Текст книги "Авдей. Дитя хаоса (СИ)"
Автор книги: Анастасия Понамарева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 33 страниц)
Папы тоже.
Марка – нет.
Я нашла его. В дальнем конце коридора. Он лежал на полу. Глаза открыты. Пустые. На груди – чёрная дыра. Дым из неё уже не шёл. Просто дыра. Просто пустота.
Я остановилась. Смотрела на него. На мальчика, который говорил мне: «У нас будет шанс». На мальчика, который запоминал коридоры. Который верил, что мы сбежим.
Он не сбежал.
Я не заплакала. Я просто запомнила. Его лицо. Его слова. Его надежду. И это – тоже.
Кто-то схватил меня за плечо. Я обернулась. Тот самый, с изумрудными глазами.
– Уходим, – сказал он. – Корабль сейчас взорвётся. Нужно убираться.
– Я не нашла маму, – сказала я. – И папу. Я не могу уйти без них.
Он посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло – не жалость. Что-то другое. Как будто он знал что-то, чего не говорил.
– Их здесь нет, – сказал он. – Мы прочесали все отсеки. Всех, кого можно было спасти, мы спасли. Остальных...
Он не договорил. Но я поняла.
– Я не верю, – сказала я. – Я хочу сама посмотреть.
– У тебя нет времени. У нас нет времени. Корабль умирает. Если ты останешься – ты умрёшь вместе с ним.
Он говорил жёстко, без жалости, и я была ему за это благодарна. Жалость мне была не нужна.
Я посмотрела на коридор позади. Дым. Огонь. Тела. Крики. Где-то там, в этом аду, были мои родители. Может, живые. Может, нет. Я не знала. И, наверное, никогда не узнаю.
Я повернулась и пошла за зеленоглазым.
Мы бежали по коридорам – я, другие дети, несколько женщин. Вокруг гремели взрывы. Стены рушились. Кто-то падал. Кто-то кричал. Я не оглядывалась. Я смотрела только вперёд.
Шлюз. Корабль спасителей – не такой огромный, как этот, но быстрый, манёвренный. Меня втолкнули внутрь. Я упала на холодный пол, прижала зайца к груди и закрыла глаза.
Корабль вздрогнул. Отстыковался. Рванул прочь.
Когда я открыла глаза, мы были в космосе. За иллюминатором – чёрная пустота и звёзды. И там, позади, – огненный шар. Всё, что осталось от моей тюрьмы. От моих мучителей. От четырнадцати дней ада.
От мамы и папы.
От Марка.
Я смотрела на этот шар, и по моим щекам текли слёзы. Первые за много дней. Я не вытирала их.
Зеленоглазый сел рядом. Помолчал. Потом сказал:
– Меня зовут Мирран. Ты в безопасности. Теперь.
Я не ответила. Я не верила в безопасность. Но я смотрела на огненный шар в иллюминаторе и думала: «Я выжила. Я не знаю как. Но я выжила».
Я прижала зайца к груди и закрыла глаза. Впереди было нечто новое. Не дом. Не свобода. Но что-то. И этого пока было достаточно.
Глава 16. Колония-7
Корабль, на котором нас везли, назывался «Милосердный». Я узнала это позже, от Тайрин. А тогда просто запомнила слово, вышитое на нашивках у членов экипажа. Оно было странным, непривычным – но лучше, чем «Образец».
Сам корабль был не похож на тот, где меня держали раньше. Не чёрный, ребристый, с пульсирующими красными символами и запахом озона, от которого першило в горле. Этот – светлый. Гладкие кремово-белые стены. Мягкая подсветка, не режущая глаза. Пол тёплый на ощупь – не ледяной металл, а что-то вроде плотного пластика, пружинящего под босыми ногами. Воздух пах не гарью и не химией, а чем-то сладковатым, похожим на больничный антисептик, но мягче. Безопаснее.
Нас разместили в просторном отсеке с рядами кресел – не клеток, не коек с ремнями, а настоящих кресел с подголовниками и ремнями безопасности, как в самолёте. Я помнила самолёты. Когда-то мы летали на море. Тогда мне было шесть. Тогда всё было по-другому.
Кресла стояли полукругом, лицом к большому панорамному иллюминатору. За ним – космос. Настоящий. Чёрный, бездонный, усыпанный звёздами. Я смотрела на них и не могла оторваться. Там, на том корабле, иллюминаторов не было. Только стены. Только красный полумрак. А здесь – звёзды. Те самые, на которые я смотрела с папой, когда мы ездили за город. Те самые, на которых он показывал мне Большую Медведицу. Теперь я летела среди них. И от этого было странно, горько и немного страшно.
– Красиво, да? – раздался голос рядом.
Я обернулась. Рядом со мной сидела девочка. Примерно моего возраста. Тёмные волосы, заплетённые в неровную косу – видно, заплетала сама, без маминой помощи. Худое лицо с острым подбородком, на щеке – длинная царапина, уже начавшая заживать. Одежда чистая, но явно с чужого плеча – рукава подвернуты. И глаза. Серые. Смотрели на меня не с любопытством, а с пониманием. Как будто она уже знала обо мне всё, что нужно знать.
– Меня зовут Лира, – сказала она. – Ты тоже с Земли?
Я кивнула.
– И у тебя тоже... – она запнулась, подбирая слово, – забрали родителей?
– Да. А у тебя?
– И у меня.
Мы замолчали. Говорить о родителях было больно. Но молчать вместе было почему-то легче, чем молчать одной.
Полёт до Колонии-7 занял несколько часов. Всё это время члены экипажа – тальвы и мирты – ходили между рядами, проверяли, не нужно ли кому из раненых помощь. Я заметила, что они не носили оружия. Совсем. На поясах у них были только какие-то приборы – сканеры, аптечки, коммуникаторы. Это было странно. На том корабле все ходили с оружием. Даже Щупальцевые, хотя у них вместо рук были щупальца.
Один из спасителей – тот, с зелёными глазами и шрамами на лице, – остановился у моего кресла. Мирран. Я запомнила его имя ещё там, в дыму и грохоте. Он был высокий, широкоплечий, с синеватой кожей и острыми ушами. На левой скуле – три параллельных шрама, как от когтей. На правой руке – браслет с тускло светящимся камнем. От него пахло озоном и чем-то ещё – горьковатым, как дым после пожара.
– Как ты? – спросил он. Голос был низким, но не грубым.
Я пожала плечами. Слова всё ещё застревали в горле, когда я пыталась говорить со взрослыми.
– Понимаю, – сказал он. – Не хочешь говорить – не говори. Просто знай: ты в безопасности. Мы летим на Колонию-7. Это станция для беженцев. Там тебя осмотрят, дадут одежду, еду, место для сна. Никто тебя не тронет.
Я хотела спросить: «А что потом?» Но не спросила. Просто смотрела на него.
– Твои родители, – сказал он, помолчав. – Мы не нашли их. Но это не значит, что они погибли. Списки ещё обновляются. Возможно, они на другой станции. Или их подобрал другой корабль. Не теряй надежду.
– Я не теряю, – сказала я. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. – Я найду их.
Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.
– Верю.
И отошёл.
–
Колония-7 встретила нас тишиной.
Когда корабль пристыковался и шлюз открылся, я ожидала увидеть что угодно: холодные металлические стены, тусклый свет, может быть, даже клетки. Но вместо этого передо мной открылся широкий, светлый коридор с высоким потолком и мягким освещением. Стены были не серыми – они были тёплого, песочного оттенка, с плавными изгибами, как будто станцию не строили, а выращивали. Под потолком висели растения – живые, настоящие, с длинными зелёными листьями, свисающими вниз. Я не знала, как они называются, но от одного их вида становилось чуть легче дышать.
Пол здесь был выложен плитами – не холодными, а слегка тёплыми, как будто под ними проходили трубы отопления. Воздух свежий, с лёгким запахом зелени и чего-то цветочного. Не как в больнице. Как в оранжерее.
Нас вели по коридору, и я смотрела по сторонам – не из страха, а из любопытства. Здесь всё было по-другому. Не так, как на Земле. Не так, как на том корабле. Здесь было спокойно.
По пути нам встречались другие обитатели станции. Тальвы – высокие, стройные, с голубоватой кожей и острыми ушами. Они двигались плавно, бесшумно, и их глаза – большие, бирюзовые – смотрели на нас с сочувствием. Мирты – с синеватой кожей и вертикальными зрачками. Рольды – огромные, мохнатые, похожие на медведей, вставших на задние лапы. Но эти рольды были не как те, на корабле. Те были грязными, злобными, с жёлтыми клыками и голодными глазами. Эти – в чистой одежде, с инструментами на поясах, с нашивками, как у членов экипажа. Один из них – огромный, с тёмно-бурой шерстью и добрыми карими глазами – нёс на руках маленького ребёнка. Землянина. Ребёнок спал, прижавшись к его груди, и рольд ступал осторожно, стараясь не разбудить.
Я смотрела на них и не могла отвести взгляд. Рольд. Заботящийся о человеческом ребёнке. Там, на том корабле, рольды были зверями. Здесь – спасителями. Как такое может быть? Как одни и те же существа могут быть такими разными?
Лира шла рядом и, кажется, думала о том же. Она взяла меня за руку. Я не отняла.
Нас привели в просторный зал. Он был огромным – гораздо больше, чем отсек на корабле. Высокий куполообразный потолок, с которого свисали светильники, похожие на гроздья светящихся плодов. Вдоль стен – настоящие растения в больших кадках: кусты с мелкими синими цветами, деревца с серебристыми листьями, даже что-то похожее на пальмы, только с перламутровой корой. Свет был мягким, рассеянным – он шёл откуда-то сверху, но не слепил. Под потолком, между растениями, порхали маленькие крылатые существа – не птицы, что-то другое, с разноцветными крыльями. Позже Тайрин сказала, что это тийи – местный вид насекомых-опылителей, которых завезли сюда с одной из миртийских планет.
В зале рядами стояли койки. Не матрасы на полу. Не холодные столы с ремнями. Настоящие кровати – с подушками, с одеялами, с чистыми простынями. У каждой койки – тумбочка, на тумбочке – графин с водой и стакан. Я остановилась в дверях и не могла заставить себя войти. Это было слишком... слишком похоже на нормальную жизнь. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
– Заходи, – раздался мягкий голос.
Я обернулась. Женщина. Мирт. У неё была синеватая кожа, которая в мягком свете отливала перламутром, большие зелёные глаза с вертикальными зрачками, высокие скулы и длинные тонкие пальцы с аккуратными ногтями, покрытыми полупрозрачным лаком. Одета она была в простую светлую тунику с мягким воротником и свободные брюки. От неё пахло чем-то тёплым, цветочным – не химией, не озоном, не страхом. Она опустилась на корточки, чтобы её лицо оказалось на одном уровне с моим, и улыбнулась. Улыбка была мягкой, но глаза оставались внимательными. Профессиональными. Она смотрела на меня не как на образец. Как на пациента. Как на ребёнка, которого нужно лечить.
– Меня зовут Тайрин, – сказала она. – Я психолог. Мирт. Я здесь работаю. Помогаю таким, как ты. Ты можешь не говорить, если не хочешь. Просто заходи. Выбери любую койку. Отдохни. Потом принесут еду.
Я не ответила. Просто стояла и смотрела на неё. На её синеватую кожу. На её странные глаза. На её улыбку, которая не исчезала, даже когда я молчала.
Тайрин не давила. Она просто ждала. И я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Потом прошла к дальней койке – той, что стояла в углу, у стены, под серебристым деревцем в кадке. Там было безопаснее. Я села на край, прижала зайца к груди и стала смотреть на остальных.
В зал заходили другие дети. Они были разные: мальчики и девочки, от малышей до почти подростков. Все – земляне. Все – выжившие.
Одного мальчика – худого, с тёмными кругами под глазами, в измятой, но чистой одежде – пришлось нести. Его ноги были перебиты, и кто-то наложил на них аккуратные регенерационные шины с голубоватыми индикаторами. Он не плакал. Просто смотрел в потолок и молчал. Я узнала этот взгляд.
Девочка лет шести сидела на койке, раскачиваясь вперёд-назад, и тихо скулила. В руках у ней был плюшевый котёнок с оторванным хвостом – почти как у той, первой, из изолятора. Рядом с ней сидела Тайрин. Она не говорила – просто была рядом. Иногда протягивала руку, но не касалась. Ждала, пока девочка сама захочет взять её за пальцы.
Близнецы – мальчик и девочка лет восьми – сидели на соседних койках, держась за руки через проход. У них были одинаковые светлые волосы и одинаковые голубые глаза. Я узнала их – они были в изоляторе, в клетке напротив. Помню, как они вздрагивали. Теперь они просто сидели и молчали.
Я смотрела на всё это и не понимала. Почему они такие добрые? Что им от нас нужно? Бесплатно никто ничего не делает. Это я уже усвоила.
Принесли еду. Настоящие подносы с отделениями: суп в глубокой тарелке, от которого шёл пар и пахло овощами, хлеб – мягкий, белый, не чёрствый, кусочек масла в фольге, даже что-то сладкое в маленькой чашечке. Я смотрела на поднос и не могла заставить себя есть. Мне казалось, что в еде что-то есть. Какое-то лекарство. Или яд.
– Ешь, – сказала Тайрин, проходя мимо. – Это просто еда. Никаких добавок. Обещаю. Если хочешь – могу попробовать первой.
Она взяла ложку из моего подноса, зачерпнула суп и съела. Потом отломила кусочек хлеба. Тоже съела. Я смотрела на неё во все глаза.
– Видишь? – она улыбнулась. – Со мной ничего не случилось. Теперь твоя очередь.
Я не ответила. Но когда она отошла, я попробовала. Суп был тёплым и вкусным – не как та серая каша. Хлеб был мягким. Сладкое оказалось чем-то вроде пудинга – нежным, ванильным, тающим на языке. Я съела всё. И мне стало немного легче.
Первая ночь в Колонии-7 была тихой. Свет погасили не резко, а медленно, плавно – как будто давали время привыкнуть. Сначала потускнели светильники на потолке, потом погасли лампы у коек, и только маленькие ночники у входа остались гореть – тусклые, жёлтые, как светлячки. Я лежала на койке, прижимая к груди зайца, и смотрела в потолок. Он был гладким, белым, с едва заметными прожилками – как мрамор, только мягче.
Рядом, на соседней койке, кто-то тихо плакал. Я повернула голову. Лира. Она лежала, свернувшись в комок, и вздрагивала.
– Эй, – прошептала я. – Ты чего?
Она затихла. Потом повернулась ко мне.
– Не могу спать, – прошептала она. – Мне снятся они. Каждую ночь. Стены. Лампы. И крики. Я слышу крики, даже когда не сплю.
– Мне тоже, – сказала я.
Повисла пауза. Потом Лира спросила:
– А у тебя кто-нибудь остался? Ну, из родных?
– Мама и папа. Их забрали. Но я не знаю, где они. Может, живы. Может, нет. Я найду их.
Она повернулась на бок, лицом ко мне.
– Моих тоже забрали. Вместе со мной. Мы были в одном отсеке, но потом нас разделили. Я не знаю, куда их увели. Я спрашивала, но никто не отвечает. Все говорят: «Ждите. Списки обновляются».
– И ты веришь?
Она помолчала.
– Не знаю. Но хочу верить. А ты?
– Я должна, – ответила я. – Если я не буду верить, то зачем всё это? Зачем выжила? Зачем прошла через всё это?
Лира долго молчала. Потом тихо сказала:
– Ты сильная.
– Я не сильная. Я просто злая.
Она чуть улыбнулась – в темноте было почти не видно, но я почувствовала.
– Может, это одно и то же, – сказала она.
Мы замолчали. Но теперь тишина была не такой страшной. В ней был кто-то ещё. Кто-то, кто тоже не спал. Кто-то, кто тоже помнил.
Я закрыла глаза и попыталась представить речку. Солнце. Папин смех. Мамину колыбельную. Но перед глазами всё равно стояли чёрные стены и красные лампы. И девушка на полу, шепчущая: «Помоги».
Я не могла ей помочь. Но, может быть, я смогу помочь себе. И Лире. И всем остальным.
Когда-нибудь.
–
Утром пришла Тайрин и сказала, что сегодня будут занятия.
– Какие занятия? – спросил кто-то из детей.
– Мы будем учиться жить здесь, – ответила она. – Это не Земля. Здесь другие правила, другие расы, другие законы. Мы расскажем вам о галактике. О том, кто в ней живёт. О том, что произошло с вашей планетой. И о том, что делать дальше.
– Я не хочу знать, – сказал мальчик с перебитыми ногами. – Я хочу домой.
Тайрин подошла к нему. Опустилась на корточки – как тогда со мной.
– Я знаю, – сказала она мягко. – Все хотят домой. Но дома больше нет. Есть только здесь и сейчас. И мы должны научиться жить в этом «здесь и сейчас». Ради себя. Ради тех, кто выжил. Ради тех, кого вы ещё можете найти.
Мальчик ничего не ответил. Но, кажется, услышал.
Занятия проходили в светлой комнате с большими окнами, выходящими в звёздное поле. Это был учебный класс: мягкие коврики на полу, голографический проектор в центре, стеллажи с книгами и учебными планшетами вдоль стен. Мы сели в круг. Тайрин сидела с нами – не за кафедрой, не сверху, а рядом, на том же уровне.
– Галактика, в которой мы живём, огромна, – начала она, и над проектором вспыхнула голографическая карта – россыпь звёзд, цветных точек, линий. – В ней сотни обитаемых миров. Тысячи рас. Некоторые из них – ваши союзники. Некоторые – враги. Сегодня я расскажу вам о тех, кто помог нам спасти вас. О тальвах. О миртах. О рольдах. И о тех, от кого мы вас спасали. О Повелителях.
При слове «Повелители» несколько детей вздрогнули. Лира сжалась в комок. Мальчик с тёмными кругами под глазами закрыл лицо руками. Я не вздрогнула. Я просто смотрела на Тайрин и ждала. Запоминала.
– Повелители – это древняя раса, – продолжала она. – Они питаются страхом и болью других. Они поработили десятки миров. Земля стала одной из их целей.
– Почему они напали на нас? – спросила я. Мой голос был ровным. Слишком ровным.
Тайрин посмотрела на меня долгим взглядом.
– Этого мы до конца не знаем, – сказала она. – Возможно, они искали ресурсы. Возможно – что-то другое. Но одно мы знаем точно: они не остановятся, если их не остановить.
– Кто может их остановить? – спросила Лира.
– Есть Орден, – ответила Тайрин. – Орден Авдеев. Они сражаются с Повелителями уже много столетий. Они владеют особой силой – Клоссом. Тем, что помогает им противостоять врагу.
Клосс. Это слово я уже слышала. Там, на корабле. Красноглазый говорил его. «Чистейший Клосс». «Такого потенциала не видели со времён Падения». Я ничего не сказала. Но внутри что-то дрогнуло. Значит, у того, что живёт во мне, есть имя. Значит, есть и другие, такие как я.
После занятий нас повели на обед, а потом – в общую комнату отдыха. Там были игрушки, книги, голографические экраны для рисования. Лира нашла плюшевого котёнка – почти как тот, что был у девочки в изоляторе, – и прижала его к груди. Мальчик с перебитыми ногами сел у окна и стал смотреть на звёзды. Я взяла карандаш и бумагу. Хотела нарисовать речку. Солнце. Маму и папу.
Вместо этого на бумаге появились чёрные стены. Красные лампы. Прутья клетки. Лицо Красноглазого – без глаз, просто овал, но я знала, кто это.
Я посмотрела на рисунок. Потом скомкала его и выбросила в мусорный контейнер у стены.
Вечером, когда все уснули, я достала новый лист и начала рисовать снова. На этот раз – речку. Солнце. Маму и папу. Я рисовала долго, тщательно, высунув язык от усердия, как в детстве. Получалось не очень. Но это была моя речка. Мои родители. Моя память.
Тайрин проходила мимо. Увидела. Ничего не сказала. Только положила на краю стола ещё несколько чистых листов. Молча.
Я подняла на неё глаза. Она улыбнулась – всё той же мягкой, понимающей улыбкой – и отошла.
Я продолжила рисовать.
Глава 17. Тайрин
Прошло три дня.
Я всё ещё не могла привыкнуть к тому, что здесь безопасно. Каждое утро просыпалась с мыслью: сегодня что-то случится. Сегодня доброта кончится. Сегодня меня снова привяжут к столу. Но ничего не случалось. Никто не приходил с ремнями. Никто не тащил в лабораторию. Никто не кричал за стеной.
Я ела. Спала. Ходила на занятия. Разговаривала с Лирой. Рисовала. И ждала.
Тайрин приходила каждый день. Она была не просто психологом – она была эмпатом. Я узнала это слово от неё. Оно означало, что она чувствует эмоции других. Не читает мысли, нет. Просто чувствует. Тоньше, глубже, чем я могла себе представить.
– Я не залезаю в твою голову, – объяснила она однажды, когда я спросила. – Я просто... ощущаю тебя. Твою боль. Твой страх. Твой гнев. Они как запах. Как цвет. Как музыка. Я не могу их выключить, но могу понять. И помочь.
– И что ты чувствуешь от меня? – спросила я.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом ответила:
– Очень много гнева. Очень много боли. И очень много страха. Но страх не за себя – за других. За тех, кого ты не смогла защитить. И за тех, кого ещё надеешься найти.
Я отвернулась. Она была права. Слишком права.
– А ещё я чувствую тепло, – добавила она. – Глубоко внутри. Очень слабое, почти незаметное. Но оно есть. Как уголёк под слоем пепла.
Я ничего не ответила. Но запомнила.
Тайрин не заставляла меня говорить о том, что было на корабле. Она сказала, что я могу рассказать, когда буду готова. Или не рассказывать никогда. Это моё право.
– Травма не лечится принуждением, – сказала она. – Если заставлять человека вспоминать раньше, чем он готов, становится только хуже. Я здесь не для того, чтобы вытаскивать из тебя секреты. Я здесь, чтобы ты знала: когда ты будешь готова – я рядом.
С другими детьми она работала по-разному. С Лирой – мягко, постепенно, через разговоры и игры. С мальчиком, который всё время рисовал чёрные корабли, – через рисунок. Он не говорил ни слова с момента прибытия, но Тайрин садилась рядом с ним каждый день и смотрела на его рисунки. Иногда комментировала. Иногда просто молчала.
Однажды мальчик протянул ей листок. На нём был нарисован корабль – огромный, чёрный, с ребристыми стенами. Точь-в-точь как тот. И под ним – одна кривая буква: «Б».
– Это ты? – спросила Тайрин, указывая на букву.
Он покачал головой. Показал на рисунок. Потом на себя. Потом снова на букву.
– Б, – сказал он. Голос был хриплым, как будто он не пользовался им очень давно. – Б-о-л-ь-н-о.
Тайрин кивнула. Не заплакала. Не бросилась обнимать. Просто кивнула.
– Да, – сказала она. – Это больно. Спасибо, что показал мне.
Это был первый раз, когда он заговорил. С тех пор он начал понемногу открываться. Сначала – одно слово в день. Потом – два. Потом – целые фразы. Его звали Андрей. Ему было десять. Он видел, как убили его старшего брата. Он не рассказывал подробностей, но Тайрин и не спрашивала.
Девочка, которая не говорила вообще, оказалась немой от рождения. Она не могла говорить, но отлично понимала всё, что ей говорили, и объяснялась жестами. Тайрин принесла ей планшет с программой, которая переводила жесты в слова. Девочка – её звали Катя – сначала отказывалась. Потом, на третий день, взяла планшет и набрала: «Спасибо». Больше ничего. Только одно слово. Но Тайрин улыбнулась так, будто получила величайший подарок.
Мальчик с перебитыми ногами – его звали Дима – не хотел ни с кем разговаривать. Он лежал на койке и смотрел в потолок. Тайрин приходила к нему каждый день. Просто сидела рядом. Иногда приносила книги – не бумажные, на планшете. Иногда просто молчала. Через неделю он спросил: «Почему вы всё время здесь?» Она ответила: «Потому что тебе больно. А я не хочу, чтобы ты был с этой болью один». Он отвернулся к стене. Но на следующий день сам попросил книгу.
Я смотрела на это и не понимала, откуда у неё столько терпения. Однажды спросила.
– Я была там, – ответила она. – Не в таком месте, как ты. Но я знаю, что такое боль. И я знаю, что одиночество делает её в сто раз хуже. Я не могу убрать твои воспоминания. Но я могу быть рядом, пока ты учишься с ними жить.
–
В один из дней Тайрин пригласила меня в отдельную комнату. Это был её кабинет – маленький, уютный, с мягким светом и живыми растениями на полках. На стенах висели детские рисунки – корабли, звёзды, лица. Я узнала почерк некоторых детей из нашей группы.
– Это рисунки тех, кто был здесь до вас, – сказала Тайрин, заметив мой взгляд. – Я храню их. На память.
Она села в кресло – не за стол, а в мягкое кресло у окна, – и предложила мне сесть напротив. Я села, прижав к груди зайца.
– Я хочу рассказать тебе о Клоссе, – сказала она. – О том, что живёт внутри тебя. Ты имеешь право знать.
Я напряглась. Воспоминания о ледяных пальцах в голове, о линзах, о механическом голосе были слишком свежи.
– Я не буду тебя сканировать, – сказала Тайрин. – И никто здесь не будет. Это не наша цель. Наша цель – дать тебе знания.
Она рассказала мне о природе Клосса – так, как это понимали мирты. О том, что Клосс – это не оружие. Это связь. Связь с живым миром, с энергией, которая пронизывает всё сущее. У разных рас свой Клосс, свой способ взаимодействия с этой энергией. Мирты чувствуют эмоции. Тальвы управляют светом. Рольды – материей, камнем и металлом. А люди... люди, сказала она, – исключение.
– У вас нет врождённого Клосса, – объяснила она. – Ваша раса не развила его естественным путём. Но у некоторых из вас – у очень немногих – он просыпается. Обычно после сильного потрясения. После травмы. После того, что ломает обычного человека.
– После того, что было со мной, – сказала я.
– Да. Твой Клосс пробудился, чтобы защитить тебя. Это инстинкт. Как дыхание. Как сердцебиение. Ты не выбирала это. Но теперь это часть тебя.
– Они называли это потенциалом, – сказала я. – Там, на корабле. Красноглазый сказал, что такого не видел со времён Падения. Что это значит?
Тайрин помолчала. Я видела, как в её глазах что-то мелькнуло – не страх, но что-то близкое к нему.
– Падение, – сказала она наконец, – это то, о чём я не могу рассказать тебе сейчас. Не потому, что не хочу. Потому что сама знаю слишком мало. Это древняя история. Очень древняя. И очень страшная. Но если твой Клосс действительно связан с ней... это объясняет, почему Повелители так хотели тебя заполучить. И почему Орден Авдеев будет охотиться за тобой. Не сейчас. Пока ты здесь, ты под защитой Колонии. Но когда-нибудь – ты должна будешь сделать выбор. Кто ты. На чьей ты стороне. И как распорядиться тем, что тебе дано.
Я ничего не ответила. Но внутри что-то дрогнуло. Она говорила о моём будущем как о чём-то, что я могу выбрать сама. Не как о приказе. Не как о предопределении. Как о выборе.
Никто раньше не говорил со мной так.
– Ты не обязана решать сейчас, – добавила Тайрин. – У тебя есть время. Здесь ты в безопасности. Здесь тебя никто не тронет. Отдыхай. Учись. Думай. А когда будешь готова – мы поговорим снова.
Я кивнула. Потом, поколебавшись, спросила:
– А вы... вы знаете что-нибудь о моих родителях? Их имена есть в списках?
Тайрин посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом.
– Пока нет, – сказала она. – Но списки пополняются каждый день. Мы ищем. Я лично отправила запрос по всем базам беженцев в этом секторе. Если они живы – мы найдём их.
– А если нет?
Она не ответила. И это молчание было страшнее любого ответа.
–
В тот вечер я долго не могла уснуть. Лежала на койке, прижимая к груди зайца, и думала о том, что сказала Тайрин. О Клоссе. О Падении. О выборе. И о родителях.
Лира уже спала. Её дыхание было ровным, спокойным – впервые за всё время. Остальные дети тоже спали. Только где-то в дальнем углу тихо скулила во сне девочка, которую привезли вчера. Новенькая. Ей было лет семь. Она видела, как убили её старшую сестру.
Тайрин сидела у её койки. Я видела её силуэт в полумраке – она не спала, просто была рядом. Иногда говорила что-то тихо, почти шёпотом. Иногда просто молчала.
Я закрыла глаза. И впервые за долгое время не увидела во сне чёрные стены. Мне приснилась речка. Солнце. Папин смех. Мамина колыбельная. И где-то далеко, на краю сна, – Тайрин, сидящая у моей койки и тихо напевающая что-то на своём языке. Мелодия была странной, чужой, но почему-то успокаивающей. Как будто она говорила: «Ты не одна. Ты больше никогда не будешь одна».
Я спала. И впервые за долгое время мне не снились кошмары.
