Текст книги "Авдей. Дитя хаоса (СИ)"

Автор книги: Анастасия Понамарева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 33 страниц)

Глава 7. Зачистка

Мы сидели в темноте заброшенного склада, и я считала.

Раз, два, три – выстрел. Пауза. Раз, два, три, четыре, пять – ещё выстрел. Ближе. Или мне казалось, что ближе. В темноте все звуки становятся громче. Даже собственное дыхание. Даже стук сердца.

Мама прижимала меня к себе. От неё пахло потом и страхом. Раньше от мамы всегда пахло духами – сладко, цветочно, уютно. Теперь по-другому. Теперь всё по-другому.

Папа сидел у стены и смотрел в одну точку. Он не спал. Просто смотрел. Иногда его губы шевелились, как будто он разговаривал сам с собой. Я хотела спросить, о чём он думает, но боялась. Вдруг он скажет что-то страшное? Вдруг он скажет, что мы не выживем?

Сергей. Его лицо стояло у меня перед глазами. Белое. С открытым ртом. И дым. Чёрный дым из дыры в груди.

Я смотрела на свои руки. Они дрожали. Вот этими руками я ничего не делала. Я просто закричала. И воздух вздрогнул. И тот, в чёрном, упал. И Сергей умер.

«Я больше никогда не буду кричать. Никогда. Что бы ни случилось. Буду молчать. Буду тихой-тихой. Как мышка. Как тень. И тогда никто не умрёт».

Я зажмурилась. Но картинка не уходила. Она врезалась в веки, как выжженная. Сергей. Дым. Чёрная дыра.

Папа вдруг поднял голову. Посмотрел на маму. Потом на меня. Думал, что я сплю. Я не спала. Но глаза не открывала.

– Ты видела? – прошептал он.

– Видела, – ответила мама. Её голос дрожал.

– Это же... она. Наша Айва. Она это сделала.

– Я не знаю, как, – мама всхлипнула. – Я не понимаю. Она просто закричала, и...

– И этот, в чёрном, упал, – закончил папа. – Если бы не она, нас бы всех убили. Ты это понимаешь?

– Понимаю. Но мне страшно. Откуда это у неё? Почему?

Папа долго молчал. Я слышала, как он тяжело дышит.

– Не знаю. Но это спасло нас. Может, ещё спасёт.

– А если нет? Если это... привлечёт их?

– Тогда мы будем рядом. И защитим её. Как всегда.

Они замолчали. Мама тихо плакала. Папа гладил её по голове. Я лежала, закрыв глаза, и внутри у меня всё дрожало. Они говорили обо мне. О том, что я сделала. О том, что я – странная. Опасная. Но они всё равно меня любили. Всё равно защищали.

И от этого было ещё страшнее. Потому что если со мной что-то не так – я могу навредить им. Я уже навредила Сергею. Я не хотела. Но он умер.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Больно. Но эта боль была настоящей. Моей. Единственным, что я могла контролировать.

Где-то далеко, в другой части города, снова захлопали выстрелы. Сухие, частые. Как будто кто-то рвал ткань. Я вздрагивала от каждого звука. Мама прижимала меня крепче. Папа сидел с открытыми глазами и смотрел в темноту.

– Мы выживем, – сказал он вдруг. Не нам. Сам себе. – Мы обязательно выживем. Надо только добраться до леса. Там спрячемся. Переждём. А потом... потом что-нибудь придумаем.

Я хотела верить ему. Правда хотела. Но внутри была только пустота. И холод. И картинка, которая не уходила: человек, который только что был живым, а теперь лежит на земле с дырой в груди.

И дым. Чёрный дым.

Я не знала тогда, что где-то далеко-далеко, за миллионы световых лет отсюда, в огромном зале с голубыми голограммами, взрослые и умные существа решали нашу судьбу.

Вместо этого я знала другое. Я знала, что мой крик – это оружие. Оружие, которое бьёт без разбора. Оно убило врага, да. Но оно убило и Сергея. Значит, я не могу им пользоваться. Не имею права.

Я глубоко вдохнула, стараясь сделать это беззвучно. Воздух был тяжёлым, пах сыростью и старой пылью. Я представила, как беру свой страх, свою боль, своё желание закричать – и запираю их в маленькую, тесную клетку где-то глубоко под рёбрами. Клетку без окон. Без дверей.

«Там ты и останешься, – мысленно прошептала я себе. – Навсегда».

Папа продолжал смотреть в темноту, надеясь на чудо или на лес. Мама тихо всхлипывала, уткнувшись ему в плечо. А я лежала между ними, совершенно неподвижная, и слушала, как где-то далеко умирают люди.

Я ждала. Не чуда. Чудес не бывает. Я ждала утра. И тишины. Той самой тишины, которую я должна была стать, чтобы они остались живы.

Глава 8. Кровавый след

Утром папа сказал: пора.

Мы выбрались со склада через дыру в стене. Небо всё ещё было серым, низким, тяжёлым, но дождя не было. Ветер нёс запах гари и чего-то кислого. Я вдыхала и старалась не думать о том, чем это пахнет на самом деле.

Мы шли через город. Папа впереди, мама сзади, я посередине. Папа сказал: не смотреть по сторонам. Но я смотрела. Не могла не смотреть.

Город умирал. Не сразу – по кускам. Вот магазин, в который мы ходили за хлебом. Витрина разбита, внутри темно, на полу – рассыпанные консервные банки. Вот школа. Моя школа. Окна выбиты, на стене – чёрное пятно от взрыва. Флагшток сломан, флаг валяется на земле, затоптанный, грязный.

Я остановилась.

– Айва, – позвала мама. – Не отставай.

Но я не могла оторвать взгляд. Там, на флагштоке, осенью мы поднимали флаг. Я стояла в линейке, и Марья Ивановна говорила: «Вы – будущее нашей страны». А теперь флаг лежал в грязи, и никому не было до этого дела. Никому, кроме меня.

– Айва, – папа взял меня за руку. – Нам надо идти.

Я кивнула. Но что-то внутри меня оборвалось. Как будто этот флаг был последней ниточкой, которая связывала меня с той, прежней жизнью. С той Айвой, которая ходила в школу, получала пятёрки и мечтала о речке. Теперь той девочки не было. Была другая. Которая видела смерть. Которая закричала – и убила человека. Которая шла по мёртвому городу и не плакала, потому что слёзы кончились.

Дальше был детский сад. Тот самый, куда я ходила, когда была маленькой. Ворота покорёжены. На детской площадке – воронка. Качели уцелели. Они скрипели на ветру – туда-сюда, туда-сюда. Как будто на них всё ещё кто-то качался.

Я вспомнила, как папа забирал меня отсюда. Я бежала к нему через всю площадку, и он подхватывал меня на руки и кружил-кружил, пока небо не сливалось в одну синюю полосу. И я смеялась. Смеялась так, что живот болел.

Теперь я не могла вспомнить, когда смеялась в последний раз.

Мы шли мимо жилых домов. Мой район. Здесь всё было знакомо до каждой трещины на асфальте. Вот булочная, где пахло корицей по утрам. Вот парикмахерская с потускневшей вывеской. Вот двор, где мы с Витькой играли в прятки.

И везде – пятна. Тёмные. Бурые. Засохшие. На асфальте, на стенах, на дверях. Я уже не спрашивала, что это. Я знала.

Папа шёл быстро, но я всё равно успевала замечать. Вот подъезд, где жила моя подруга Катя. Дверь выбита, темнота внутри. Катя, ты где? Ты успела убежать? Или...

Я отогнала эту мысль. Нельзя. Нельзя думать о таком. Иначе я снова закричу.

Мы дошли до окраины. Здесь город кончался – дальше шли гаражи, пустыри, а за ними темнела полоса леса. Папа остановился. Посмотрел назад. Я тоже обернулась.

Город лежал перед нами, как раненый зверь. Кое-где поднимались столбы дыма. Где-то далеко ещё слышались выстрелы – редкие, усталые. Но в целом – тишина. Страшная, мёртвая тишина.

Я смотрела туда, где за этими домами, за этими улицами, за этой тишиной осталась моя квартира. Моя комната. Мой Бублик.

Он сидел там, на кровати, и ждал. Ждал, что я приду, возьму его на руки, прижму к себе. А я уходила всё дальше.

– Мы вернёмся? – спросила я. Голос был хриплый, чужой.

Папа посмотрел на меня. На маму. Потом снова на город.

– Вернёмся, – сказал он. – Обязательно вернёмся.

Я кивнула. Но внутри знала: ничего уже не будет как раньше.

– Прости, Бублик, – прошептала я. – Я вернусь. Не знаю когда. Но вернусь. Жди меня.

Мы повернулись и пошли к лесу. Я не оглядывалась. Боялась, что если оглянусь – не смогу уйти.

Глава 9. Дар

Проснулась я от крика.

Резкого, пронзительного. Совсем близко.

Я вскочила. Сердце колотилось где-то в горле. Вокруг было темно, только луна немного просвечивала сквозь ветки. Папа уже стоял, вглядываясь в темноту. Мама прижимала меня к себе.

– Что это? – прошептала я.

– Не знаю, – папин голос был напряжённым. – Птица, может. Или зверь.

Но я знала, что он врёт. Это был не зверь. Это был человек. Или... что-то, похожее на человека.

Крик повторился. Ближе. И я узнала его. Так кричали там, в городе. У школы. Когда Клыкастые вытаскивали людей из укрытий. Крик ужаса. Крик боли. Крик, от которого кровь стынет в жилах.

– Уходим, – сказал папа. – Быстро. Тихо.

Мы собрались за секунды. Даже не собирались – просто вскочили и побежали. Папа впереди, мама сзади, я посередине. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Я споткнулась и упала, разбив коленку. Мама подхватила меня, потащила дальше. Я даже не почувствовала боли. Только страх. Огромный, всепоглощающий страх.

Позади снова закричали. Потом ещё раз. И ещё. И вдруг – тишина. Обрывающаяся. Мёртвая.

Я знала, что это значит. Тот, кто кричал, больше не закричит. Никогда.

Мы бежали, пока не выбились из сил. Упали в какой-то ложбине, за кустами. Дышали тяжело, хрипло. Я прижалась к маме и дрожала. Не от холода. От страха. От ужаса, который поселился внутри и не уходил.

– Кто это был? – прошептала я. – Кто кричал?

– Не знаю, – сказал папа. – Кто-то. Какой-то человек. Такой же, как мы. Прятался в лесу. Думал, что спасся.

– И его нашли, – сказала я. – Да? Его нашли и убили.

Папа не ответил. Он просто сидел и смотрел в темноту. И в его глазах я увидела то, что испугало меня больше всего.

Он не знал, что делать.

Мой папа. Самый умный, самый сильный, самый храбрый. Он всегда знал, что делать. Когда я падала с велосипеда, он говорил: «Вставай, рыбка, и попробуй ещё раз». Когда мне было страшно перед контрольной, он говорил: «Ты всё знаешь, просто поверь в себя». Когда гроза начиналась, он говорил: «Не бойся, это просто гром».

А теперь он молчал. И смотрел в темноту. И не знал, что делать.

И от этого мне стало по-настоящему страшно. Страшнее, чем от криков. Страшнее, чем от выстрелов. Страшнее, чем от всего.

Потому что если папа не знает, что делать, – значит, никто не знает.

Мы просидели в ложбине до рассвета. Никто не спал. Просто сидели, прижавшись друг к другу, и слушали. Лес молчал. Даже птицы не пели. Как будто всё живое попряталось, замерло, боялось дышать. Как мы.

Когда небо стало светлеть – ну, насколько оно вообще могло светлеть под этой серой ватой, – папа поднялся. Лицо у него было серое, под глазами тёмные круги. Он выглядел старым. Очень старым. Я никогда не видела его таким.

– Надо идти, – сказал он. – Дальше в лес. Глубже. Там, может, безопаснее.

Я не спросила, почему он так думает. Потому что сама уже ни во что не верила. Но встала. Потому что надо. Потому что папа сказал.

Мы шли медленно. Я хромала – коленка, разбитая ночью, распухла и болела. Мама несколько раз предлагала понести меня, но я отказывалась. Я боялась, что если она понесёт меня, то устанет ещё быстрее. И тогда мы все погибнем. Из-за меня.

Лес становился гуще. Деревья стояли стеной, ветки переплетались над головой, закрывая небо. Здесь было темно даже днём. Пахло сыростью, грибами и чем-то сладковатым – может, гниющими листьями, может, чем-то ещё. Под ногами хлюпало. Мы вышли к болоту.

– Обходим, – сказал папа.

Мы пошли вдоль края. Я смотрела под ноги, чтобы не наступить в грязь. Сандалия совсем развалилась, и теперь я шла босиком. Земля была холодная, мокрая, противная. Пальцы поджимались сами собой. Я старалась не думать о том, что могу наступить на что-то острое. Или на кого-то мёртвого.

И тут я увидела.

На земле, у корней старой сосны, лежало что-то маленькое. Тёмное. Я сначала подумала – тряпка. Но когда подошла ближе, поняла.

Игрушка.

Плюшевый заяц. Грязный, мокрый, с оторванным ухом. Он лежал на боку, и его стеклянные глаза смотрели в небо. Как будто он ждал. Ждал, что за ним вернутся.

Я остановилась. В груди что-то сжалось.

– Айва, идём, – позвала мама.

Но я не могла отвести глаз. Этот заяц. Он был чей-то. Кто-то его любил. Прижимал к себе ночью. Брал с собой в кровать. А теперь он лежит здесь, в грязи, один. Такой же одинокий, как Бублик. Как я.

– Айва!

Я наклонилась и подняла зайца. Он был тяжёлый от воды и грязи. Пахло сыростью и чем-то кислым. Я прижала его к груди. Он был холодный. Но мне стало немножко легче. Как будто я не одна.

Я вспомнила Бублика. Он лежит там, дома, на кровати, и ждёт. А я не могу прийти. Но этот заяц – он тоже чей-то Бублик. И если я не могу спасти своего, может, я могу спасти хотя бы этого?

– Я вернусь за тобой, Бублик, – прошептала я зайцу в оторванное ухо. – Обещаю. Я вернусь. А пока – этот заяц будет со мной. Он тоже ждал. Он тоже потерялся. Мы будем вместе, пока я не смогу прийти за тобой.

– Зачем он тебе? – спросил папа. – Грязный же.

– Не знаю, – сказала я. – Просто... пусть будет.

Папа посмотрел на меня, потом на зайца. И ничего не сказал. Просто кивнул.

Мы пошли дальше. Я несла зайца, прижимая к себе. Он был мокрый и холодный, но я чувствовала себя чуть-чуть лучше. Как будто у меня появился друг. Маленький, грязный, с оторванным ухом, но друг.

К вечеру мы вышли к ручью. Настоящему, не такому, как в городе. Чистому, прозрачному. Вода журчала по камням, и от этого звука становилось спокойнее. Мы напились. Вода была холодная и вкусная. Самая вкусная в моей жизни.

Папа нашёл место для ночлега – под большим вывороченным корнем старой сосны. Там было сухо и почти уютно. Мы залезли внутрь, прижались друг к другу. Мама обняла меня. Папа сидел у входа и смотрел в темноту.

Я прижала зайца к себе. Закрыла глаза. И вдруг почувствовала.

Что-то тёплое. Внутри. Не снаружи – внутри. Как будто маленькая лампочка зажглась где-то под рёбрами. Очень слабая, еле тлеющая. Но тёплая.

Я испугалась. Открыла глаза. Ничего не изменилось. Лес, темнота, мама рядом, папа у входа. Но тепло осталось. Оно пульсировало, как второе сердце.

Я закрыла глаза снова. И тогда увидела.

Не глазами. Как-то по-другому. Как во сне, только наяву.

Я видела лес. Не такой, каким он был – тёмный, страшный. А другой. Живой. Я чувствовала деревья. Их корни, уходящие глубоко в землю. Их соки, текущие вверх, к веткам. Я чувствовала ручей – его холод, его движение. Я чувствовала маленьких зверьков, спрятавшихся в норах. Они боялись. Как я.

И ещё я чувствовала их.

Тех, кто шёл по лесу.

Далеко. Очень далеко. Но они приближались. Я не видела их – чувствовала. Холод. Давление. Тошноту. Как тогда, в городе. Как у гаражей.

Они искали. Они шли по следу. По нашему следу.

Я открыла глаза. Сердце колотилось. Дыхание перехватило.

– Папа, – прошептала я. – Папа, они идут.

Папа резко повернулся.

– Кто? Где?

– Не знаю. Далеко. Но они идут. Я чувствую.

Папа посмотрел на меня странно. Долго. Как будто видел впервые.

– Что ты чувствуешь?

Я не знала, как объяснить. Это было как... как будто я слышу звук, который не слышат другие. Как будто я вижу свет, который не видят другие. Как будто внутри меня открылась какая-то дверь, и через неё входит то, чего я не хочу впускать.

– Холод, – сказала я. – И давление. В голове. И тошноту. Как тогда, когда они были рядом. Только сейчас они далеко. Но приближаются.

Папа переглянулся с мамой. Мама прижала меня крепче.

– Это, наверное, от страха, – сказала она. – От усталости. Такое бывает. Кажется всякое.

Но папа не ответил. Он смотрел на меня. И в его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не страх. Не удивление. Что-то другое.

Он мне поверил.

– Далеко они? – спросил он тихо.

Я закрыла глаза. Попыталась снова почувствовать. Тепло внутри запульсировало сильнее. Я потянулась к нему, как к фонарику в темноте. И увидела.

– Далеко, – сказала я. – Очень далеко. Но идут в нашу сторону. Медленно. Будет не скоро. Может, к утру.

И тут я почувствовала ещё кое-что.

Что-то другое. Не холод. Не давление. Что-то... тёплое. Далёкое-далёкое, но светлое. Как луна за тучами. Оно не приближалось. Просто было там – на краю моего чувства. Как обещание. Как надежда.

Я не стала говорить о нём папе. Я сама не понимала, что это. Может, просто звезда. Может, просто усталость. А может, что-то ещё.

Папа кивнул.

– Тогда у нас есть время. Поспим по очереди. Я первый.

Он сел у входа, спиной к нам, и стал смотреть в темноту. Мама обняла меня и затихла. А я лежала с открытыми глазами и прижимала к себе грязного зайца с оторванным ухом.

Внутри всё ещё пульсировало тепло. Оно не уходило. Оно было частью меня. Чужое и родное одновременно. Как будто во мне поселился кто-то ещё. Или что-то.

Я не знала, что это. Боялась этого. Но в то же время... оно помогало. Оно показало мне, что они идут. Оно дало нам время.

Может быть, это и есть то, о чём говорили в кино? Суперспособности. Дар.

Только в кино это было весело и круто. А в жизни – страшно. Очень страшно. Потому что ты не знаешь, откуда это взялось и что с этим делать. И почему именно ты.

Я закрыла глаза и попыталась уснуть. Но тепло внутри не давало. Оно пульсировало, жило своей жизнью. И вместе с ним я чувствовала их. Далеко. Но они шли.

И ещё – то, другое. Светлое. Далеко-далеко. Как звезда.

Я не знала, что это. Но мне хотелось верить, что это не враг.

Я прижала зайца крепче.

– Мы справимся, – прошептала я ему в оторванное ухо. – Обязательно справимся.

Заяц молчал. Но мне казалось, что он согласен.

Глава 10. Ошейники

Они вышли из леса не так, как я ожидала.

Не Клыкастые. Не Щупальцевые. Эти были другими.

Высокие. Стройные. В чёрных костюмах, облегающих, как вторая кожа. Лица – бледные, почти белые, с резкими скулами и тонкими губами. И глаза. Красные. Без зрачков. Они горели в полумраке, как угли, и от этого взгляда у меня внутри всё похолодело.

Их было трое. Они вышли из-за деревьев бесшумно, как тени, и встали на краю обрыва, перекрывая путь назад. Мост качался под нами, доски скрипели, внизу ревела вода.

Папа заслонил нас с мамой. Его руки дрожали, но он стоял. Просто стоял, закрывая нас собой. Я видела, как напряглась его спина, как побелели костяшки пальцев, сжимавших бесполезный кусок арматуры – единственное оружие, которое он подобрал по дороге.

Один из них – тот, что стоял в центре, – сделал шаг вперёд. Его красные глаза смотрели прямо на меня. Не на папу. Не на маму. На меня.

– Вот ты где, – сказал он. Голос был низким, грудным, и в нём не было ни злости, ни угрозы. Только холод. Ледяной, как вакуум. – Мы искали тебя.

– Не подходите! – крикнул папа. Его голос сорвался. – Убирайтесь! Оставьте нас в покое!

Красноглазый даже не посмотрел на него. Он смотрел только на меня.

– Ты чувствуешь это, да? – спросил он. – То, что внутри тебя. То, что проснулось. Мы почувствовали это за много систем отсюда. Всплеск. Чистейший Клосс. Такой силы мы не видели веками.

Я не понимала, о чём он говорит. Клосс? Системы? Но внутри меня что-то дрогнуло. То самое тепло, которое я чувствовала ночью, которое пульсировало, как второе сердце, – оно отозвалось на его слова. Как будто он называл его по имени.

– Уходите! – снова крикнул папа и замахнулся арматурой.

Красноглазый медленно, почти лениво, поднял руку. Даже не посмотрел на папу.

И папа замер.

Просто замер. Рука с арматурой застыла в воздухе. Лицо окаменело. Глаза раскрылись широко-широко, как будто он увидел что-то невероятное. Или не видел уже ничего.

– Папа? – прошептала я.

Он не ответил. Не пошевелился. Стоял, как статуя.

– Что ты с ним сделал?! – закричала мама и бросилась к папе, схватила его за плечо, трясла, трясла. – Очнись! Очнись!

Красноглазый повернулся к ней. Поднял вторую руку.

И мама замерла тоже.

Просто – раз, и всё. Она стояла, вцепившись в папино плечо, и смотрела в пустоту. Её лицо обмякло. Глаза стали пустыми, как у куклы. Рот приоткрылся, но из него не вырвалось ни звука.

– Мама! – я рванулась к ней, но красноглазый уже стоял передо мной. Я не заметила, как он подошёл. Просто – миг, и он здесь. Высокий, бледный, с этими жуткими красными глазами.

– Не бойся, – сказал он. – Твои родители живы. Пока. Они просто... спят. Я контролирую их сознание. Это просто. Люди – хрупкие существа. Их разум податлив, как глина. Достаточно лёгкого усилия – и они делают всё, что я хочу.

Он присел передо мной на корточки. Его лицо было так близко, что я чувствовала его дыхание. Холодное, как морозный воздух.

– Но ты, – продолжал он, и его красные глаза вспыхнули ярче, – ты другая. Твой разум... не поддаётся. Я пытаюсь войти – и не могу. Это невероятно. Ты – носитель Клосса. Прирождённый. Таких, как ты, не рождалось уже сотни лет. Ты даже не знаешь, что ты такое, правда?

Я не ответила. Я не могла. Мои губы дрожали. Слёзы текли по щекам, но я не издавала ни звука. «Я больше никогда не закричу. Я обещала. Я обещала».

– Ничего, – сказал он. – Скоро узнаешь. – Он выпрямился и кивнул своим спутникам. – Наденьте на неё ошейник. И подготовьте родителей к отправке. Они – расходный материал. Но могут пригодиться.

Один из тех, что стояли позади, подошёл ко мне. В его руках был ошейник – чёрный, блестящий, с красным огоньком посередине. Он защёлкнул его на моей шее. Металл был холодным, как лёд, и я почувствовала, как что-то сдавило меня изнутри. Не горло – что-то глубже. Тепло внутри меня сжалось, спряталось, забилось в самый дальний угол. Ошейник гудел тихо, почти неслышно, и с каждым гудением тепло угасало.

– Этот ошейник блокирует твой Клосс, – сказал красноглазый. – Пока ты его носишь, ты – просто ребёнок. Обычный, беспомощный человек. Без него ты могла бы разорвать нас в клочья. С ним – ты никто. Привыкай.

Я подняла руки к ошейнику, попыталась нащупать застёжку, но пальцы онемели, не слушались. Металл жёг кожу холодом. Я дёрнула, ещё раз, ещё – бесполезно. Ошейник сидел плотно, как влитой.

И тогда я посмотрела на родителей.

Они стояли, как манекены. Глаза открыты, но пустые. Мама смотрела куда-то сквозь меня, и в её взгляде не было ничего – ни любви, ни страха, ни узнавания. Папино лицо застыло в той самой гримасе, с которой он замахнулся арматурой. Он так и стоял – с поднятой рукой, как памятник самому себе.

– Мама? – прошептала я. – Папа?

Тишина.

– Они не слышат тебя, – сказал красноглазый. – Они сейчас не здесь. Их сознание... отключено. Я мог бы заставить их ходить, говорить, даже смеяться. Но зачем? Они – расходный материал. Мы используем их для тестов. Для экспериментов. А когда они перестанут быть полезны...

Он не договорил. Но я поняла.

– Нет, – прошептала я. – Пожалуйста. Не надо.

Он не слушал. Повернулся к своим спутникам.

– Грузите их на корабль. Девчонку – в изолятор. Родителей – в лабораторный отсек. И вызовите техников. Пусть подготовят оборудование для первичного сканирования. Я хочу знать, что скрывается в её генах.

Меня схватили за плечи и потащили по мосту. Я не сопротивлялась. Не могла. Мои ноги подкашивались, руки висели, как плети. Ошейник гудел, и с каждым его гудением я чувствовала, как что-то внутри меня умирает.

Я оглянулась. На мосту стояли мои родители. Неподвижные. Пустые. Как куклы.

– Мама! – закричала я, забыв своё обещание. – Папа!

Они не обернулись. Не шевельнулись. Просто стояли и смотрели в никуда.

Меня втолкнули в шлюз. Последнее, что я увидела перед тем, как дверь захлопнулась, – это красные глаза того, кто отнял у меня всё.

– Добро пожаловать на борт, Образец 734-Терра, – сказал он. – Твоя новая жизнь начинается сейчас.

Дверь закрылась с глухим стуком.

И я осталась одна. В темноте. С ошейником на шее. Без мамы. Без папы. Без всего.

Я прижала к груди грязного зайца – единственное, что у меня осталось, – и завыла. Тихо. Безнадёжно. Как раненый зверь.