Текст книги "Авдей. Дитя хаоса (СИ)"

Автор книги: Анастасия Понамарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц)

Глава 11. Изолятор

Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, металлическим стуком. Он был окончательным. Так звучит точка в конце предложения. Так звучит приговор.

Я стояла в полумраке, прижимая к груди грязного зайца, и не могла пошевелиться. Ошейник на шее гудел – тихо, непрерывно, как комар над ухом. От этого гула тепло внутри меня сжималось, пряталось, забивалось куда-то глубоко-глубоко, куда гул не добивал.

Корабль, в который нас затащили, был огромным. Я успела заметить это краем глаза, пока меня волокли по коридорам. Чёрные стены, ребристые, как внутренности какого-то гигантского животного. Пол – металлический, холодный, покрытый странными символами, которые тускло светились красным. С потолка свисали какие-то трубы и кабели, переплетённые, как внутренности. Воздух был спёртым, тяжёлым, с металлическим привкусом, от которого першило в горле. Пахло озоном, горячим железом и чем-то ещё – сладковатым, тошнотворным, как гниющие цветы. Коридоры были узкими, давящими, освещёнными тусклыми красными лампами, которые не столько освещали, сколько создавали тени – длинные, дрожащие, ползущие по стенам.

И повсюду были они.

Не только те, кого я уже видела – Клыкастые в чёрной броне, с жезлами, светящимися красным. Были и другие.

Одни – коренастые, приземистые, в серых мешковатых балахонах. Вместо рук у них были щупальца – длинные, гибкие, покрытые твёрдыми пластинами, как у крабов. Щупальца постоянно двигались, извивались, перебирали что-то в воздухе, даже когда их хозяева стояли на месте. На их лицах – или на том, что было вместо лиц, – не было ни глаз, ни рта. Только гладкая серая поверхность и несколько круглых линз, расположенных как попало, которые вращались, фокусировались, подмигивали красными огоньками. Они передвигались бесшумно, скользили, как тени. От них пахло химией, машинным маслом и чем-то кислым.

Другие – огромные, мохнатые, похожие на медведей, вставших на задние лапы. Их шерсть была густой, свалявшейся, местами выжженной, как будто они слишком часто бывали в огне. Глаза – маленькие, злые, жёлтые – смотрели из-под нависших бровей с голодным блеском. Из пастей торчали клыки, длинные, жёлтые, в засохшей слюне. Они носили тяжёлую броню – грубую, исцарапанную, с пятнами крови. Когда они проходили мимо, пол дрожал. От них пахло мокрой шерстью и сырым мясом.

И, наконец, те, кто командовал. Высокие, стройные, бледные, как покойники. В чёрных костюмах, облегающих, как вторая кожа. Их лица были красивыми и страшными одновременно – резкие скулы, тонкие губы, идеально гладкая кожа, ни одной морщинки. Никаких эмоций. Только глаза горели красным – без зрачков, без белков, просто два багровых угля, которые, казалось, прожигали тебя насквозь. Красноглазые. Те, кто мог управлять разумом. Те, кто сделал моих родителей куклами.

Они двигались бесшумно, плавно, как хищники. И все расступались перед ними – и Клыкастые, и щупальцевые, и мохнатые гиганты. Даже воздух вокруг них становился холоднее.

Меня провели мимо них – испуганную, дрожащую, вцепившуюся в грязного зайца. Один из Красноглазых посмотрел на меня в упор. Его глаза вспыхнули ярче. Я почувствовала, как что-то коснулось моего сознания – липкое, холодное, как чужие пальцы в голове. Ошейник на моей шее завибрировал сильнее. Красноглазый чуть наклонил голову, как будто удивился, и прошёл мимо.

Меня втолкнули в дверь. И я оказалась здесь.

В изоляторе.

Глаза понемногу привыкли к темноте. Это было длинное узкое помещение с низким потолком и серыми металлическими стенами. Вдоль стен тянулись клетки. Настоящие клетки, из толстых металлических прутьев. В каждой – матрас на полу, миска с водой, ведро в углу. Тусклые красные лампы под потолком отбрасывали дрожащий свет.

И дети.

Обычные дети. Такие же, как я. Земные.

В первой клетке, ближе всех ко входу, сидела девочка. Маленькая, может, лет шести. Светлые волосы, когда-то заплетённые в косички, теперь растрепались и висели грязными сосульками. Одета в обычный сарафан – розовый, в белый горошек. Только теперь он был порван на плече и испачкан чем-то тёмным. Она раскачивалась вперёд-назад и тихо, монотонно скулила, прижимая к груди плюшевого котёнка с оторванным хвостом. На шее – такой же ошейник, как у меня. Чёрный. С красным огоньком.

В следующей клетке – двое. Мальчик и девочка, близнецы, лет восьми. Одинаковые светлые волосы, одинаковые голубые глаза, расширенные от ужаса. Они сидели, прижавшись друг к другу, вцепившись руками так, что побелели костяшки. На них была обычная летняя одежда – шорты, футболки с какими-то мультяшными героями. Они не плакали. Просто смотрели в одну точку. Их губы дрожали. Ошейников на них не было – но они всё равно не двигались. Только изредка один из них вздрагивал всем телом, как от удара током.

Дальше – ещё клетки. Ещё дети. Я насчитала шесть, семь, восемь – потом сбилась. Все разные: мальчики и девочки, от малышей лет четырёх до почти подростков. Кто-то в школьной форме – значит, забрали прямо с уроков. Кто-то в пижаме – значит, взяли ночью, из постели. Кто-то в спортивном костюме – с тренировки. У одного мальчика была гитара за спиной – видимо, шёл с урока музыки, когда его схватили. Гитара до сих пор висела у него за плечом – грязная, с лопнувшей струной, но он не снимал её. Держался за неё, как за последнее, что осталось.

И у всех – ошейники. И у всех – глаза, в которых застыл один и тот же вопрос: почему? Почему это случилось? Где моя мама? Когда меня отпустят домой?

Меня грубо толкнули в спину. Один из Клыкастых.

– Шевелись. Твоя клетка – дальняя.

Я споткнулась, чуть не упала, и пошла по проходу мимо клеток. Дети провожали меня взглядами. Кто-то отворачивался. Кто-то, наоборот, прижимался к прутьям и смотрел с жадным, голодным любопытством. Их взгляды были липкими, отчаянными. В них читался немой вопрос: ты тоже? Ты тоже думала, что это сон? Ты тоже звала маму, а она не пришла?

Дальняя клетка была пустой. Дверь открылась с противным скрежетом. Меня втолкнули, дверь захлопнулась.

– Располагайся, – бросил Клыкастый. – Завтра за тобой придут. На осмотр.

Он усмехнулся и ушёл. Его шаги затихли. Снова тишина. Только плач.

Я опустилась на матрас. Ноги не держали. Заяц выпал из рук. Я прижала его к себе. Холодный. Мокрый. Единственное, что связывало меня с тем миром, который только что исчез.

– Эй, – раздался тихий голос из соседней клетки. – Новенькая.

Я обернулась. Мальчик. Постарше – лет одиннадцати-двенадцати. Тёмные волосы. Свежая царапина через всю щёку. Джинсы, футболка с эмблемой футбольного клуба. На шее – ошейник.

– Ты как, цела? – спросил он шёпотом.

Я не ответила.

– Понятно. Шок. Со всеми так. Меня Марком зовут. Я тут уже почти неделю.

– Неделю? – прошептала я. – А мама? Папа?

Он отвёл взгляд.

– Не знаю. Кого-то забрали с родителями. Меня – одного. Я не знаю, где мои. Может, в другой камере. Может... – он запнулся. – А ты?

– Я с мамой и папой была. Они... Красноглазый что-то сделал с ними. Они стали как куклы. Стояли и смотрели в пустоту. А потом меня утащили.

Марк долго молчал. Потом заговорил снова – ещё тише:

– Слушай. Я не знаю, что тут делают. Но каждый день приходят и забирают кого-то. Уводят. Иногда возвращают. Иногда – нет. А те, кого возвращают... они уже не такие, как раньше.

– Какие?

– Тихие. Сидят и смотрят в стену. Не разговаривают. Не плачут. Как будто из них вытащили что-то. Что-то важное.

Я вспомнила близнецов.

– Это ошейники?

– Нет. Ошейники просто не дают что-то делать. А те, кого возвращают... с ними другое. Хуже.

В конце коридора лязгнула дверь. Дети затихли, вжались в стены.

В проходе появились двое. Клыкастый – высокий, в чёрной броне, с фиолетовыми глазами. И Щупальцевый – без лица, с круглыми линзами и извивающимися конечностями.

Они остановились у клетки девочки с котёнком.

– Эту. Образец 721-Терра. Первичное сканирование.

Щупальцевый открыл клетку. Девочка закричала – тонко, пронзительно. Вцепилась в прутья. Её оторвали, потащили. Она брыкалась, кричала: «Мама! Мамочка!» Клыкастый не замедлил шага. Щупальцевый волочил её за руку, и его щупальца обвивали её запястье, как холодные белые черви.

Дверь захлопнулась. Крик оборвался.

Тишина.

– Они вернут её? – прошептала я.

– Не знаю, – ответил Марк. – Иногда возвращают. Иногда нет.

Я закрыла глаза. Ошейник гудел. Тепло внутри сжалось и затаилось. Я чувствовала его. Но ошейник не давал ему вырваться.

Может, это и к лучшему. Может, если бы я могла сделать то, что сделала в лесу, меня бы убили сразу.

А так – я была просто ребёнком. Беспомощным. Тем, кого можно изучать.

Я не знала тогда, что ошейник не всесилен. Что через несколько дней что-то внутри меня проснётся – и уже не заснёт никогда.

Но это будет потом.

А пока – я лежала на грязном матрасе, прижимала к себе зайца и слушала, как в дальнем конце коридора снова открывается дверь. Как детский плач заполняет изолятор. Как кто-то новый входит в этот ад.

И я ждала. Ждала, когда придут за мной.

Глава 12. Первый осмотр

Скрежет.

Этот звук я уже ненавидела больше всего на свете. Он означал, что сейчас что-то случится. Что-то плохое. Дверь клетки открылась, и в проходе появились они.

Клыкастый. Высокий, в чёрной броне, которая тускло блестела в красном свете. Его фиолетовые глаза горели, как два холодных фонаря. И Щупальцевый – без лица, с круглыми линзами вместо глаз, которые вращались независимо друг от друга, фокусируясь то на мне, то куда-то в пустоту. Его щупальца извивались в воздухе – медленно, плавно, как водоросли в тёмной воде. От них шёл слабый химический запах, от которого першило в горле.

Я забилась в угол клетки. Колени подтянула к груди. Зайца прижала к сердцу – так крепко, что пальцы побелели. Он был мокрым и грязным, но он был моим. Единственным, что у меня осталось.

– Не пойду, – прошептала я. Губы дрожали. – Не пойду. Не трогайте меня.

Мой голос был жалким, тонким, как мышиный писк. Я сама его ненавидела.

Клыкастый даже не посмотрел на меня. Он сверился с планшетом – обычный жест, как будто он был не чудовищем, а клерком в конторе, – и кивнул Щупальцевому:

– Образец семь-три-четыре-Терра. Первичное сканирование. Забирай.

Щупальцевый двинулся ко мне. Его щупальца потянулись через прутья – длинные, гибкие, покрытые твёрдыми пластинами. Я закричала. Забилась в угол, пытаясь стать как можно меньше, но клетка была крошечной. Одно щупальце обвилось вокруг моей талии – холодное, скользкое, отвратительное. Другое схватило за запястье. Меня выдернули из клетки, как тряпичную куклу. Ноги оторвались от пола.

Заяц выпал из моих рук.

– Заяц! – завопила я. – Мой заяц! Отдайте! Отдайте его!

Я брыкалась, царапалась, пыталась вырваться, но щупальца держали крепко. Они были сильными – гораздо сильнее, чем казались. Я видела, как мой заяц лежит на грязном полу клетки. Его стеклянные глаза смотрели в потолок. Его оторванное ухо было подвёрнуто. Он был там, один, а я не могла до него дотянуться.

И тогда Марк в соседней клетке вскочил на ноги.

– Отдайте ей игрушку!

Его голос был хриплым, но громким. Он вцепился в прутья, его лицо исказилось от ярости. Я никогда не видел такой ярости у ребёнка. Настоящей. Взрослой.

– Вы что, не видите? Она же ребёнок! Ей девять лет! Отдайте ей чёртову игрушку, уроды!

Клыкастый остановился. Медленно – очень медленно – повернулся к Марку. В проходе стало тихо. Дети в других клетках замерли. Даже плач на секунду стих.

– Ещё слово, – произнёс Клыкастый, и его голос был холодным, как лёд, – и следующий осмотр будет твоим. Вне очереди. Ты хочешь на осмотр, мальчик?

Марк смотрел на него. Его карие глаза горели. Его пальцы, сжимавшие прутья, побелели так, что, казалось, кости вот-вот прорвут кожу. Я видела, как он борется с собой. Как ему хочется кричать. Но он знал, что это значит – «осмотр вне очереди». Он видел, кого возвращали после таких осмотров. И кого не возвращали.

Он медленно разжал пальцы. Опустил голову. Отступил вглубь клетки.

– Вот так, – сказал Клыкастый. – Умный мальчик.

Щупальцевый, которому, казалось, вообще не было дела до этой сцены, наклонился, подобрал зайца с пола, поднёс к своим линзам. Они завращались, фокусируясь. Он повертел игрушку, осмотрел со всех сторон, потом сунул её мне в руки – молча, как будто это был не акт милосердия, а простое устранение помехи.

– Пошли, – бросил Клыкастый.

И меня потащили по коридору.

Я прижимала зайца к груди. Слёзы текли по щекам, но я не вытирала их. Я смотрела. Я запоминала. Папа говорил: «Если потерялась – смотри по сторонам. Запоминай дорогу». Я не знала, смогу ли когда-нибудь вернуться. Но я смотрела. Я запоминала. Я повторяла про себя, как заклинание: левый коридор, красная труба, поворот направо, зал с мохнатыми, лестница вниз. Я не знала, зачем это делаю. Но это помогало не думать о том, куда меня ведут.

Корабль был огромным. Бесконечным. Лабиринтом из чёрных ребристых стен и пульсирующих красных символов. Коридоры сжимались и расширялись без всякой логики. Пол дрожал – не от шагов, а откуда-то из глубины, как будто в сердце корабля билось гигантское сердце. Воздух пах озоном и горячим металлом. Иногда из вентиляционных решёток вырывались струи пара, и тогда на секунду всё исчезало в белом облаке, а потом снова появлялось – мокрое, блестящее, чужое.

Мы прошли мимо отсека, где работали Щупальцевые. Их были десятки. Они стояли у панелей с кнопками и экранами, их щупальца порхали с невероятной скоростью, нажимая, поворачивая, переключая. Никто из них не смотрел на меня. Никто не отвлёкся. Только линзы поворачивались, следя за мной, пока мы проходили мимо. Как камеры. Как бездушные, холодные камеры.

Потом – зал с мохнатыми. Огромные, выше взрослого человека, они стояли в кругу и рычали друг на друга. Их шерсть была свалявшейся, грязной. У одного не хватало уха – вместо него был рваный шрам. Двое сцепились в драке – не в учебной, в настоящей. Кровь брызнула на пол. Остальные засмеялись – низким, утробным рычанием. Кто-то ударил кулаком в стену, оставив вмятину. Я зажмурилась, но запах – мокрой шерсти, крови, мускуса – остался в носу надолго.

А потом – коридор Красноглазых.

Он был шире и выше, чем остальные. Стены здесь были гладкими, без символов. Пол – чёрный, блестящий, как зеркало. И тишина. Не та тишина, что бывает в пустой комнате, а другая – давящая, глубокая, как будто сам воздух здесь был плотнее.

Их было трое. Они стояли в центре коридора и разговаривали. Голоса – низкие, спокойные. Никаких эмоций. Никакой спешки. Они говорили так, как будто за окном был обычный день и ничего не происходило. Как будто они не были чудовищами, похитившими детей. Как будто это было просто... работой.

Один из них обернулся. Его красные глаза – без зрачков, без белков, просто два багровых угля – встретились с моими.

И я почувствовала это.

Холод. Не снаружи – внутри. Как будто кто-то открыл дверь в моей голове и вошёл. Не попросив разрешения. Не постучав. Просто вошёл и начал трогать вещи. Мои вещи. Мои мысли. Мои воспоминания. Липкие, холодные пальцы скользили по самому дорогому – по маминой улыбке, папиному смеху, речке, сладкой вате, Бублику. Я чувствовала их физически. Как будто кто-то копался в моём мозгу ледяными руками.

Ошейник завибрировал. Сильно. До боли в зубах.

Я закричала. Не громко – тонко, жалобно. Зажмурилась изо всех сил, прижала зайца к лицу, пыталась спрятаться за ним, как за щитом.

И вдруг – холод исчез. Ошейник перестал вибрировать.

Я открыла глаза. Красноглазый смотрел на меня, чуть склонив голову набок.

– Любопытно, – произнёс он. Его голос был таким же холодным, как и прикосновение. – Очень любопытно.

– Что такое, господин? – спросил Клыкастый.

– Её Клосс сопротивляется блокиратору. Неосознанно. На уровне рефлекса. Она даже не понимает, что делает. И тем не менее – она вытолкнула меня.

Он сделал шаг ко мне. Я вжалась в щупальца державшего меня конвоира. Но Красноглазый не пытался снова залезть в мою голову. Он просто смотрел. Изучал. Как редкое насекомое под микроскопом.

– Такого потенциала я не видел со времён Падения, – сказал он. – Она не просто носитель. Она – генератор. Если её Клосс развить... – он не договорил. Его красные глаза вспыхнули ярче.

– Прикажете усилить блок? – спросил Клыкастый.

– Нет. Это может повредить чистоте эксперимента. Продолжайте по протоколу. Я буду наблюдать лично.

Он отступил. Холод окончательно ушёл. Но память о нём осталась – липкая, мерзкая, как след от слизняка.

Меня потащили дальше. Я всё ещё дрожала. Заяц был мокрым от моих слёз.

Лаборатория находилась за массивной дверью из чёрного металла. Она открылась бесшумно, и в глаза ударил свет – яркий, белый, безжалостный. Я зажмурилась. В изоляторе всегда царил полумрак, и теперь свет резал глаза, как нож.

Когда зрение вернулось, я увидела зал. Огромный. Бесконечный, казалось. Белые стены, белый пол, белый потолок. Всё стерильное, чистое, без единого пятнышка. Ряды приборов. Экраны с бегущими символами. Механизмы, которые тихо жужжали и попискивали. И запах – химический, острый, от которого щипало в носу.

И столы.

Металлические. Холодные. С широкими серыми ремнями для рук и ног.

На двух столах уже лежали дети.

Девочка – та самая, с котёнком, которую забрали первой. Она была пристёгнута, не двигалась. Её глаза были открыты и смотрели в потолок. Из них текли слёзы – медленно, капля за каплей, скатываясь по вискам на холодный металл. Она не кричала. Не вырывалась. Только губы шевелились, и я разобрала одно слово: «Мама. Мамочка». Она повторяла его снова и снова, как молитву, которую никто не слышал.

Мальчик – постарше, лет десяти, из другой клетки, я видела его мельком в изоляторе. Он был пристёгнут к соседнему столу. Его лицо было белым как мел, глаза зажмурены, а губы шептали что-то быстро-быстро. Может, молитву. Может, просто слова, чтобы не слышать, что происходит вокруг.

Над ними нависали линзы. Круглые, с множеством объективов, они спускались с потолка на металлических манипуляторах и жужжали, вращаясь, фокусируясь. Красные огоньки мигали – раз, два, три – записывая, сканируя, измеряя.

Меня подвели к свободному столу. Третьему. Он ждал меня – холодный, пустой. Ремни были разложены по бокам, как распростёртые объятия.

– Ложись, – сказал Клыкастый.

Я не двигалась. Мои ноги приросли к полу. Всё тело кричало: нет. Нет, нет, нет. Я не лягу на этот стол. Я не позволю им пристегнуть меня. Я не позволю этим линзам жужжать над моим лицом.

– Ложись, – повторил он. В его голосе не было угрозы. Только холодное, безразличное ожидание.

Я не двигалась.

Щупальцевый обвил меня своими конечностями. От него пахло озоном и химией. Линзы на безликом лице вращались, фокусируясь. Он поднял меня в воздух – без усилий, как пушинку. Я закричала. Забилась. Мои ноги дрыгались в воздухе, руки молотили по его щупальцам, но это было всё равно что бить по резиновым шлангам. Бесполезно.

Меня опустили на стол. Холодный металл обжёг спину через тонкую ткань платья. Я дёрнулась, но ремни уже защёлкивались – на запястьях, на щиколотках, поперёк груди. Они были тугими. Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Только пальцами. Только головой.

– Заяц, – прохрипела я. – Пожалуйста. Оставьте мне зайца.

Клыкастый посмотрел на игрушку в моих руках. Потом на меня. Его фиолетовые глаза были абсолютно пустыми.

– Это не повредит эксперименту, – сказал он наконец. – Пусть держит.

Заяц остался у меня в руках. Я прижала его к груди так крепко, что почувствовала, как сжимается набивка внутри него. Его стеклянные глаза смотрели на меня, и в них я видела своё отражение – маленькое, искажённое, испуганное.

Надо мной зажужжали линзы. Они опустились с потолка – три штуки, круглые, с множеством объективов, которые вращались независимо друг от друга. Одна замерла прямо над моим лицом – так близко, что я видела своё отражение в каждом объективе. Десятки крошечных Айв. Десятки испуганных глаз.

– Образец семь-три-четыре-Терра, – раздался механический голос откуда-то сверху. – Женский. Возраст – девять стандартных циклов. Пси-потенциал нестабилен. Начинаем калибровку сенсоров. Протокол «Сканирование».

Образец. Это слово ударило меня, как пощёчина. Я не образец. Я Айва. Меня зовут Айва. У меня есть мама и папа. Мы ездили на речку. Я получила пятёрку за сочинение. Я люблю сладкую вату. Я не образец.

Линзы зажужжали громче. Я почувствовала тепло – не физическое, а какое-то другое, глубинное. Оно шло изнутри головы. Как будто кто-то невидимый запустил тёплые пальцы прямо в мой мозг и начал перебирать мысли, как страницы книги. Вот мама. Вот папа. Вот речка. Вот сладкая вата. Вот Бублик. Вот страх. Вот боль. Вот то, что случилось в лесу – когда воздух вздрогнул, и Клыкастый упал.

– Не трогайте, – прошептала я. – Не трогайте это. Это моё.

Линзы не слушали. Тёплые пальцы копались глубже. Я чувствовала, как они перебирают мои воспоминания – грубо, без спроса, как воры, роющиеся в ящиках. Они вытаскивали самые дорогие, самые сокровенные моменты и разглядывали их, и от этого мне было больно – не телу, а где-то гораздо глубже, там, где живёт всё самое важное.

– Сопротивление зафиксировано, – произнёс механический голос. – Блокиратор функционирует на семьдесят восемь процентов. Недостаточно. Увеличиваем мощность.

Ошейник завибрировал. Сильно. Так сильно, что у меня заломило зубы, зазвенело в ушах. Тепло внутри меня – то самое, которое я чувствовала в лесу, которое помогло мне узнать о погоне, – сжалось, забилось в самый дальний угол, как раненый зверь в нору. Я застонала. Из глаз потекли слёзы – не от боли, от бессилия.

– Хорошо. Продолжаем.

И тогда пришёл холод.

Ледяные пальцы. Они проникли в мою голову – не тёплые, не осторожные, а холодные, как замёрзший металл. Они шарили в моих мыслях. Перебирали. Сортировали.

– Это – страх. Это – боль. Это – гнев. Это – речка. Это – мама. Интересно. Очень интересно. Мама – сильный триггер. Реакция Клосса повышается на тридцать четыре процента при стимуляции образа матери.

– Нет, – прошептала я. – Не трогайте маму. Пожалуйста. Не трогайте её.

Но они уже трогали. Они вытаскивали её образ – её улыбку, её голос, её запах – и разглядывали, и измеряли, и записывали. И я ничего не могла сделать. Я была пристёгнута. Беспомощна. Как образец.

– Всплеск Клосса зафиксирован. Эмоциональный триггер: страх потери матери. Вторичный триггер: гнев на агрессора. Рекомендация: дальнейшее изучение с применением визуальных стимулов. Подготовить голограмму по протоколу «Гамма».

Линзы отключились. Холод исчез. Ремни ослабли.

– На сегодня достаточно, – сказал Клыкастый. – В камеру.

Меня подняли со стола. Ноги подкосились, и я упала бы, если бы Щупальцевый не подхватил меня своими конечностями. Голова кружилась. Перед глазами плыли разноцветные круги. Во рту был металлический привкус. Заяц выпал из моих рук – на этот раз Щупальцевый подобрал его сразу, без напоминания, и сунул мне обратно.

Обратный путь я не запомнила. Только красные символы на стенах, пульсирующие, как сердце. Только холод металла под босыми ногами. Только гул ошейника в ушах.

Когда меня втолкнули в клетку и дверь захлопнулась, я рухнула на матрас и зарылась лицом в грязную ткань. Заяц был прижат к груди. Он пах лесом. Сыростью. Свободой.

– Эй, – голос Марка был тихим, осторожным. – Айва. Ты меня слышишь?

Я не ответила.

– Что они делали? – спросил он после паузы. – Тебе было больно?

Я молчала. Слова застряли в горле, как кость.

Что они делали? Они залезли мне в голову. Они трогали мои мысли. Мои воспоминания. Мою маму. Они назвали меня образцом. И они сказали, что это только начало.

– Они... – мой голос сорвался. Я сглотнула. – Они трогали мои мысли. Своими... пальцами. Ледяными. Они смотрели на маму. На папу. На речку. Они сказали, что мама – «сильный триггер». И что они будут... изучать это. Дальше.

Марк долго молчал.

– Это называется «пси-сканирование», – сказал он наконец. – Я слышал, как они говорили об этом. Они ищут тех, у кого есть что-то особенное. Какой-то дар. Тех, у кого ничего нет, они... не возвращают.

– А у меня есть, – прошептала я. – Тот, с красными глазами, сказал, что у меня «потенциал». Что мой Клосс сопротивляется блокиратору.

– Клосс? Что это?

– Не знаю. Но он сказал, что такого не видел «со времён Падения».

Снова тишина. Потом Марк тихо присвистнул.

– Значит, ты особенная, – сказал он. – Не знаю, хорошо это или плохо.

Я тоже не знала. Я прижала зайца к лицу. От него пахло лесом. Сыростью. Домом. Тем, чего больше не было.

– Я не образец, – прошептала я в мокрую шерсть. – Меня зовут Айва.

Заяц молчал. Но мне казалось, он меня слышит. Единственный, кто слышал. Кроме Марка.

Снаружи, в коридоре, послышались шаги. Снова кого-то вели. Снова плач. Снова крик. Я закрыла глаза и попыталась представить речку. Солнечные блики на воде. Папин смех. Мамину улыбку. Сладкую вату.

Но перед глазами стояли только линзы, жужжащие над лицом. И ледяные пальцы в голове. И голос, произносящий: «Образец семь-три-четыре-Терра».

Я не знала, сколько ещё продержусь.