Текст книги "Авдей. Дитя хаоса (СИ)"

Автор книги: Анастасия Понамарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 33 страниц)

Авдей. Дитя хаоса

Глава 1. Солнечная пятёрка

Солнце только-только просыпалось, а в квартире уже стоял шум, от которого хотелось зарыться головой под подушку и никогда не вылезать.

Лучи, ещё робкие и какие-то липкие, ползли по шторе, щекотали веки. Я зажмурилась сильнее, но всё равно слышала: на кухне мама гремела посудой, как будто специально била ложкой по каждой кастрюле. Папины шаги – быстрые, тяжёлые – бухали по коридору туда-сюда. Радио бормотало что-то взрослое и скучное, слова слипались в один противный ком.

Пахло папиным кофе. Горько. Обжигающе. И мамиными духами – сладко, но как-то тревожно, потому что этот запах всегда означал: сейчас она уйдёт. А ещё пахло горелым хлебом из тостера. Я ненавидела этот запах. Он напоминал, что утро – это не про «поваляться», а про «вставай, опоздаем».

– Айвушка! – мамин голос ввинтился в ухо, даже через закрытую дверь. – Хватит мечтать! Через десять минут выходим!

Десять минут. В груди что-то сжалось. Маленькое, холодное. Как будто я проглотила ледышку, и она застряла где-то под рёбрами. Школа. Длинный-длинный коридор, пахнущий хлоркой и мелом. Марья Ивановна смотрит так, будто я уже сделала что-то плохое, даже если просто сижу и дышу. Звонок. Всегда резкий. Всегда не вовремя. Вырывает из книжки, из рисунка, из мысли. Школа – это место, где надо сидеть ровно, а хочется бегать. Где надо слушать про скучные правила, а в голове – речка, песок, смех.

Я села на кровати. Бублик – мой плюшевый медведь с потёртым носом – смотрел на меня стеклянными глазами. Как будто говорил: «Ну что, опять?» Я вздохнула и пошлёпала босыми ногами на кухню. Пол был холодный. Всегда холодный по утрам. Пальцы поджимались сами собой.

На кухне мама, уже в пальто, красила губы перед зеркалом. Папа, с расстёгнутой пуговицей на рубашке, хмурился в какие-то бумаги и пил кофе. Большими глотками. Как будто это лекарство.

Я села за стол. Передо мной – тарелка с овсянкой. Каша уже покрылась противной плёночкой. Я ткнула ложкой. Плёнка сморщилась. Есть не хотелось совсем. Хотелось обратно в кровать, к Бублику, в одеяльную нору.

Папа вдруг оторвался от бумаг. Посмотрел на меня. Глаза у него были усталые, но тёплые. Он подмигнул.

– А наш уговор помнишь?

Внутри что-то ёкнуло. Уговор. Я замерла, ложка застыла над кашей.

– Солнечная пятёрка сегодня – и сразу после звонка летим на речку. Прямо в купальниках! Плескаться, песочные замки до небес строить... А если повезёт – может, и на катамаране? На том жёлтом, помнишь?

Жёлтый катамаран. У него скрипели педали и пахло мокрой резиной. И было страшно, что перевернёшься, но папа держал крепко. И вода была зелёная, прозрачная, и видно было, как на дне шевелятся водоросли, похожие на волосы русалки.

– Правда-правда? – вырвалось у меня. Я даже привстала на стуле. – Обещаешь, пап? Без обмана?

– Клянусь моим старым ноутбуком! – папа поднял руку, как на присяге. – Но учти, только за честно заработанную. За старание и умные мысли.

Умные мысли. Я снова села. Умные мысли – это как? Про что писать? Про счастье. «Мой самый счастливый день». Я уставилась в окно. Там, за стеклом, ветер гонял пыль, и машины гудели в пробке. Счастье – это не здесь. Счастье – это там, где пахнет водорослями и мокрым песком. Где мама смеётся и не торопится. Где папа не смотрит в бумаги. Где можно визжать так громко, что чайки пугаются и взлетают.

В школе я села за парту. Солнечные зайчики плясали на обложке учебника, дразнили: смотри в окно, там жизнь! Но я смотрела на чистый лист в клеточку. Пустой. Белый. Страшный.

Голос Натальи Петровны гудел, как старый холодильник: про вступление, про основную часть, про вывод. Слова проходили мимо ушей. Я сжимала ручку. Пальцы вспотели.

Я смотрела в окно. Там, за стеклом, плыли облака – белые, пушистые, как сладкая вата. Интересно, есть ли там, за облаками, другие миры? С другими людьми, другими школами, другими речками? Я хихикнула про себя. Глупость какая. Мама говорит, что дальше облаков – только космос, холодный и пустой. А папа говорит, что космос – это не для нас, а для учёных в специальных костюмах. Я вздохнула и опустила голову к чистому листу. Хватит мечтать. Надо писать.

А потом я вспомнила.

Тот день. Прошлым летом. Когда папа учил меня не бояться воды. Я стояла по пояс в речке, дрожала, хотя было тепло. Вода казалась чёрной и глубокой, как омут. «Доверься мне», – сказал папа. И взял за руки. И я легла на воду, а он держал. И вода вдруг стала мягкой. Тёплой. Своей. Я смотрела в небо, а там плыли облака, белые и пушистые, как сладкая вата. И папа смеялся. И мама кричала с берега: «Молодец, Айвушка!» – и в голосе у неё было столько солнца, что хотелось плакать.

Я опустила голову и начала писать.

Слова потекли сами. Коряво, с ошибками. Но настоящие. Как слёзы тогда – солёные, горячие, живые. Я писала про маму и папу, про речку, про песок, про бутерброды с колбасой, от которых крошки сыпались на полотенце. Я писала про смех. Про то, как мы были вместе.

Когда Наталья Петровна пошла между рядами, моё сердце застучало прямо в горле. Каждый её шаг отдавался в ушах: тук-тук, тук-тук. Она положила тетрадь на парту. Я боялась дышать. Открыла.

Красная паста. Жирная цифра. 5.

И подпись: «Очень тепло и искренне! Виден твой настоящий счастливый день!»

Внутри взорвался фейерверк. Горячий, сладкий, как первая клубника с грядки. Пятёрка! И я её получила! За сочинение! Не за дурацкую математику. За слова. За правду. За то, что я чувствовала.

Речка! Папа сдержит слово!

Глава 2. Чужие молнии

Пробка не двигалась.

Я считала про себя: раз, два, три – рывок. Полметра. Стоп. Снова тишина. Папа барабанил пальцами по рулю. Мама вздыхала и листала что-то в телефоне. Я прижалась лбом к стеклу. Оно было холодное и чуть-чуть дрожало. За окном – серое месиво из машин, фонарей и низкого, тяжёлого неба. Красные огни стоп-сигналов впереди мигали, как чьи-то глаза. Злые. Немигающие. Они смотрели прямо на меня.

Я закрыла глаза. Попыталась представить, что мы уже дома.

Вот мы въезжаем во двор. Пахнет пылью и тополиным пухом – летним, горячим, родным. Вот бежим по лестнице. Папа гремит ключами. Дверь открывается – и тёплый, вкусный запах дома окутывает с головой. Мама, наверное, испекла пирог. Яблочный. Или ванильные булочки. У меня заурчало в животе. Я сглотнула слюну.

Я бы скинула сандалии прямо в прихожей. Мокрые, с песком. Мама бы заворчала: «Айва, в корзину!» – но не зло, а так, по привычке. А я бы уже мчалась в комнату. К компьютеру. Там меня ждёт игра. Новая. Та самая, которую папа разрешил скачать вчера вечером. Там можно придумать своего персонажа.

Я улыбнулась, не открывая глаз. Я уже всё придумала.

Мой персонаж – Люмина Солария. Повелительница Лунного Света. Высокая, красивая, в платье, которое переливается серебром и голубым, как вода в речке под солнцем. В руке – посох с хрустальным шаром. Шар светится изнутри, как будто туда поймали звезду. И я не одна. Вокруг – целый мир. Аструм. Огромный, бескрайний. Там есть город на облаках – Скайхейвен. Там хрустальные платформы парят в розовом небе, а между ними скользят воздушные корабли с парусами, похожими на крылья стрекоз. Там есть тёмные пещеры – Умбра Дефс. Там всегда полумрак, и в тенях прячутся древние чудовища. С ними надо сражаться. Страшно, но интересно. И есть руины – Эхоуз оф Элдориа. Там каждый камень помнит исчезнувшую цивилизацию. Там можно найти сокровища.

Я представила, как Люмина идёт по этим руинам. Лунный свет льётся сквозь проломы в потолке. Где-то впереди – шорох. Может, враг. А может, друг. Она сожмёт посох крепче и шагнёт вперёд. Не побежит. Потому что Повелительница Лунного Света не боится.

В животе стало тепло. Как будто я глотнула горячего какао.

А потом – вечер. Мы с мамой и папой усядемся на диван. Бублик будет под боком – мягкий, тёплый, с потёртым носом. Мама принесёт попкорн. Солёный карамельный. Самый вкусный. И мы включим новую серию «Гримм».

Я обожала «Гримм». Там Ник Буркхардт – обычный полицейский, но он видит. Видит тех, кто прячется под человеческой кожей. Везенов. Некоторые – хорошие. Как Монро. Он большой, мохнатый, ворчливый, но добрый. А некоторые – жуткие. Скользкие, с клыками, с глазами, в которых нет ничего, кроме голода. Ник их ловит. Или прогоняет. Или… убивает.

Я не боялась. Ну, почти. Когда смотришь с папой и мамой, когда Бублик под боком, а в миске попкорн – даже самые страшные монстры становятся немножко смешными. Главное – добро всегда побеждает. Ник всегда справляется. Потому что он знает: важно понять, кто перед тобой. Друг или враг.

Я представляла, как вырасту и тоже буду сражаться с монстрами. Настоящими. Защищать людей. Как Ник. У меня будет свой Монро – ворчливый, но верный. И свой посох. И я никогда-никогда не испугаюсь.

Слава богу, каникулы. Никаких учебников. Никаких правил. Только игра и «Гримм».

Я открыла глаза.

Пробка стояла.

Я вздохнула. Машина всё та же. Спина затекла, попа онемела. Папа перестал барабанить по рулю и просто смотрел вперёд, в бесконечную цепочку красных огней. Мама отложила телефон и тёрла виски. В салоне было душно и тихо. Только слышно, как где-то далеко, за мостом, воет сирена.

Небо стало совсем чёрным. Не вечерним – а таким, как будто кто-то накрыл город огромной крышкой. И вдруг…

Без звука.

Просто вспышка. Фиолетовая. Ядовитая. Она разрезала небо зигзагом, не от тучи к земле, а между тучами. Как будто там, наверху, кто-то играл в опасную игру.

Я замерла. Сердце ёкнуло и пропустило удар.

Ещё одна вспышка. Зелёная. Она не погасла сразу, а повисла в воздухе светящимся шаром. Шар подрагивал, как мыльный пузырь, и медленно гас. Я прилипла к стеклу. Дыхание перехватило.

Мама вдруг вскрикнула – тихо, сдавленно, как будто её ударили. Я обернулась. Она смотрела в небо, и её лицо было белым, как простыня.

– Этого не может быть… – прошептала она и замолчала, не договорив. Её рука, лежавшая на подголовнике папиного кресла, дрожала.

– Чего не может быть, мам?

Она не ответила. Просто смотрела в небо, где беззвучно ветвились чужие молнии.

– Папа… – прошептала я. – Папа, смотри!

Папа уже смотрел. Он высунулся из машины, задрав голову. Его лицо в свете этих странных молний стало бледным, чужим. Рядом, из других машин, тоже выходили люди. Стояли, запрокинув головы, и молчали.

Тишина. Абсолютная. Ни грома. Ни ветра. Только эти беззвучные вспышки – фиолетовые, зелёные, сиреневые, – рвали небо на куски.

Мне стало холодно. Не снаружи – внутри. Как будто кто-то провёл ледяным пальцем по позвоночнику. Снизу вверх. Медленно. Я поёжилась.

Это было неправильно. Молнии должны греметь. Они должны бить в землю. Они должны быть белыми или жёлтыми. А эти – чужие. И тишина… Тишина была хуже любого грома. Она давила на уши. На грудь. Не давала дышать.

– Пап, что это? – мой голос сорвался на шёпот.

– Сиди в машине, – сказал папа. Голос у него был незнакомый. Резкий. – С мамой. Дверь закрой.

Он не посмотрел на меня. Он смотрел на небо. И в его глазах я увидела то, что испугало меня больше всего.

Страх.

Настоящий. Взрослый. Папа боялся.

Я вжалась в сиденье. Мама молча сжала руль. Костяшки её пальцев побелели. Я хотела спросить ещё что-то, но слова застряли в горле. Я снова посмотрела в окно.

Над мостом, в разрыве чёрных туч, мелькнуло что-то огромное. Тёмное. Оно было больше самолёта. Больше дома. Оно висело там, наверху, и не падало. Просто висело. И смотрело.

Или мне показалось.

Я зажмурилась. Сильно-сильно. До цветных кругов под веками. Я хотела обратно. В игру. В «Гримм». На диван, к Бублику, к попкорну. Где монстры – понарошку. Где добро всегда побеждает.

Но когда я открыла глаза, ничего не изменилось. Небо всё так же рвали чужие молнии. Папа всё так же стоял у машины, маленький и хрупкий под этой жуткой, безмолвной бурей. А где-то там, за тучами, пряталось то самое тёмное, огромное.

И я вдруг поняла.

Это не гроза.

Это что-то другое. Что-то, чего не показывали в «Гримм». Что-то, с чем Ник Буркхардт, наверное, не справился бы.

Я сжала в кармане кусочек ракушки – маленький, шершавый, с той самой речки. Единственное, что осталось от сегодняшнего счастья. Прижала его к ладони так сильно, что стало больно.

И стала ждать.

Пробка не двигалась.

Глава 3. Сигнал «Омега»

Тишина стала густой, как кисель. Она давила на уши, на грудь, не давала дышать. Я сидела, вжавшись в сиденье, и смотрела в окно. Чужие молнии всё ещё рвали небо – беззвучно, страшно, неправильно. Фиолетовые. Зелёные. Сиреневые. Они вспыхивали и гасли, как будто там, наверху, кто-то включал и выключал огромные лампы.

И вдруг —

Вой.

Он ворвался в салон, как нож. Пронзительный, режущий, нечеловеческий. Я вскрикнула и зажала уши руками. Не помогло. Вой проходил сквозь ладони, сквозь кости, прямо в мозг. Он шёл отовсюду: из радио, которое папа тут же вырубил, из маминого телефона, из динамиков на столбах вдоль дороги. И голос. Металлический. Мёртвый.

«Всем гражданам! Немедленная эвакуация в ближайшие убежища! Уровень угрозы „Омега". Повторяю: Всем гражданам! Немедленная эвакуация в ближайшие убежища! Уровень угрозы „Омега". Это не учения!»

Слова падали, как камни. Тяжёлые. Холодные. Я не понимала, что такое «Омега». Но от того, как это говорили, у меня внутри всё сжалось в ледяной комок. Это не учения. Это по-настоящему.

Мама побелела. Я видела, как её пальцы вцепились в руль. Костяшки стали белые-белые, как мел. Папа замер у открытой дверцы. Его лицо в свете фиолетовых вспышек казалось чужим, старым.

– Папа, что это? – прошептала я. Губы не слушались. Голос дрожал. – Пап, что это?!

Он не ответил. Просто смотрел вперёд, на застывшую пробку, на людей, которые начали выскакивать из машин. Кто-то кричал. Кто-то бежал, сам не зная куда. Кто-то просто стоял и смотрел в небо, как будто ждал, что оттуда что-то упадёт.

– Бункер, – вдруг сказал папа. Голос хриплый, как будто он долго молчал. – Ближайший… Школа номер пять. Там под спортзалом. Я знаю.

Школа. Моя школа? Там есть бункер? Под спортзалом, где мы прыгали через козла и играли в вышибалы? Это казалось невозможным. Как в кино. Как в плохом, страшном кино, которое случайно включили вместо «Гримм».

– Пешком. Быстро, – папа уже открывал заднюю дверь. – Бери самое необходимое! Айва, держись за нас! Ни шагу в сторону! Поняла?

Я кивнула. Слова застряли в горле. Я вылезла из машины, и ноги стали ватными. Воздух снаружи был тяжёлым. Пахло озоном – как после грозы, только сильнее, резче, до першения в горле. И ещё чем-то. Чужим. Электрическим. Как будто где-то рядом включили огромный, невидимый прибор.

Над головой снова мелькнуло что-то тёмное. Огромное. Оно скользнуло между тучами и исчезло. Я замерла, задрав голову. Показалось? Пожалуйста, пусть показалось.

Но тут пришёл новый звук.

Гул. Глухой, нарастающий. Он шёл сверху, сквозь тучи. Как тысяча гигантских шмелей. Я узнала его. Так гудели военные самолёты на параде. Только в тысячу раз громче. В миллион. Земля под ногами задрожала.

– Истребители! – крикнул кто-то в толпе.

Люди побежали. Толпа хлынула на тротуар, как река в паводок. Кто-то споткнулся, кто-то упал, кто-то кричал, прижимая к себе детей. Меня дёрнули за руку – папа. Он тащил меня вперёд, прокладывая путь плечом. Мама бежала рядом, вцепившись в мою вторую руку. Я едва успевала переставлять ноги. Сандалии скользили по мокрому асфальту. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

– Не отставай, рыбка! – папин голос прорывался сквозь гул и крики.

Я старалась. Правда старалась. Но ноги не слушались. Они были как чужие. Ватные. Тяжёлые. Я смотрела только на папину спину. На его куртку. Серую, с потёртым воротником. Если смотреть на куртку, то не так страшно. Куртка – это папа. Папа – это безопасно.

Гул нарастал. Превратился в рёв. Я не выдержала и подняла голову. В разрыве туч, высоко-высоко, мелькнули чёрные стрелы. Одна. Две. Десять. Много. Они проносились так быстро, что глаз не успевал за ними. И вдруг – вспышка. Яркая, оранжево-белая. Как огромный фотоаппарат щёлкнул в небе. И через секунду – удар. Глухой, далёкий, но такой силы, что воздух толкнул в грудь. Бумм.

Я споткнулась. Папа подхватил меня, не дав упасть.

– Папа, это война? – выдохнула я. Слова вырвались сами. Глупые, детские, но единственные, которые были в голове.

– Не знаю, Солнышко, не знаю, – ответил он, не оборачиваясь. – Но бежим. Быстрее.

Мы свернули в переулок. Здесь было темнее. Уже. Стены домов давили с двух сторон. Фонари горели через один, и их жёлтый свет казался больным, мутным. Я споткнулась о бордюр. Папа снова подхватил.

– Мам, а сладкая вата… – вдруг сказала я. Глупо. Совсем глупо. Но я вспомнила розовое облако на палочке. Как оно таяло на языке. Как пушинки щекотали нос. – Мы же не доели…

Мама сжала мою руку так сильно, что стало больно.

– Потом, Айвушка. Потом всё будет. Сейчас надо бежать.

Потом. Я повторяла это слово про себя, как молитву. Потом. Потом. Потом всё будет.

Гул в небе не стихал. К нему добавились новые звуки. Далёкий вой сирен. Ближе – треск. Сухой, частый. Как будто кто-то рвал огромную простыню. Или стрелял. И ещё – крики. Обрывающиеся. Резкие. Не все долетали до конца.

Я больше не смотрела по сторонам. Только под ноги. На асфальт. На трещины. На лужи, в которых отражалось больное небо. Шаг. Ещё шаг. Дышать. Вдох. Выдох. Папина куртка впереди. Мамина рука. Тёплая. Живая.

Школа появилась внезапно. Большое серое здание. Раньше оно казалось скучным, даже унылым. Сейчас – самым родным на свете. У ворот толпились люди. Много. Очень много. Военные в касках и с автоматами пытались навести порядок, кричали в мегафоны:

– Спокойно! Пропускайте детей и женщин вперёд! Идентификаторы готовьте! Быстро, но без паники!

Паника всё равно была. Она висела в воздухе, как дым. Люди толкались, кричали, плакали. Какая-то женщина прижимала к себе маленькую девочку и повторяла: «Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо». Но по её лицу текли слёзы, и девочка плакала вместе с ней.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то холодеет. Взрослые плачут. Взрослые боятся. Взрослые не знают, что делать. Это было самое страшное. Страшнее чужих молний. Страшнее гула в небе. Если папа и мама боятся – значит, всё по-настоящему.

Нас втолкнули в поток, текущий к главному входу. Тесно. Жарко. Пахнет потом, пылью, чужим страхом. Кто-то наступил мне на ногу. Я даже не почувствовала. Над головой, прямо над крышей школы, рёв стал оглушительным. Я инстинктивно пригнулась, вжала голову в плечи. Рядом кто-то вскрикнул. Но это был не взрыв. Просто звук. Пронеслось дальше, на запад.

– Внутрь! Быстрее! – солдат у дверей махнул рукой.

Мы влились в темноту. Лестница вниз. Знакомая лестница в подвал, где раньше хранили лыжи и мячи. Но теперь здесь всё было по-другому. Тяжёлые железные двери. Толстые стены. Лампы под потолком горели тусклым аварийным светом. Бункер. Настоящий бункер. Пахло бетоном, сыростью и страхом.

Вдоль стен стояли скамейки. На них уже сидели люди. Десятки. Сотни. Кто-то плакал. Кто-то молился шёпотом. Кто-то просто смотрел в одну точку пустыми глазами. Дети жались к родителям. Родители прижимали детей к себе.

Папа нашёл свободное место в углу. Я села между ним и мамой. Прижалась к маминому боку. Мама дрожала. Я чувствовала эту дрожь всем телом. Папа обнял нас обеих. Его дыхание было частым, неровным.

Сверху, сквозь толщу бетона, доносился гул. Непрекращающийся. Тяжёлый. Чужой. Гул истребителей. Гул бомб. Гул чего-то, что пришло с неба.

Я прижалась к маминому боку. Рядом, у входа в бункер, стояли двое солдат в касках. Они говорили тихо, но я слышала каждое слово – наверное, из-за странной акустики этого бетонного мешка.

– Говорят, это не люди, – сказал один, тот, что помоложе. У него дрожал голос.

– Молчи, – оборвал второй, постарше, с нашивками сержанта. – Не при детях.

– Но ты же видел, что было над мостом? Эти тени…

– Я сказал, молчи. Без паники. У нас приказ.

Они замолчали. Молодой солдат смотрел в пол. Старший – на дверь, сжимая автомат. Я не поняла, о каких тенях они говорили. Но внутри меня всё похолодело. Если даже солдаты боятся…

Я закрыла глаза. Попыталась представить шум речки. Вкус сладкой ваты. Розовый телефон под ёлкой. Но в ушах стоял только этот гул. И слова, которые повторялись снова и снова, как заезженная пластинка:

Уровень угрозы «Омега». Это не учения.

Я сжала в кармане кусочек ракушки. Маленький. Шершавый. Тёплый от моей руки. Всё, что осталось от сегодняшнего утра. От счастья, которое казалось вечным.

Я открыла глаза и посмотрела на маму. Мама смотрела в стену. По её щеке текла слеза. Одна-единственная. Медленная. Я хотела что-то сказать, но не смогла. Слова застряли в горле, как кость.

Я снова закрыла глаза и стала ждать.

Чего – я не знала.