332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Сегень » Державный » Текст книги (страница 4)
Державный
  • Текст добавлен: 30 октября 2016, 23:33

Текст книги "Державный"


Автор книги: Александр Сегень






сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 46 страниц)

Глава восьмая
ИЗ РАЙСКОГО БЛАЖЕНСТВА, МИНУЯ ЧАД ПРЕИСПОДНЕЙ, – В ИЕРУСАЛИМ!

Увидев, как сидящий напротив послушник, приложив к столу ладошку, приткнулся к ней лбом и заснул, шевалье Бернар де Плантар, и без того уже пьяноватый, пуще прежнего развеселился. В этот день ему впервые стало страшно нравиться в Московии. И было с чего. Ведь едва-едва перевалило за полдень, а уж сколько всякой всячины успело приключиться. Несчастное падение Эраблиеры, которую пришлось прикончить, страшный ушиб малыша Андре и затем – чудесное, счастливое исцеление этим московитским старцем с помощью неких незаметно произведённых волшебств. Невероятная встреча с монахом-московитом, оказавшимся по происхождению французом, и его рассказ о том, что творится в государстве Московском. Полное выздоровление Андре и приезд в Муром. Здесь – прежде всего месса в красивом деревянном храме, столь причудливом и снаружи и внутри, что, быть может, именно эта причудливость повлияла на Бернара и он вдруг очаровался церковной службой и пением хора, стоя в притворе, дальше которого их, франков, не пропустили. Очаровали его и одежды и повадки московитов, их звучная речь, и ни с того ни с сего ему подумалось о том, что, возможно, давным-давно его предки франки одевались точно так же, вели себя подобным образом и говорили на некоем сходном наречии.

Потом – из тёплого тепла на лютый мороз – оскорбление, нанесённое каким-то хамом, наступившим Бернару на ногу и при этом ещё толкнувшим. Поединок, едва-едва разгоревшийся и быстро погашенный благодаря вмешательству любезного Тома и другого инока. В глубине души Бернар честно признавался себе, что изрядно струхнул, когда понял силу соперника. Ему бы не выйти живым из драки с этим московитским грубияном, храни вас Господь, добрые Тома и Женнади! И он, кажется, с достоинством согласился на примирение, всем своим видом показав, до чего же ему не хочется оставлять обидчика в живых. За это стоило выпить, и когда Бернар, войдя в антресоль княжеского дворца, называемую здесь теремом, увидел обильно уставленные столы, душа его возликовала, все показались милыми и приветливыми. Роже и Пьера повели выбирать жильё, а их с Андре усадили хотя и не на почётном месте, но всё же невдалеке от уважаемого епископа, за соседним столом. Тома сел рядом с Бернаром, а Женнади – напротив. Яства, которыми их стали угощать, оказались отменно приготовлены, хотя и все без исключения – постные. Выяснилось, что Великий пост очень многие московиты соблюдают весьма строго, подумать только – воздерживаются от скоромного все сорок с лишним дней, не едят даже рыбы! Не говоря уж о молочном! Сыра не едят!

– Это невозможно! – удивился Бернар. – Взрослый человек отощает, не в силах будет влачить существование.

– В силах, уверяю вас, – улыбался Тома. – Мало того, некоторые постники принимают пищу только по субботам и воскресеньям, а в остальные дни сидят на одной воде.

– Простите, уважаемый Тома, но при всём уважении к вам я не могу в это поверить, – кисло улыбался в ответ Бернар, расстроенный тем, что сей достойный юноша столь нагло ему врёт.

– Вы сами убедитесь в этом, если поживёте у нас подольше, – отвечая монах. – Много есть и таких, которые вне постов по понедельникам, средам и пятницам довольствуются только чёрствым хлебом и водой.

– И что же, все московиты так постятся? – спросил доверчивый Андре.

– Увы, нет, – вздохнул Тома. – Всеобщее благодушество, которое вы ныне созерцаете, вызвано лишь приездом великого праведника Ионы. Каждый при нём старается выглядеть постником. В обычных же случаях лишь треть из ныне присутствующих кормилась бы постной пищей, а остальные непременно попросили бы пощадить их каким-нибудь скоромным лакомством. Хотя нет, сейчас, на Страстной неделе, не попросили бы.

– А простонародье? – спросил Бернар, не зная, верить или не верить славному монаху.

– Простонародье, кроме Страстной недели, вообще почти не постится, – ещё тяжелее вздохнул Тома. – В некоторых местах постятся накануне каких-нибудь местных почитаемых праздников, но в общем-то чернь предпочитает видеть в Православии только услады, прощение грехов, причём непременное, и разрешение всяких житейских затруднений. Каются искренне и выказывают священникам почтение, но попробуй отказать раскаявшемуся грешнику в Причастии, попробуй наложи епитимью – непременно обидятся. А пост, особенно мужики, вообще почти не признают.

– Ну, это как у нас! – засмеялся Бернар, поднимая очередной кубок с холодным и вкусным солодовым пивом.

Пока между Бернаром, Андре и молодым монахом шла беседа об особенностях вероисповедания московитов и о соблюдении ими церковных правил и установлений, общий разговор стал принимать несколько взволнованный тон.

– О чём они заспорили? – поинтересовался Бернар.

– О том, стоит ли отдавать сыновей свергнутого великого князя Василия его врагу на милость, – ответил Тома.

– Э, да мы присутствуем при весьма важных государственных дебатах, – заметил шевалье де Плантар, чувствуя, как начинает хмелеть, как пивная тягость потекла по коленям и икрам. – Выпьем за то, чтобы Господь наставил московитов на самое мудрое решение. – И Бернар осушил ещё один кубок, на сей раз с золотисто-зелёным липовым идромелем, который московиты почему-то называют одинаково с мёдом. Тома снова лишь пригубил слегка – за всё время он едва добрался до половины кубка с хмельным пивом, а так пил большею частью трезвый квас. Идромель, или мёд, ещё больше разогрел настроение Бернара, и он загрустил, что нет музыки, танцев и смелых красоток. Желудок, напичканный всякой грибной, капустной, мучной, ягодной и прочей всячиной, дышал тяжеловато, и оставалось лишь потихонечку подливать в него идромель и пиво, а заодно блаженно пьянеть.

Когда эта долгая и ставшая уже тягостной государственная трапеза наконец завершилась, Бернар с превеликим трудом осилил вставание и вылезание из-за стола, запоздало припомнил, что ведь собирался произнести какую-то приветственную речь от лица гостей и пославшего их герцога Рене д’Анжу, махнул рукой – а! – и от этого маха стены и своды терема, окрашенные в тёмно-красный цвет и расписанные золотыми узорами и птицами, поплыли, качаясь и кренясь. Он едва не упал. Любезный Тома придержал его. Однако эти московитские напитки коварны! – то ли произнёс вслух, то ли подумал Бернар, стоя на площади перед княжеским дворцом.

– Правда ли, стало не так холодно или мне только кажется? – Это уж он точно спросил, поскольку услышал ответ.

– Хмель подействовал, но к тому же и мороз пропал, – ответил Тома. – Вы способны идти на приём к княжичу Иоанну?

– К принцу Жану? Разумеется! – взбадриваясь, отвечал Бернар. – А как решили – отдавать их на милость врагу?

– Да, решили отдать, – сказал Тома. – Идёмте.

– Далеко это?

– В двух шагах отсюда.

Они двинулись, и шевалье Бернар изо всех сил старался держаться на ногах и выглядеть трезвым. Это стало получаться у него с большею лёгкостью после того, как он искромётно освободил желудок прямо среди площади и зашагал дальше, как будто ни в чём не бывало. На приёме у принца Жана он без устали умилялся тому, как мальчик старается выглядеть взрослым князем, сидит подбоченясь, время от времени вспоминает, что нужно хмурить бровки и говорить строгим голосом. Сам разговор Бернар предоставил вести своему подопечному – двенадцатилетнему Андре де Бове, коему приходился родственником, а именно – двоюродным дядей по матери. Он слышал, как Андре принялся рассказывать о таинственном предсказании провидца-монаха Гюи Карбона о том, что если Андре де Бове отправится на службу к юному князю московитов Иоанну, коему суждено в грядущем сделаться одним из величайших государей мира, и если он при этом явится к Иоанну в последний четверг перед Пасхой, то…

Дальше Бернар уже не слушал. Андре излагал суть дела ясно, толково, нерасторопно, с достоинством и одновременно с почтением – и прекрасно, можно было устремиться мечтою к смелым красоткам, которых не может не быть в этом Муроме, городе, название которого по-французски похоже на страшный приказ: «Умри, человек!», но при этом столь милом. Да, Бернар уже успел краем глаза повидать здешних женщин – они были редкостно хороши!

Аудиенция, в отличие от предыдущей трапезы, продолжалась недолго. Явились Роже и Пьер с сообщением о том, что они выбрали подходящее жильё. Тотчас опекун принца Жана по имени Симон уведомил гостей, что им полагается с дороги хорошенечко отдохнуть, и, попрощавшись, Бернар первым направился к выходу. После этого события вихрем закружили сорокапятилетнего шевалье, Анжуйского герцога, потомка знаменитой аристократической фамилии, восходящей к самим Меровингам и даже косвенно связанной с королевским домом.

Выйдя на свежий воздух, Бернар де Плантар прикинул, что теперь, пожалуй, уже по времени часов около пяти. Отдыхать ему не хотелось, душа искала приключений, и к тому же погода заметно теплела, в проталинах весело поблескивало предзакатное весеннее солнце. Хотелось жить. Отправив своих спутников отдыхать, Бернар решил малость прогуляться по городу и зашагал куда глаза глядят. Он сам не заметил, как очутился в посаде и заплутал среди узких и разнолапых улиц. Это несколько вывело его из молодцеватого расположения духа, и Бернар заскучал было, но тут перед ним выросла некая фигура, являющая собой шутливое подобие мужчины – низенькое, конопатое, щербатое, косорылое. Оно залопотало что-то зазывное и потянуло Бернара за рукав его роскошнейшего упелянда. Немного с брезгливостью посопротивлявшись, Бернар де Плантар подумал: «А чувствую, развлекусь!» – и зашагал за косорылым существом, беспрестанно лопочущим что-то на языке московитов, который в его устах не казался Бернару столь величественным и полнозвучным, а трещал и чавкал, как что-то неприличное.

Наконец остановились у дверей большого бревенчатого строения, и косорылый в полупоклоне показал французу мол, пожалуйте войти. Бернар взялся за рукоять меча и плечом толкнул открывшуюся внутрь дверь. Картина, открывшаяся взору Бернара, была самая-пресамая разухабистая. В просторном, но угнетённом низким потолком помещении царил разгул, орались песни, пронзаемые внезапными истошными воплями и женским визгом, за столами сидело человек сорок, все они бражничали, и стаканы стояли густо среди наваленных прямо на стол кусков мяса и белой рыбы. Смелые женщины, о которых успел помечтать Бернар, присутствовали, и некоторые из них восседали на коленях у тискающих их мужчин. Но главное, на что уже вовсю, кривляясь, указывал Бернару косорылый проводник, – тут находился сегодняшний соперник, обидчик, наступивший на ногу и толкнувший потомка Меровингов. Мгновенно всё стало ясно Бернару – соперник отправил косорылого на поиски, чтобы тот привёл Бернара сюда, где так забавно будет устроить драку и прикончить шевалье. Или косорылый сам придумал себе такой промысел – разыскать иностранца, затащить сюда и получить мзду. Да, рыло его и впрямь напрашивалось на получение мзды, и Бернар не замедлил расплатиться – размахнулся левой рукой и влепил мерзавцу оплеуху. Этого, быть может, никто бы и не заметил, но косорылый так истошно заверещал, что многие с любопытством уставились на стоящего при дверях иноземца в причудливых одеждах. А главное – Бернара заметил сегодняшний обидчик. Он взревел, вскидывая вверх руки, изображая не то радость, не то восторг от предстоящего смертоубийства, стряхнул со своих колен ласковую подругу и бросился из-за стола навстречу Бернару. Поскольку в руке у него не было никакого оружия, то и Бернар не спешил выхватывать меч из ножен, но всё же принял довольно воинственную позу. Каково же было его удивление, когда оскорбитель, протягивая к нему обе руки, вскрикнул:

– Пэ!

Оставалось лишь оторопело пробормотать в ответ:

– Пэ…

– Ах ты! – воскликнул обидчик, схватил Бернара каменными лапищами и трижды слюняво расцеловал в щёки. Потомок Меровингов решительно недоумевал, как вести себя – обидеться, вспыхнуть, выхватить оружие из ножен или стерпеть, плюнуть, смириться с подобным варварством. Но мысль о том, что он, кажется, снова, во второй раз за сегодня, избавлен от возможной гибели, сыграла тут главную роль, и Бернар заставил себя улыбнуться, позволил обидчику усадить его за стол с весёлыми красотками и разом махнул полный стакан какой-то тёмной жидкости. Оказалось, это вино, причём не самое худшее, похожее на итальянское, чуть сладковатое. В руку сунули целый окорок, а ведь как хотелось мясного! Бернар стал жевать и пить вино, и вскоре он уже орал вместе со всеми, произнося здравицы в честь французского короля Шарля, герцога Рене д’Анжу и многих других славных людей, оставшихся далеко-далеко, за Литвой, Венгрией, Австрией, Аламанией, Лотарингией. Ему уважительно кивали, но никто не понимал его благороднейшего языка, и он перестал кричать и занялся сидящей поблизости полнотелой блондинкой, указав на которую, обидчик по имени Юшка – они уж успели познакомиться – гаркнул: «Твоя!» От красотки пыхало жаром, Бернар никак не мог угадать, куда бы с ней удалиться, оказалось – можно попросту полезть под стол, но получилась только бессмысленная возня и сбивание с поверхности стола всего, что там было навалено. Когда Бернара, тучного, грузного, а с ним вместе и его неудавшуюся подругу вытянули из-под стола, он немного отдышался, попил ещё вина, съел куриную грудку и решил, что ему до смерти нравится та, которая при Юшкином друге. Друг выглядел горестно, он сидел, пьяно согнувшись, бил себя в грудь кулаком и выкрикивал только два слова; «Аксак! Аспид!» Бернар де Плантар набрался храбрости и стал объяснять Юшке, что хотел бы поменять свою полнотелую на эту – худощавую, чуть раскосую азиатку. Она казалась Бернару похожей на жену его двоюродного дяди, Тибо де Плантара, в которую Бернар был влюблён в далёком детстве. Юшка, словно понимал по-французски, вдруг догадался и со смехом пересадил полнотелую, заставив худенькую сесть с потомком Меровингов. Горестный друг даже и не заметил подмены, а блондинка сразу принялась его утешать и гладить по головке, как это только что делала рыжеволосая азиатка.

Тут дело быстрее заладилось. Вскоре, уединившись в какое-то малюсенькое помещение, где пол был застелен овчиной, Бернар наслаждался обществом худощавой красотки, восторгаясь её маленькими грудками, трепетным телом и удивительно ласковым именем Очалше. Долго и на удивление стойко находился Бернар с нею, покуда она не исчезла куда-то, воспользовавшись тем, что он задремал. Потом было снова застольное веселье, и сердце в груди стучало глухо и мощно. Очутились на улице, где Юшка со своим приятелем затеял драку против каких-то увальней, которые и драться-то толком не умели. Бернар сражался на стороне своего недавнего обидчика и многим расквасил носы, нисколько сам не пострадав. Меча даже не трогал – незачем было, и так весело. Одержав полную победу, возвратились в кружало – так называлось помещение, где шла попойка. И снова много пили и ели, снова орали песни. Кончилось всё уж и вовсе невероятным образом – откуда ни возьмись появился чёрт.

Он был мохнат и, как подобает, с хвостом, а на голове – рожки. Он показался Бернару очень даже знакомым. Да ведь это же тот – косорылый, который и привёл его сюда. Только теперь Бернар чётко видел, что это чёрт. Да и все остальные видели это, ибо с хохотом и улюлюканьем осеняли его крестными знамениями, а он страдал, визжал, как от нестерпимой боли, и всё ниже и ниже летал между столами. Наконец на четвереньках очутился у ног Бернара. Все стали подталкивать шевалье, делать взмахи руками, и потомок Меровингов смекнул, что на чёрте можно улететь куда душе угодно. Это его страшно забавило. Такого не доводилось видеть ему даже на сходках в Лангедоке – ни в Монсегюре, ни в Ренн-ле-Шато. Ужасно весело – утром увидеть настоящего чудотворца, совершившего не житийное, а подлинное чудо, обедать в обществе монахов и постников, побывать на аудиенции у будущего великого князя Московского, коему прочат великое будущее, ужинать среди лихих пропойц, насладиться воскресшей в своём юном обличий женой родного дядюшки и в довершение всего – прокатиться на чёрте! Седлать его! А впрочем, можно и не седлать, достаточно только как следует ухватиться за рожки. И Бернар де Плантар, взгромоздившись на мелкого этого чёртушку, уселся поудобнее и громко скомандовал:

– А Жерусалем!

Хохот грянул неистовый, все поняли, куда собрался лететь потомок Меровингов, стали кричать:

– В Иерусалим! В Еросалим! В Русалим!

Косорылый чёрт взбрыкнул, резко взвился вверх, крепко ударив Бернара головой об угол столешницы, и посланник герцога Анжуйского очутился в небесной мгле, среди тускло танцующих звёзд. Он выполнил своё поручение, привёз Андре в Московию, и теперь с чистым сердцем летел верхом на чёрте ко Гробу Господню.

Глава девятая
ВЕСНА

– Ванюша, глянь-ка! Подъезжаем. Переслав, – не то весело, не то волнуясь, сказал Иона, показывая на появившиеся в отдалении купола, башни и крыши старинного, основанного ещё Юрием Долгоруким города на реке Трубеж, берегом которой они все и ехали – Иван с Юрьем «под епитрахилью» Ионы и в сопровождении надёжной охраны. Кроме тех, кто вёз епископа в Муром, добавились франки герцога Анжуйского, ратники от Ряполовских да трое известных бояр, выбранных самим Ионою в свою свиту – Иван Ощера, Юшка Драница и Михайло Русалка, всю дорогу развлекавший детей разными байками да сказками.

– Где? Где? – выдохнул Иванушка, приподнимаясь в повозке и всматриваясь в даль, но ничего пока не видя. Вовсю зеленели берега Трубежа, деревья стояли в полном зелёном облачении, поздняя весна мощно заявляла о своих правах, и уж точно можно сказать – много воды утекло за прошедшие после того Чистого четверга три седмицы. Солнце разогрелось не на шутку, спеша испечь да подрумянить свой сладкий, пахучий май. Кто б поверил теперь, что всего лишь двадцать дней назад повсюду разлёживались загостившиеся снега!

Пасха, разговины, потом распутица непролазная – всё это задержало отъезд из Мурома. Покидали муромское убежище в неделю жён-мироносиц[14]14
  Неделя жён-мироносиц – третье воскресенье после Пасхи.


[Закрыть]
, Тимофея[15]15
  Мученика Тимофея поминают 3 мая по старому стилю.


[Закрыть]
праздновали во Владимире, а в день Многострадального Иова[16]16
  Иова Многострадального – 6 мая.


[Закрыть]
, в пятницу, на закате приблизились к Переславлю, где ждала встреча с Шемякой и обещано было воссоединение детей с отцом и матерью.

– Ну и глазастый же ты, батюшко, – удивился едущий верхом рядом с повозкою Русалка. – Уж на что у меня око зоркое, а только теперь увидело. Дай Бог кажному в таки годы столь чуткое зрение!

– А я раньше твоего увидел, – поспешил похвастаться Иванушка.

– И Шемяку видишь? – спросил его Юра.

– А как же! – приврал княжич.

– И батюшку с матушкой?

– И их.

– Вот и скверно, – не похвалил Ивана епископ. – Почто ж врать-то? Не грех ли?

Иванушка, насупившись, уселся обратно на пол повозки, застеленный мягкими пахучими овчинами. Что за жизнь такая – кругом, куда ни глянь, всё грех да грех! Когда Иона из-под богородичной иконы на Светлой седмице их к себе под епитрахиль принимал, Иванушку угораздило в носу поковыряться – грех! Юрка стащил золочёную сабельку, подаренную фрязином[17]17
  Фрягами, фрязями назывались на Руси итальянцы и иногда французы.


[Закрыть]
Бернаром, пришлось поколотить его – опять грех! Повторил ненароком срамное ругательство, услыханное от Юшки Драницы, – и тут грех! Как жить, если плюнуть без греха невозможно? Во Владимире – кстати о плевках – в честь именин причащался, а потом случайно плюнул, тут Иона увидел да как запричитал: «Что ж это такое! Причастие выплюнул!» Как же выплюнул, если часа три прошло, уж и пообедать успел. Ан нет, оказывается, целый день нельзя плеваться, считается – Причастие выплюнешь.

А вчера! Одолел Иванушку смех какой-то. На что ни посмотрит, о чём ни подумает – всё смешным кажется. Хохочет и хохочет, хоть режь! Казалось бы, что такого? Неужто нельзя посмеяться на молодости лет? Опять, видите ли, грех! Да ладно бы Иона, а то на сей раз послушник Геннадий. Сам до двадцати пяти лет дожил, старый почти, а всё ещё не пострижен, до сих пор в послушниках, хоть и рясофорный. И смеет замечания делать сыну великого князя! Иванушка возьми да и отругай его. А Иона – Иванушку. Так и кончился беспричинный смех обидными слезами.

А и вправду, ждут ли там, в Переславле, отец с матушкой? Сдержит ли поганый Шемяка своё обещание? В душе защекотало от волнения, Иванушка снова встал и принялся во все глаза всматриваться вдаль, где уже вполне отчётливо виделись очертания большого града.

– Княже Иване, хошь в седло ко мне? Лучше видно, – предложил Русалка, и вот уже Иванушка очутился у него в седле, поддерживаемый могучей рукой воеводы. – Видал, каки валы обильные вокруг Переславля?

– Вижу, – согласился Иванушка, и впрямь оценивая по достоинству величие крепостных переславских валов, над которыми возвышались мощные деревянные стены. Из-за стен выглядывали только крыши и купола, а самих домов и храмов видать не было.

– Бернарка-то наш, кажись, опять головой заболел, – сказал Русалка, кивая со смехом в сторону несчастного франка, понуро едущего недалеко впереди. В тот Чистый четверг, когда в Муром приехал Иона, Бернар ночью куролесил в жидовском кружале вкупе с Юшкой и Ощерой, скакал там верхом на каком-то прохвосте, наряженном чёртом, и крепко ушиб голову об угол столешницы. Так сильно ударился, что чуть не переселился на тот свет. Три дня лежал без памяти. Иону вызывали к нему. Целитель собрался было бить его по голове, дабы тем самым вылечить, но передумал. «Тут, – говорит, – нечистым духом вельми перепачкано. Не поможет моё леченье. Токмо молиться остаётся». И молился о неправославной душе фряжской. И вымолил жизнь шалопутному Бернару. А так бы лежать тому в муромской землице.

Иванушка хотел было вместе с Русалкой посмеяться над скорбями Бернара, но подумал: опять Иона корить будет – и не стал. Нахмурившись, смотрел, как всё ближе и ближе заветная цель их путешествия. Вдруг из густого леса, бредущего по правую руку, стали доноситься чьи-то надрывные вопли, созвучные хлёстким свистящим ударам.

– Эй, любезный, – окликнул Русалка какого-то людина, стоящего при дороге и снимающего с головы шапку, чтобы поклониться, – кого это там так шелепуют?

– А кириметя, болярин-батюшко, его, поганого, – отвечал людин. – А се не Иона ли едет, не скажете ли?

– Иона я, – отвечал епископ. – Что за кириметя? Откуда он там взялся?

– А вот не смилуется ли пресвященство кириметя отпеть или не знаю чо? – спросил людин. – Может, святой водой?..

– Стой-ка, Петре! – приказал епископ вознице. – А ну-ка, идём посмотрим, какой такой кириметь.

– Кириметь – это что? – спросил Иванушка, идя вместе с Ионой, Русалкой, Ощерой, Драницей и ещё тремя ратниками, тоже слезшими со своих седел. Остальным было велено оставаться на дороге. Фома с Геннадием тоже пошли.

– А это камень попросту, – отвечал людин. – Ему меряны здешние почести воздавали, блудили же тут, в лесочке.

– Какие ещё меряны! – рыкнул Ощера. – Откуль они тут?

– А мне почём знать, я не знаю, – пожал плечами людин. Они вышли на широкую поляну, на которой наблюдалось следующее зрелище: мускулистый палач, по пояс голый, потный, от всей души хлестал кнутом по огромному, выше человечьего роста, камню, пёстрому розово-серому граниту причудливой формы. Подле камня была вырыта глубокая ямища, на дне которой зияло чёрное горло некоего словно бы колодца. Человек пять – трое мужчин и две женщины – воспевали казнь громкими, душераздирающими рыданиями. Их держали крепко за руки, не давая вырваться. При этом присутствовало ещё человек двадцать – тридцать. Одни со смехом, другие сердито наблюдали за всем происходящим. Были тут и священник с диаконом, которые при виде Ионы заулыбались, подошли под благословение.

– Ну, что у вас тут? – спросил епископ, благословив.

– Упраздняем капище, – сказал священник. – По весне объявились эти вон. Вроде бы русичи, а говорят, что меряны. Мерянского языка не ведают, говорят по-русски, а поди ж ты! Поклонялись сему камню, якобы демону мерянскому, именуемому кириметем. Якобы в некие майские священные ночи тот демон вселяется в сей камень. Начиная с последнего апрельского вечера они тут сходились, устраивали бесовские пляски, совокуплялись мерзостно. Мои прихожаны их подсмотрели и донесли мне, а я собрал сколько надо людей, блужат этих переловили, привели сюда. Теперь выкопали кириметю могилу и, совершивши казнь, хотим устроить навечное погребение.

– Видали чего! – усмехнулся Иона. – Иванушка, подойди-ка! Се протопоп Никифор, настоятель переславского храма Богородицы. Вишь, каким подвигом отличается! Как помрёт Преображенский настоятель, а уж он ветхий, буду просить Никифора поставить в Преображенье. А се, брате Никифоре, Иван Василия, великого князя Василь Василича сын, наследник престола.

– Я уж понял, – с поклоном улыбнулся Никифор.

– А камню больно? – спросил Иванушка.

– Ему-то не больно, – отвечал Никифор, – а бесовчатам этим невыносимо глядеть, как ихнего кириметя истязают. Слыхали, как вопят? Сейчас палач сызнова возьмётся сечь, они вновь завоют. Эй, Васька! Лупи его!

Палач снова взялся за своё дело. Именуемые мерянами горестно завопили, запричитали, стали рваться из цепких рук.

– А как они совокупились? – спросил Иванушка. Никифор замялся. Вместо него ответил Иона:

– Это когда, как жабы, в голом гадстве друг по другу ползают. Мерзость отвратительнейшая!

– Грех? – спросил Иванушка.

– Не просто грех, а чистая пагуба, – ответил епископ. – Помрёшь – мигом во ад.

– Вон чего… – тихо сказал Иванушка, с сожалением глядя на вопящих блудодеев. – А их тоже в той яме закопают?

– Нет, – с улыбкой сказал Никифор. – Мы их святой водицей побрызгаем да и отпустим. Но в Переславле им уже не жить. Вон!

Иванушка успокоился, святой водой – это даже неплохо. А камню, ему и впрямь ни с какой стати не должно быть больно. Палач Васька свой шелепень уже вон как измочалил и сам взмок. Тут внимание княжича привлекла дырка в глубине ямы. Что за нора такая? Он спросил о ней у Никифора.

– Чудная нора, – отвечал протопоп. – Глубокая такая, будто бездонная. Один из копателей лопату в неё обронил, так даже стука не услышали, будто и впрямь в никуда лопата провалилась. Диакон мой размышляет, что не иначе как из этой дырки все беды на землю Русскую выходят, благодаря таким вот, как эти якобы меряны. Ну ничего, мы её сейчас каменюкой завалим и землёй засыплем. Васько, довольно хлестать! А вы, православные, давайте-ка поднатужьтесь да и свалите камень в ямину! Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твоё, победы православным христианам на сопротивныя даруя и Твоё сохраняя крестом Твоим жительство.

– Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя, слава Тебе, Боже! – громко запел епископ Иона, все подхватили его звучную аллилуйю единогласно, и, что самое удивительное, язычествующие вдруг прекратили свои вопли и рыдания, затихли, перестали рваться, понурились. Люди тем временем взялись за камень, под которым было надёжно подрыто, так что требовалось лишь немного поднажать на глыбу, чтобы она с горестным гулом ухнула в уготованную ей могилу. Иванушка в этот миг почему-то подумал о Юре – хорошо, что он остался в повозке. Впечатлительный, будет потом по ночам вскрикивать да в постель дудолить. Бездонная нора зачем-то запала Иванушке в душу. Уж больно страшная. И без дна. Как это? Непонятно. Таинственно. Страшно.

Тем временем началось погребение. Полтора десятка лопат решительно и быстро закапывали умогиленного кириметя. После троекратной аллилуйи Иона стал громко читать покаянный псалом царя Давида, затем «Верую». Блудодеи тихо слушали его. Откуда-то среди могильщиков кириметя возникла черемисянка Очалше, тоже с лопатой. Очалше сопровождала француза Бернара, была ему верной подругой и служанкою. Когда он с разможжённой башкой умирал в Муроме, она ни на шаг от него не отходила. Говорят, креститься хочет, подготавливается к Святому Таинству. Красивая. Иванушка ею любовался. Но куда ей до матуш киУ Небо и земля. Краше родной матери никого не знал мальчик.

Заваленную землёй могилу кириметя стали тщательно утаптывать, чтобы ровное место получилось. Воздвигли большой деревянный крест. Праведный Иона взял чашу со святой водой, приблизился к нечестивцам и множественно их покропил. Они трепетали, но молча. Женщины дёргались, лица их искривились в судорогах, но и этой их муке пришёл конец.

– А теперь ступайте на все четыре стороны, – сказал Иона, – и подумайте о жизни и блуде своём, да не повторится ваше беззаконие. Ступайте с Богом!

Их отпустили, и они побрели прочь. Вдруг один из них оглянулся и выкрикнул:

– Всё равно мы вас, попы, подстережём и горлы вам перережем!

А другой испуганно:

– Не слушай его, батюшко! Прости нас!

Кое-кто бросился было их заново хватать, но Иона запретил:

– Оставьте их, пускай уходят. Да исполнится милость наша к ним, а они за то со временем образумятся. А вас Господь наградит за сегодняшний подвиг благочестивый, непременно наградит. Ступайте же и вы домой, расходитеся с молитвою Иисусовой. Ангела-хранителя всем вам и здравия духовного вкупе с телесным и мирная же и премирная Господня благая!

Все стали покидать место погребения идола кириметя.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю