главный коридор баррикадой и открыли огонь, как только мы появились в поле зрения. Заряды бластеров ударили в стены, в потолок, в пол. Я выставила щит – тот самый, который училась ставить два года, – и он выдержал. Энергетические болты расплескались о золотистую преграду, рассыпаясь искрами.
– Грон, подави их! – скомандовал Торин.
Грон вышел из-за щита и открыл огонь из тяжёлого бластера. Его выстрелы были точными и сокрушительными. Баррикада разлетелась в щепки. Пираты, оставшиеся без прикрытия, запаниковали. Мира и Кира зашли с флангов, взяли их в кольцо. Через минуту всё было кончено.
– Четверо убиты, двое ранены, – доложил Зейн, сверяясь с планшетом. – Остальные отступили на нижние уровни.
– Продолжаем зачистку, – приказал Торин.
Мы шли по станции, оставляя за собой тишину. К концу рейда на нашем счету было двенадцать обезвреженных пиратов. Никто из нас не пострадал.
Когда мы вернулись на корабль, меня трясло. Не от страха – от адреналина. От осознания того, что мы только что сделали. Это был не симулятор. Не учебный бой. Настоящие враги. Настоящая кровь. Настоящая победа.
Все молчали. Каждый переваривал случившееся по-своему. Грон сидел на ящике и методично чистил бластер, хотя тот не нуждался в чистке. Кира смотрела в иллюминатор на удаляющуюся станцию. Зейн что-то записывал в планшет – наверное, составлял отчёт.
Мира подошла и села рядом со мной. Мы долго сидели так, не говоря ни слова. Она просто была рядом – и этого было достаточно.
– Мы справились, – тихо сказала она наконец.
– Справились.
– Ты хорошо держала щит. Если бы не ты, Грона могли ранить.
– Если бы не Грон, меня могли ранить. Это командная работа.
Она кивнула.
– Знаешь, о чём я думала, когда всё закончилось?
– О чём?
– О том, что я больше не боюсь. Не так, как раньше. Раньше я боялась за себя. Что меня убьют. Что я не справлюсь. А теперь... – она запнулась. – Теперь я боялась за вас. За тебя. За Грона. За Торина. Это странно?
– Нет, – ответила я. – Это значит, что мы – команда.
Она улыбнулась – впервые за этот день по-настоящему. И я улыбнулась в ответ.
–
Вейл вызвал меня к себе на следующий день.
Его кабинет был таким же, как всегда: аскетичным, холодным, с голыми металлическими стенами и единственным голографическим экраном. Он сидел за столом, просматривая отчёт о рейде. Когда я вошла, он поднял голову и посмотрел на меня тем самым взглядом, который я уже научилась читать. Не холод. Не презрение. Оценка.
– Ты справилась, – произнёс он.
– Да, Наставник.
– Твой командир дал тебе положительную характеристику. Отметил твою способность работать в команде и держать щит под огнём.
Я молчала. Не знала, что на это ответить.
– Но ты всё ещё слишком полагаешься на грубую силу, – продолжил он. – Тонкие техники тебе не даются. Илана докладывает, что ты можешь поставить щит, но не можешь контролировать его форму. Пси-воздействие тебе почти недоступно. Ты действуешь как молот, но не как скальпель.
– Я работаю над этим.
– Работай усерднее. – Он встал и подошёл ко мне. – Ты сильна, Айва. Очень сильна. Но сила без контроля – это слабость. Запомни это.
– Запомню, Наставник.
Он кивнул и отпустил меня. Я вышла из кабинета и направилась в свою каюту.
По пути я остановилась у панорамного иллюминатора в общем коридоре. За стеклом сияли звёзды – холодные, равнодушные, вечные. Я прижалась лбом к прозрачной переборке и закрыла глаза.
Сегодня мы впервые сражались по-настоящему. И никто не погиб. Это была победа – настоящая, не учебная. Но я знала: будут и другие бои. И не все из них закончатся так же.
Я думала о своей команде. О Торине, который гонял нас до седьмого пота, но никогда не требовал того, чего не мог сделать сам. О Мире, которая стала мне ближе, чем кто-либо в этой Цитадели. О Гроне, который никогда не смотрел на меня с опаской из-за моего Клосса. О Кире, которая видела то, чего не видел никто. О Зейне, который молчал, но всегда знал, что сказать.
Моя команда. Мой отряд. Моя стая.
Я не знала, что будет дальше. Но впервые за долгое время я чувствовала, что я не одна.
А потом мысли ушли дальше – туда, куда я старалась их не пускать. Через миллионы световых лет, к голубой точке на краю галактики. К планете, которой больше нет. К городу, заросшему лесом. К дому с пустыми глазницами окон.
И к нему.
Бублик сидел там, на моей кровати, в пыльной темноте, и ждал. Уже четвёртый год. Я не знала, видит ли он что-нибудь своими стеклянными глазами. Слышит ли, как ветер гуляет по пустым комнатам. Чувствует ли, как оседает пыль на его вытертой шерсти. Но я знала одно: он всё ещё там. Сидит. Ждёт.
Я думала о родителях – и это причиняло боль. Острую, режущую, от которой перехватывало дыхание. Я запретила себе думать о них слишком часто. Это была роскошь, которую я не могла себе позволить. Память о маме и папе была раной, которая никогда не заживёт, – и я научилась обходить её стороной, как обходят яму с острыми кольями. Не смотреть. Не касаться. Не вспоминать.
Но о Бублике я думала иначе.
Он не был раной. Он был тем, что осталось от дома. Не просто игрушка – друг. Единственный, кто был со мной с самого начала. Кому я шептала свои страхи в темноте. Кто впитывал мои слёзы, когда мне было страшно. Кто сидел рядом, пока я засыпала. Он был моим свидетелем. Моим хранителем. Моим домом, который можно было обнять.
Я помнила его потёртый нос. Помнила, как он всегда сидел на подушке, прислонённый к спинке кровати, и ждал меня из школы. Помнила кепку, которая вечно съезжала на левый глаз. Помнила, как папа подмигнул мне, вручая его в тот день рождения, и сказал: «Он будет тебя охранять».
Он охранял. Даже тогда, на корабле Повелителей, когда я прижимала его к груди и шептала «я выживу». Даже здесь, в Цитадели, хотя его здесь не было, – он всё равно охранял меня. Потому что пока я помнила о нём, я помнила, кем была. Не оружием. Не активом. Не образцом. Айвой. Девочкой, у которой был дом и плюшевый медведь.
– Я вернусь, – прошептала я одними губами, прижимаясь лбом к холодному стеклу. – Обещаю. Не знаю когда, но вернусь. Жди меня.
Звёзды молчали. Но я знала: он ждёт. Где-то там, в темноте, на пыльной кровати, мой друг всё ещё верит, что я приду.
Я открыла глаза, оторвалась от иллюминатора и пошла в каюту. Там, в тишине, я легла на койку и уставилась в потолок. Через три часа подъём. Завтра снова тренировки. Снова бои. Снова бесконечная гонка за контролем.
Но однажды я вернусь. И он будет там.
Глава 28. Третьи три года
К пятнадцати годам я поняла, что высокой не буду.
Рост замер на ста шестидесяти пяти сантиметрах – макушкой я едва доставала до плеча Грона, а Мира, которая была старше меня всего на год, возвышалась надо мной почти на голову. Я была тонкой в кости, с узкими запястьями и острыми ключицами, и со стороны казалась хрупкой – той, кого можно сломать одним ударом.
Это обманчивое впечатление много раз играло мне на руку.
На спаррингах противники, видя перед собой невысокую худую девчонку, расслаблялись. Они думали, что лёгкая победа у них в кармане. А через минуту уже лежали на матах, пытаясь понять, как эта «хрупкая» только что опрокинула их на спину и приставила тренировочный нож к горлу.
– Ты как пружина, – сказал однажды Грон, потирая ушибленное плечо после того, как я в очередной раз использовала его инерцию против него самого. – С виду маленькая, а бьёшь – будто грузовой дроид въехал.
Я не возражала. Мне нравилось, что меня недооценивают. Это давало преимущество.
–
Из нашей группы в двадцать три человека к этому времени осталось четырнадцать. Остальных отчислили – кто-то не справился с нагрузкой, кто-то сломался психологически, кто-то просто не дотянул до нужного уровня. Мы, оставшиеся, стали друг другу ближе, чем родные. Мы знали, что такое терять, и держались за тех, кто ещё был рядом.
Мира по-прежнему была моей лучшей подругой. Торин вырос в настоящего командира – хладнокровного, расчётливого, но при этом способного на редкие, неожиданные проявления тепла. Грон стал ещё огромнее, и его добродушие скрывало страшную боевую мощь. Кира была нашей королевой неба – никто не летал лучше неё, и она начинала это понимать, расправляя крылья своей уверенности. Зейн молчал целыми днями, но когда открывал рот, все слушали.
А я всё ещё была самым нестабильным звеном. И самым сильным. И все это знали.
–
Однажды ночью, после особенно изматывающей тренировки, мы собрались в каюте Миры.
Это было запрещено – ученикам не разрешалось покидать свои комнаты после отбоя. Но мы научились обходить патрули. Знали, в какие часы коридоры пустеют, где висят камеры, а где – слепые зоны. И примерно раз в неделю, когда напряжение становилось невыносимым, мы собирались у кого-нибудь в каюте, чтобы просто поговорить. Не о тактике. Не о симуляциях. О себе.
В тот вечер нас было пятеро: я, Мира, Грон, Кира и Зейн. Торин отсутствовал – у него была ночная смена в командном центре. Мы сидели на полу, скрестив ноги, потому что койка не вмещала всех желающих. В углу тускло горела лампа, отбрасывая на стены длинные тени. Пахло разогретым концентратом – Мира раздобыла где-то банку настоящего какао, и мы пили его по очереди из одной кружки.
– Ладно, – сказала Мира, обводя всех взглядом. – Тема сегодняшней ночи: кем бы вы стали, если бы не война?
– В смысле? – переспросил Грон, который как раз пытался устроить своё огромное тело на крошечном участке пола.
– В прямом. Если бы не было Повелителей. Если бы нас не забрали в Орден. Если бы мы выросли дома. Кем бы вы стали?
Повисла пауза. Вопрос был странным – мы никогда не говорили о такой жизни. О жизни, которой у нас не было и никогда не будет.
– Я бы стал пилотом, – первой нарушила молчание Кира. Она говорила тихо, но в её бирюзовых глазах загорелся огонёк. – Гражданским. Возил бы пассажиров между системами. Или грузы. Что-нибудь простое. Чтобы просто летать. Просто быть в небе.
– Ты и так в небе, – заметила я.
– Это другое. Там, – она кивнула в сторону иллюминатора, – я лечу, чтобы убивать. Или чтобы не убили меня. А я бы хотела летать, чтобы просто... летать. Понимаешь?
Я кивнула. Понимала.
– А я бы стал фермером, – неожиданно произнёс Зейн.
Все уставились на него. Зейн – аналитик, который никогда не говорил о себе, который всегда сидел в углу с планшетом и отделывался короткими фразами, – добровольно поделился чем-то личным.
– Что? – он пожал плечами, заметив наши взгляды. – У моего деда была ферма на Эридане-Прайм. Я проводил там лето, когда был маленьким. Там пахло землёй и свежей травой. И тишина была другая – не как в космосе. Живая. С насекомыми, с ветром. Я любил эту тишину.
– Ты? – Грон даже перестал возиться со своим углом. – Фермером?
– Да. Выращивал бы что-нибудь. Может, овощи. Может, цветы. Что-нибудь, что растёт. Что не нужно анализировать и просчитывать. Просто ухаживать и смотреть, как оно становится больше.
Мы молчали, переваривая этот образ. Зейн – тихий, незаметный, вечно усталый – на фоне бесконечных зелёных полей. Это было так неожиданно и так... правильно.
– А я бы стал кем-то вроде Борга, – прогудел Грон. – Ну, не Мастером. Просто... тренером. Учил бы молодых рольдов драться. Без оружия. Без Клосса. Только сила и техника.
– Ты и так нас всех учишь, – заметила Мира.
– Это другое. Я учу вас, потому что мы – команда. А я бы хотел учить тех, кто только начинает. Смотреть, как они растут. Как из неуклюжих новичков становятся бойцами. Это... – он запнулся, подбирая слово, – это приятно. Когда видишь результат.
– Никогда бы не подумала, что ты сентиментален, – усмехнулась я.
– Я не сентиментален. Я просто люблю, когда всё работает как надо. А молодые рольды, которые не умеют держать кулак, – это непорядок. – Он помолчал. – Но да, наверное, я сентиментален. Только никому не говорите.
– Мы никому, – пообещала Мира. – А я... – она задумалась, глядя в потолок. – Я бы стала художницей.
– Кем? – Грон даже привстал.
– Художницей. У меня мама рисовала. До того, как Повелители сожгли нашу колонию. У неё были такие картины... огромные, во всю стену. Пейзажи Эридана. Закаты, рассветы, поля. Я часами сидела и смотрела, как она работает. Она говорила, что рисование – это способ остановить время. Поймать момент, который никогда не повторится, и сохранить его навсегда.
В каюте стало тихо. Мы редко говорили о родителях – это было слишком больно. Но сегодня был особенный вечер.
– Ты никогда не рассказывала, – тихо сказала я.
– Я не люблю об этом говорить. – Мира пожала плечами. – Но раз уж мы тут мечтаем о несбыточном...
– Это не несбыточное, – возразил Зейн. – Это просто... другая жизнь. Которая могла бы быть.
– Но не будет, – закончила Мира.
Снова повисла пауза. Потом Грон повернулся ко мне:
– А ты, Айва? Кем бы ты стала?
Все посмотрели на меня. Я молчала. Этот простой вопрос застал меня врасплох. Кем бы я стала, если бы не война? Если бы не было Повелителей, если бы меня не забрали в Орден, если бы я выросла дома, с мамой и папой?
Я попыталась представить. Школа, выпускной, университет... Что я выбрала бы? Кем бы стала?
И не смогла. Слишком много всего случилось. Слишком далеко я ушла от той девочки, которая когда-то мечтала о речке и сладкой вате. Я не знала, кем бы я стала в мирной жизни. Потому что мирная жизнь была для меня такой же абстракцией, как сказка.
– Не знаю, – честно ответила я. – Наверное, кем-то, кто помогает другим. Врачом. Или спасателем. Тем, кто вытаскивает людей из беды.
– Почему? – спросила Кира.
Я помолчала, подбирая слова.
– Потому что меня никто не вытащил. Когда мне нужна была помощь, никто не пришёл. Я была одна. И я не хочу, чтобы другие чувствовали то же самое. Если бы я могла изменить это для кого-то – я бы изменила.
Они не стали расспрашивать дальше. Они знали: есть вещи, о которых я не говорю. Но Мира чуть придвинулась ближе и легонько коснулась моего плеча – молчаливый жест поддержки.
– Значит, решено, – подвёл итог Грон, отхлёбывая какао из кружки. – После войны Кира становится гражданским пилотом, Зейн выращивает цветы, я учу молодых рольдов махать кулаками, Мира рисует закаты, а Айва всех спасает. Отличный план.
– А Торин? – спросила Кира.
– Торин станет... – Грон задумался. – Дирижёром. Или главнокомандующим. Что-то такое, где нужно всеми командовать. Он без этого не сможет.
Мы рассмеялись. Тихо, чтобы не привлечь патруль, но искренне. Это был хороший смех – не над кем-то, а просто от тепла, которое мы чувствовали друг к другу.
– Ладно, – сказала Мира, поднимаясь. – Отбой через час. Пора расходиться, пока нас не поймали.
Мы выскользнули в коридор по одному, с интервалом в несколько минут. Я вернулась в свою каюту, легла на койку и ещё долго лежала без сна, глядя в потолок.
Кем бы я стала, если бы не война?
Я не знала ответа. Но теперь, после этого разговора, я хотя бы знала, что я не одна. Что где-то в соседних каютах спят люди, которым не всё равно. Которые спрашивают. Которые слушают. Которые смеются над шутками Грона и мечтают о несбыточном.
Моя команда. Моя стая.
Может быть, это и есть ответ. Может быть, не так важно, кем бы я стала. Важно, кем я стала сейчас. И с кем.
–
На шестом году обучения нас начали учить пилотированию.
Это было не похоже на обычные тренировки. Никаких матов, никаких спаррингов, никаких медитаций. Только ты и машина. Сначала – симуляторы, где мы часами отрабатывали базовые манёвры: взлёт, посадка, стыковка, уход от преследования. Потом – учебные челноки, маленькие и неповоротливые, как консервные банки с двигателями. И наконец – настоящие истребители, быстрые и смертоносные.
Кира летала с самого начала так, будто родилась в кабине пилота. Она чувствовала машину инстинктивно, как птица чувствует ветер. Её манёвры были плавными, грациозными, почти музыкальными. Инструктор Борг, наблюдавший за нами с земли, однажды сказал, что никогда не видел такого природного таланта.
Я летала иначе.
Первые несколько месяцев я была худшей в группе. Мои манёвры были рваными, непредсказуемыми – я то запаздывала с разворотом, то слишком резко уходила в вираж, перегружая двигатели. Кира обходила меня на каждом упражнении с лёгкостью, от которой хотелось скрежетать зубами.
– Ты пытаешься управлять кораблём как продолжением своего тела, – сказал Борг после очередного провального зачёта. – Но ты не чувствуешь его. Ты борешься с ним.
– Я делаю всё, что написано в инструкции.
– Инструкция – для тех, у кого нет чутья. А у тебя оно есть. Просто ты им не пользуешься.
Я не поняла, что он имел в виду. Но его слова засели в голове.
Неделю спустя, во время очередной тренировки, всё изменилось.
Я сидела в кабине учебного челнока, отрабатывая проход через астероидное поле на симуляторе. Камни летели со всех сторон – маленькие, большие, вращающиеся в безумном танце. Я пыталась уворачиваться, но каждый раз запаздывала на долю секунды. Челнок трясло, сирена выла, система фиксировала столкновение за столкновением.
И тогда я перестала пытаться. Просто закрыла глаза и позволила себе почувствовать.
Это было странное ощущение – как будто я не сидела в кабине, а была самой машиной. Я чувствовала каждый вибрационный импульс двигателей, каждое микроскопическое изменение гравитационного поля, каждый астероид, приближающийся к корпусу. Я знала, где они находятся, ещё до того, как радар успевал их зафиксировать. Знала, как они движутся, какую траекторию выберут в следующую секунду.
Мой Клосс. Он работал. Не вырывался наружу, не крушил всё вокруг – просто тихо, незаметно соединял меня с машиной.
Я открыла глаза. Астероиды всё так же летели со всех сторон, но теперь я видела их по-другому. Не как угрозу – как танец. Как сложный, но предсказуемый узор, в который нужно вплестись. Мои руки двигались сами, без участия сознания. Челнок нырял, уходил в сторону, проскальзывал в щели между камнями, которые, казалось, были слишком узкими для него. Сирена замолчала.
Я прошла поле. Без единого столкновения.
Когда симуляция закончилась, я ещё несколько минут сидела в кабине, пытаясь осознать, что произошло. Челнок всё ещё гудел, системы переходили в режим ожидания, а я смотрела на свои руки и не могла поверить, что они только что сделали это.
Борг ждал меня у выхода. Его мохнатое лицо было непроницаемым, но в маленьких умных глазах я заметила что-то новое. Интерес.
– Ты использовала Клосс, – произнёс он. Не спросил – констатировал.
