Текст книги "Авдей. Дитя хаоса (СИ)"
Автор книги: Анастасия Понамарева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 33 страниц)
Глава 4. Падение столиц
Мы просидели в бункере всю ночь. Я не спала – просто лежала, прижавшись к маме, и слушала. Где-то наверху, над толщей бетона, что-то гудело. Иногда доносились далёкие удары – глухие, как будто великан бил кулаком в землю.
Вокруг нас сидели люди. Много. Кто-то плакал, кто-то молился шёпотом, кто-то просто смотрел в одну точку. Пахло потом, страхом и хлоркой.
Папа сидел рядом, обняв нас обеих. Я чувствовала, как напряжены его плечи – он был как сжатая пружина.
– Надо уходить, – сказал он тихо, когда за бетонными стенами стало чуть тише. – Пока они не вернулись.
– С ума сошёл? – мамин голос сорвался. – Там опасно! Мы не знаем, что снаружи!
– Здесь тоже опасно, – ответил папа. – Если мы останемся, нас найдут. Рано или поздно. А если уйдём сейчас, пока тихо, – может, доберёмся до леса. Там спрячемся.
– А если нет?
– Значит, хотя бы попробуем.
Мама замолчала. Я видела, как по её щеке текла слеза – одна-единственная, медленная. Она смотрела на папу, а потом перевела взгляд на меня.
– Айва, – сказала она. – Ты как?
– Я хочу домой, – прошептала я. – Когда всё закончится, мы вернёмся? Заберём Бублика?
Мама всхлипнула и прижала меня крепче. Папа погладил меня по голове.
– Конечно, вернёмся, рыбка. Обязательно вернёмся. И Бублика заберём. И всё будет как раньше. Вот увидишь.
Он говорил это, и я хотела верить. Правда хотела. Но где-то глубоко внутри, под рёбрами, уже поселился холодный, липкий страх. Как будто я знала: ничего уже не будет как раньше. Но я заставила себя кивнуть. Потому что папе нужно было, чтобы я кивнула. Потому что если я не поверю – кто тогда поверит?
– Вот и умница, – сказал папа и поднялся. – А теперь собираемся. Берём только самое нужное. Еду, воду, тёплую одежду. Всё остальное оставляем.
Мама ещё секунду сидела неподвижно, потом тоже встала. Она двигалась как-то механически, словно робот, но в глазах уже не было той пустоты, что раньше. Там был страх – да. Но ещё и решимость. Та самая, которую я видела у неё, когда она спорила с начальником по телефону или когда я болела, а скорая задерживалась. Мама умела бояться и делать.
Я смотрела на них и понимала: они боятся. Очень боятся. Но они всё равно идут. Ради меня.
–
Мы покинули бункер через запасной выход. Маленькая железная дверь вела в школьный двор. Папа выглянул первым, прислушался, потом махнул рукой – можно.
Я думала, что снаружи будет всё то же самое: гул, взрывы, крики. Но когда я вышла, то замерла.
Тишина.
Полная. Мёртвая. Только ветер гулял по пустому двору, шелестел обрывками бумаги и раскачивал сломанную ветку на дереве. И птицы. Я услышала птиц. Они щебетали где-то в кронах, как будто ничего не случилось. Как будто мир не рухнул.
– Тихо, – прошептал папа. – Идём быстро, но не бежим. Держимся вместе. Никаких разговоров. Айва, ты меня слышишь?
– Слышу.
– Если я скажу «замри» – ты замираешь. Если я скажу «беги» – ты бежишь. Поняла?
– Поняла.
Он кивнул и первым шагнул вперёд.
Мы пошли через город. И чем дальше мы шли, тем страшнее мне становилось.
Город был пуст.
Совсем. Ни машин, ни людей, ни сирен. Только брошенные автомобили стояли посреди улиц, как мёртвые жуки. У некоторых были выбиты стёкла. У других – распахнутые настежь дверцы. Одна машина врезалась в фонарный столб, и её капот смялся в гармошку. За рулём никого.
Я смотрела по сторонам, и внутри у меня всё сжималось. Где все? Куда они делись? Может, они просто ушли? Может, они где-то прячутся, как мы? И когда всё закончится, они вернутся, и город снова станет живым?
Я очень хотела в это верить.
И тут я заметила.
На асфальте, у автобусной остановки, темнело пятно. Бурое. Засохшее. Как будто кто-то пролил краску и не вытер. Я остановилась, вглядываясь. Пятно тянулось к бордюру и обрывалось. Рядом – ещё одно. Меньше.
– Что это? – спросила я, указывая пальцем.
Мама проследила за моим взглядом, и её лицо стало ещё бледнее.
– Не смотри, – сказала она, потянув меня за руку. – Идём. Это просто… просто грязь.
Но я знала, что это не грязь. Грязь не бывает такого цвета. Грязь не пахнет железом. Я не знала точно, что это, но внутри у меня всё похолодело.
Мы шли дальше, и пятен становилось больше. На асфальте. На стенах домов. На сиденьях брошенных машин. И везде – ни тел. Ни одного. Только эти тёмные следы, как будто кто-то тщательно всё вытер.
Кто? Зачем?
Я вспомнила фильмы ужасов, которые мы иногда смотрели с папой, когда мама не видела. Там чудовища всегда оставляли после себя беспорядок. Кровь, внутренности, разбросанные вещи. А здесь – чисто. Слишком чисто.
Может, и не было никаких чудовищ? Может, это просто… не знаю… авария? Или что-то взорвалось? Может, всё не так страшно, как кажется?
Я хотела спросить у папы, но он шёл впереди, и его плечи были такими напряжёнными, что я не решилась.
Мы шли дворами, переулками, прятались за гаражами. Папа останавливался у каждого угла, выглядывал, слушал. Мама дышала часто и поверхностно, как будто ей не хватало воздуха. Я старалась идти тихо-тихо, но сандалии всё равно шуршали по асфальту, и каждый этот звук казался мне оглушительным.
Один раз мы увидели людей.
Они выглядывали из окна второго этажа старого офисного здания. Мужчина и женщина. Измождённые, испуганные, с красными от недосыпа глазами. Они смотрели на нас, и в их взгляде была надежда. И страх. Они хотели, чтобы мы подошли. Хотели быть вместе. Потому что вместе – не так страшно. И зачем-то махали нам руками – осторожно, почти незаметно, как будто боялись, что их увидят не только мы.
– Смотри, папа! Люди! – вырвалось у меня. – Может, поможем им? Может, вместе будет легче?
Папа резко развернулся и зажал мне рот ладонью. Я замерла. Его глаза были совсем близко, и в них я увидела то, от чего мне стало по-настоящему жутко. Не злость. Не раздражение. Страх. Дикий, животный страх.
– Тсссс! – прошипел он. – Ни звука!
Он убрал руку. Я стояла, не смея пошевелиться. Губы дрожали. Обида жгла где-то в горле, но я сдерживалась изо всех сил.
– Нам нельзя к ним, – сказал папа тихо. Он присел передо мной на корточки, заглянул в глаза. – Понимаешь? Большая куча народу – это большая цель. Шум, движение – их легче заметить. А внимание сейчас – это смерть. Понимаешь?
Я кивнула. Понимала. Не до конца, но понимала. Но всё равно было обидно. Почему нельзя помочь? Почему нельзя просто подойти и сказать: «Не бойтесь, мы с вами»?
– Теперь каждый сам за себя, – добавил папа, и его голос стал горьким. – Если войска не справились со всем своим оружием, то горстка выживших – это не помощь. Это маяк для тех, кто охотится. Нас найдут быстрее, если мы соберёмся вместе. Нужно уходить. Быстро и тихо. Дальше от города.
– Но мы же вернёмся? – спросила я. – Когда всё закончится? Мы вернёмся и поможем им?
Папа посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул.
– Вернёмся. Обязательно.
Я посмотрела на окно. Там уже никого не было. Только тёмный проём.
Мы пошли дальше. Я больше не смотрела по сторонам. Только под ноги. На асфальт. На трещины. На тёмные пятна, которых становилось всё больше. И старалась думать о хорошем. О том, как мы вернёмся домой. Как заберём Бублика. Как всё снова станет нормальным.
–
В парке мы остановились передохнуть. Папа достал свои старые часы с компасом на ремешке. Открыл крышку, посмотрел. И нахмурился.
– Что такое? – спросила мама.
– Стрелка крутится, – сказал папа. – Как бешеная. Во все стороны.
Я заглянула через его плечо. Компас действительно вёл себя странно. Стрелка не показывала на север. Она дёргалась, дрожала, вращалась, как будто сошла с ума. Как будто сам север исчез.
– Может, сломался? – спросила я.
Папа покачал головой. Ничего не сказал. Просто убрал часы в карман. Но я видела, как на его лбу появилась новая морщинка. Та самая, которая появлялась, когда он не мог решить сложную задачу на работе. Когда что-то шло не так.
–
Мы шли до самого вечера. Ноги у меня гудели, живот урчал от голода. Солнце уже садилось, когда мы вышли к окраинной улице с гаражами и маленькими магазинчиками. И тут я увидела его.
Хлебный ларёк.
Небольшой, с решёткой на окне. Дверь была приоткрыта. Рядом валялись пустые коробки и упаковки. Видимо, его уже грабили в первые часы паники.
– Там можно переночевать, – сказал папа. – И проверить, есть ли что съестное.
Внутри царил беспорядок. Полки полупустые, батоны зачерствели и покрылись плесенью, пакеты с булками валялись на полу. Но холодильник работал. Гудел тихо, как родной. И морозильный ларь тоже. Папа нашёл в подсобке маленький бензиновый движок. Он тихо подвывал в углу, и от этого звука мне стало немного спокойнее. Как будто мы не одни. Как будто что-то ещё работает в этом мёртвом городе.
– Свет не включаем, – предупредил папа. – Ни в коем случае. Только фонарик.
В подсобке было тесно, но уютно. Пахло мукой и сухим хлебом. Я нашла пачку сухарей, немного помятых, но целых. Пакет чипсов. И бутылку жёлтой газировки. Открыла, глотнула. Холодная, сладкая, шипучая. Пузырьки защекотали в носу, и я чуть не чихнула.
– Лучше бы сок взяла, – вздохнула мама. – Эта гадость желудок испортит.
– Зато сладко, – пробормотала я, отхлёбывая ещё глоток.
Сахар ударил в голову, и на секунду стало почти хорошо. Почти как раньше. Когда мы ездили на пикник и пили газировку из банок. Когда папа смеялся, а мама не смотрела в одну точку пустыми глазами.
Я устроилась на полу, на мешках с мукой. Они пахли хлебом и немножко пылью, но были мягкими. Мама укрыла меня старой курткой, найденной в подсобке. От неё пахло чужим человеком и бензином.
Я закрыла глаза. Попыталась представить, что я дома. В своей кровати. Рядом Бублик. За стеной – голоса родителей. Не испуганные, не напряжённые. Обычные. Родные. Скоро мы вернёмся, и всё будет как раньше.
Но в ушах стоял только гул движка. И тишина мёртвого города за тонкой стеной.
И тут я вспомнила.
Бублик.
Он остался там. Дома. На моей кровати. Один. В тёмной, пустой квартире. Ждёт меня.
А вдруг мы не вернёмся? Вдруг что-то случится, и мы не сможем забрать его? Вдруг он так и будет сидеть там, в темноте, и ждать, и ждать, и ждать, а я никогда не приду?
Я зажмурилась сильнее. Отогнала эту мысль. Нет. Мы вернёмся. Папа обещал. Папа всегда выполняет обещания. Завтра или послезавтра, или через неделю – но мы вернёмся. И Бублик снова будет со мной.
Слёзы всё равно потекли. Горячие. Тихо. Я уткнулась лицом в мешок, чтобы мама с папой не услышали. Плечи тряслись. В горле стоял ком.
– Бублик… – прошептала я в ткань. – Потерпи. Мы скоро вернёмся. Я обещаю.
Я плакала долго. Пока не уснула. И во сне я видела его. Моего плюшевого медведя с потёртым носом. Он сидел на моей кровати и смотрел в темноту.
И ждал.
Ждал, что я вернусь.
Глава 5. Следы на асфальте
Проснулась я от холода. Не от того, что замёрзла – куртка, которой меня укрыла мама, была тёплой, хоть и пахла чужим. Холод шёл изнутри. Как будто кто-то выключил внутри меня маленькую печку, которая всегда грела, даже когда было страшно.
Я открыла глаза. В подсобке было темно, только узкая полоска серого света пробивалась сквозь щель в заколоченном окне. Пахло мукой, пылью и бензином от движка. Он всё ещё гудел – тихо, монотонно, как старый холодильник.
Родители уже не спали. Папа стоял у двери, прижавшись ухом к щели. Мама собирала остатки еды в сумку – быстро, резко, как будто мы опаздывали на поезд. Только поезда теперь никуда не ходили.
– Что случилось? – прошептала я.
Папа поднял руку – замри. Я замерла. И тогда услышала.
Выстрелы.
Далеко. Где-то в глубине города. Сухие, отрывистые хлопки. Не как в кино – громкие, раскатистые. А тихие, почти игрушечные. Но от них у меня всё внутри похолодело. Потому что я знала: это не игрушки.
– Зачистка, – сказал папа одними губами. – Уходим. Сейчас.
Мы выскользнули через запасной выход. Утро было серым, как старая простыня. Небо низкое, тяжёлое, будто на город положили грязную вату. Ветра не было. Только тишина. И эти далёкие хлопки, от которых вздрагивали плечи.
Мы двинулись вдоль гаражей. Папа шёл первым, мама замыкала, я посередине. Я старалась ступать как можно тише, но гравий под ногами всё равно хрустел, и каждый хруст отдавался у меня в ушах громче выстрелов.
И тут я услышала другое.
Лай.
Собаки. Много. Где-то совсем рядом, за рядами гаражей. Они лаяли не переставая – хрипло, надрывно, с подвыванием. Как будто весь собачий мир сошёл с ума.
Папа остановился. Прислушался. И вдруг его лицо изменилось. Не стало спокойнее, нет. Но в глазах мелькнуло что-то похожее на… понимание?
– Собаки, – прошептал он. – Слышите? Лают без остановки уже несколько часов. Я слышал их ещё затемно.
– И что? – мама нахмурилась. – Они же привлекут внимание. Эти твари их услышат.
– Именно, – папа почти усмехнулся, но усмешка вышла горькой. – Но они лают с самого утра. И их не убили. Значит, собаки им не интересны. Животные – не цель. Не угроза. Их просто не замечают.
Я прислушалась. Собаки действительно лаяли так, будто их никто не трогал. Просто лаяли. На ветер. На сороку. На собственную тень. От страха. От того же самого страха, который сидел у меня внутри.
– Гаражный лабиринт – отличное укрытие, – продолжал папа. – А этот лай… это наш шумовой заслон. Пока они лают, наши шаги, наш шёпот, даже кашель – всё утонет в этом гаме. Идём. Быстро и тихо.
Мы двинулись вглубь гаражного лабиринта. Ржавые ворота, кучи хлама, старые покрышки. Узкие проходы, в которых едва можно было протиснуться вдвоём. Собачий лай становился громче, ближе, и я уже различала отдельные голоса. Высокий, визгливый. Низкий, хриплый. И тонкий, почти плачущий.
Мы вышли к ручью.
Вернее, к тому, что от него осталось. Мутный поток, забитый бутылками, пакетами, старыми досками. Пахло гнилью и сыростью. На берегу, на маленькой полянке, метались собаки. Штук пять или шесть. Худые, взъерошенные, с поджатыми хвостами. Они лаяли на всё подряд. На ветер, который шевелил мусор. На сороку, сидевшую на сухом тополе. Друг на друга. Просто так.
Одна – крупная, похожая на овчарку – заметила нас. Замолчала на секунду, насторожила уши. Потом заворчала, показав жёлтые зубы. Но не бросилась. Не подошла. Просто продолжила лаять, теперь уже в нашу сторону.
– Они не нападут, – тихо сказала мама. – Они тоже боятся. Им не до нас.
Я смотрела на собак. Они были как мы. Испуганные. Потерянные. Не понимающие, что случилось с их миром. Их лай – это был их крик. Единственное, что они могли сделать.
И вдруг сквозь лай прорвался другой звук.
Стон.
Человеческий. Тихий, прерывистый. Он доносился из-за кучи старых шин, сваленных у забора.
Папа замер. Мама прижала меня к себе. Я перестала дышать.
– Там кто-то есть, – прошептала я.
Папа сжал кулаки. Я видела, как на его лице борются страх и что-то ещё. Что-то, что было в нём всегда. То, что заставляло его подмигивать мне, даже когда он устал. То, что заставляло его обещать речку за пятёрку. Доброта. Человечность.
Он сделал шаг к шинам.
– Стой здесь, – бросил он нам с мамой. – Не шевелись.
И пошёл. Низко пригнувшись, перебегая от укрытия к укрытию. Я видела, как он скрылся за кучей шин. Слышала его голос – тихий, быстрый. И другой голос – слабый, сдавленный болью.
Мама держала меня за плечи. Её пальцы дрожали.
Папа вернулся быстро. Лицо у него было бледное, решительное.
– Мужчина. Ранен. Нога перебита. Кровь. Один. Зовут Сергей.
– Мы можем помочь? – спросила мама.
Папа посмотрел на неё. Потом на меня. Потом в сторону, откуда доносился лай собак и далёкие выстрелы.
– Попробуем, – сказал он. – Быстро.
Он сорвал с себя ветровку, разорвал её по шву. Достал из кучи мусора две доски, снял ремень. И снова ушёл к шинам. Мама побежала за ним. Я осталась стоять, вжавшись в стену гаража. Сердце колотилось где-то в горле.
Они вернулись втроём. Папа и мама тащили мужчину, подхватив его под руки. Он был в робе автомеханика, грязной и порванной. Лицо серое, в поту. На ноге – самодельная повязка из папиной ветровки, уже пропитанная кровью. Он хромал, опираясь на папу, и каждый шаг давался ему с мучительным стоном.
Они втащили его в узкий проход между гаражами, усадили на перевёрнутое ведро. Он тяжело дышал, закрыв глаза. Губы у него были белые.
– Спаси… – прохрипел он.
– Молчи, – оборвал папа. – Сил береги.
Он достал из сумки маленькую аптечку. Бинт. Йод. Больше ничего. Протянул мужчине.
– Ты механик? С переломом справишься?
Сергей кивнул, морщась от боли.
– Проходил… медпомощь… когда-то…
Папа сунул ему аптечку и флягу с водой.
– Делай что можешь. Мы пока…
Он не договорил. Потому что в этот момент собаки замолчали.
Все разом.
Как по команде.
Тишина навалилась, как бетонная плита. Даже ветер стих. Только где-то далеко-далеко продолжали хлопать выстрелы.
И в этой тишине я услышала новый звук.
Шуршание. Мягкое, скользящее. Как будто по асфальту волокли тяжёлый мокрый мешок. И металлический скрежет. Тонкий, высокий. Как будто что-то острое царапало камень.
Папа прижал палец к губам. Мама замерла, прижав меня к себе. Сергей перестал дышать.
Я выглянула в щель.
На полянку у ручья вышли двое.
Первый – в чёрной броне. Высокий, стройный. Двигался легко, почти бесшумно. Его голова поворачивалась резко, сканируя пространство. В руке – короткий жезл, светящийся тусклым красным. Глаза горели фиолетовым. Как тогда, у школы. Клыкастый.
Второй…
Второго я раньше не видела так близко.
Коренастый. В сером мешковатом комбинезоне. И голова… У него не было лица. Просто гладкая серая поверхность с круглыми линзами-глазами, расположенными как попало. Ни рта. Ни носа. Вместо рук – щупальца. Длинные, гибкие, покрытые твёрдыми пластинами, как у краба. Одно щупальце волочило по земле прибор – коробку с антеннами и мигающими огоньками. От него и шёл тот самый скрежет. Другое щупальце было поднято, его клешни шевелились, будто нюхали воздух.
Щупальцевый.
Клыкастый остановился. Его фиолетовые глаза уставились на землю. Туда, где остался кровавый след от ноги Сергея. Он что-то прошипел на своём гортанном языке. Щупальцевый повернул безликую голову. Его линзы вспыхнули ярче. Он поднял прибор, и тот завизжал ещё громче.
Они нашли след.
И он вёл прямо к нам.
Клыкастый шагнул вперёд. Его жезл загудел, наконечник засветился кроваво-красным. Фиолетовые глаза горели предвкушением. Щупальцевый шёл за ним, его прибор визжал, антенны мигали, скрежет резал уши.
Я вжалась в маму. Папа заслонил нас собой. Сергей зажмурился, его лицо было белым как мел.
Они подошли к самому входу в наш проход. Я чувствовала их. Не видела – чувствовала. Холод. Давление в висках. Тошноту. Как тогда, у школы.
Клыкастый поднял жезл. Красный свет вспыхнул ослепительно ярко.
И ударил.
В грудь Сергея.
Он даже не вскрикнул. Просто дёрнулся, как от удара током. Отлетел назад, врезался в стену гаража и рухнул на землю. Глаза открытые. Пустые. На груди – чёрная дыра, из которой шёл дым. Пахло горелым мясом и озоном.
Я закричала.
Не от злости. От ужаса. Просто закричала, потому что не могла не кричать. Потому что только что живой человек, который говорил, дышал, смотрел на нас – вдруг перестал быть. Просто исчез. Осталось только тело, из которого шёл дым.
И от этого крика что-то случилось.
Воздух вокруг меня вздрогнул. Как будто я толкнула его своим голосом. Пыль и мелкий мусор взметнулись вихрем. Клыкастый отшатнулся, схватился за грудь. Его броня затрещала, по ней побежали синие искры. Он вскрикнул – хрипло, по-звериному – и упал на одно колено, выронив жезл.
Я замолчала. Уставилась на него, не понимая. Что это было? Я не хотела. Я просто кричала. Просто было очень, очень страшно.
Щупальцевый отпрыгнул назад, издав пронзительный свист. Его прибор завизжал в панике, мигая всеми цветами сразу.
Папа не стал ждать. Он схватил меня и маму за руки и рванул вглубь прохода.
– Бежим! Сейчас!
Мы бежали. Спотыкались о хлам, царапали руки о ржавое железо, задыхались. Позади снова вспыхнул красный свет – жезл Клыкастого ударил в стену, и кирпичи взорвались градом осколков. Потом раздался визг. Высокий, пронзительный, как сирена. Его подхватили другие, далёкие. Со всех концов города.
Сигнал тревоги.
Они знали, что мы здесь. И теперь они охотились на нас.
Глава 6. Цена закона
Я не знаю, сколько мы бежали. Ноги давно перестали чувствоваться, они просто двигались сами, как заводные. Лёгкие горели. В боку кололо так, что хотелось согнуться пополам и не вставать. Но папа тянул меня за руку, мама подталкивала в спину, и я бежала. Потому что остановиться – значит умереть. Я это уже поняла.
Где-то там, в глубине гаражей, остался Сергей. С чёрной дырой в груди. С открытыми глазами, которые уже ничего не видели. Я не могла перестать думать о нём. Он был живой. Он хромал. Он дышал. А потом – раз, и нет. Просто нет.
И ещё я думала о том, что случилось, когда я закричала. Воздух вздрогнул. Клыкастый упал. Это сделала я? Но как? Я не хотела ничего такого. Я просто испугалась. Очень-очень сильно испугалась. Разве от страха может что-то такое случиться?
Мы выбрались из гаражного лабиринта уже затемно. Вернее, не затемно – небо всё время было серым, как грязная вата, но стало ещё темнее. Папа остановился у какого-то заброшенного склада, прислушался. Визг сирены всё ещё разносился по городу, но теперь он был далеко. Мы оторвались. Хотя бы на время.
– Сюда, – папа кивнул на приоткрытую дверь.
Внутри пахло сыростью, ржавым железом и чем-то кислым. Темно. Только узкие полоски света пробивались сквозь щели в крыше. Мы забрались в дальний угол, за какие-то ящики. Папа сел, привалившись спиной к стене, и закрыл глаза. Мама прижала меня к себе. Она всё ещё дрожала. Или это я дрожала. Наверное, мы обе.
– Пап, – прошептала я. – Что это было? Там, у гаражей. Когда я закричала.
Папа открыл глаза. Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
– Не знаю, рыбка. Честно, не знаю.
– Но воздух вздрогнул. И тот, в чёрном, упал. Это я сделала?
Папа молчал. Мама гладила меня по голове, и её рука была холодной.
– Я не хотела, – сказала я, и слёзы сами потекли по щекам. – Я просто испугалась. Очень сильно испугалась. Я не виновата.
– Никто тебя не винит, – тихо сказала мама. – Ты ни в чём не виновата. Ты просто ребёнок.
Просто ребёнок. Я прижалась к ней и закрыла глаза. Но заснуть не могла. Перед глазами всё время стоял Сергей. Его белое лицо. Его открытый рот, из которого вырвался последний хрип. И дым. Чёрный дым из дыры в груди.
Я не хотела это видеть. Но оно не уходило.
А ещё я думала о том, что папа сказал там, у гаражей. «Теперь каждый сам за себя». И о тех людях в окне. Почему мы не помогли им? Почему мы просто прошли мимо? Может, если бы мы помогли, они бы сейчас были живы? Или мы бы умерли вместе с ними?
Я не знала. И от этого было ещё страшнее.
–
Он был живой. Он хромал. Он дышал. А потом – раз, и нет. Просто нет. И это я. Я убила его. Не того, в чёрном. Сергея. Если бы я не закричала, они бы не нашли нас. Мы бы сидели тихо, и они прошли мимо. А теперь он лежит там, с открытыми глазами, и из его груди идёт дым.
Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать снова. Нельзя. Нельзя больше кричать. Иначе умрут все. Мама. Папа. Все.
Где-то далеко, в другой части города, снова захлопали выстрелы. Сухие, частые. Как будто кто-то рвал ткань. Я вздрагивала от каждого звука. Мама прижимала меня крепче. Папа сидел с открытыми глазами и смотрел в темноту.
– Мы выживем, – сказал он вдруг. Не нам. Сам себе. – Мы обязательно выживем. Надо только добраться до леса. Там спрячемся. Переждём. А потом… потом что-нибудь придумаем.
Я хотела верить ему. Правда хотела. Но внутри была только пустота. И холод. И картинка, которая не уходила: человек, который только что был живым, а теперь лежит на земле с дырой в груди.
И дым. Чёрный дым.
–
Я не знала тогда, что где-то далеко-далеко, за миллионы световых лет отсюда, в огромном зале с голубыми голограммами, взрослые и умные существа решали нашу судьбу. Что они смотрели на нашу планету, как на точку на карте. Что они спорили, стоит ли нас спасать. Что они считали – тринадцать суток. Или пятнадцать. Иили одиннадцать. Что для них это были просто цифры.
Я не знала этого.
Я просто сидела в темноте, на холодном полу заброшенного склада, прижавшись к маме, и слушала, как где-то далеко умирают люди. И ждала. Сама не зная чего.
Может быть, чуда.
Но чудес не бывает. Я это уже почти поняла.
