Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 53 страниц)

Глава 15

– А дальше? – уточнил Кирилл. Он уже вытирал выступившие от смеха слёзы.

– А дальше – апогей! – продолжила Олеся. – Этот парень с фингалом поскользнулся как бы случайно, а на самом деле, я точно видела, специально, и вылил кружку остывшего чая на тётку‑инспектора! Прямо на пиджак! Тётка визжит на всё кафе, блокнот у неё разнесло, я бегу с салфетками, Марина с кухни выскочила, а этот красавец, пока все вокруг тётки бегают, спокойно подходит к стойке, кидает купюру и сваливает!

Кирилл уронил вилку. Она клацнула о край тарелки, отскочила на пол и укатилась под табуретку, а Кирилл с трудом выудил её из‑под ножки табурета, всё это потому, что у него сотрясалось всё тело от беззвучного хохота.

– Это уморительно… – простонал он. – Лис, это же шедевр. Это надо… это надо в мемориальную книгу кафе заносить!

– Мемориальная книга! И тётка эта с портфелем, когда уходила, орала, что всё кафе закроет, что подаст в санитарный надзор, в прокуратуру, да хоть министру! Знаешь, мне было её немного жалко… И не знаю, она явно так‑то тётка противная, но честно, если этот ещё раз в наше кафе сунется – я ему поднос на голову надену. Понимаешь? Теплый прием гарантирован! – Олеся не скрывала своей злости на Саню.

Я отпил томатного сока. Очень спокойно отпил. Выражение лица у меня держалось ровное – «умеренно заинтересованный сосед». Но за этим выражением внутри у меня уже работала инвентаризация последствий: Сане в «У Марины» больше показываться нельзя, во‑первых. Во‑вторых, Комарова и впрямь вернётся через три дня не просто злая, а с личной обидой. В‑третьих, Олеся молодец – она сейчас даже не подозревает, что полоумный в худи – наш Саня, потому что в Пет‑пункте она его ещё не видела.

– А что за фингал у парня был? – уточнил я, для проформы.

– Зелёно‑жёлтый. Свежий. Такой недельный. Видно, где‑то недавно схлопотал.

– Понятно, – кивнул я. – Мирно схлопотал.

– Вот именно! Мирно! – Олеся уставилась на меня с азартом. – Кстати, Мих, ты же в том самом Пет‑пункте напротив работаешь? У вас там… всё нормально?

Я поднял на неё взгляд. Посмотрел ровно. Внимательно.

– Нормально. Обычный день.

– А то эта тётка, мокрая, когда уходила, орала, что и ваш Пет‑пункт закроет. «Пройдусь, – говорит, – по всей улице! Всех прикрою! Ни одной лавочки не оставлю!» Марина потом говорит: «Ну понеслось, инспектор разошёлся». Ты там аккуратнее. Такие, когда заводятся, не сразу успокаиваются.

– Спасибо, Лесь. Мы учтём, – кивнул я.

Кирилл долил себе сока. Отпил.

– Миха, может, вам вывеску сменить? Ну или охрану нанять, – хмыкнул он.

– Охраной у нас уже Пухлежуй работает. И справляется, – усмехнулся я одним уголком рта.

– Пухлежуй? – Олеся подняла бровь.

– Зверь один. Не страшный, но звучит внушительно.

– Ха, – хмыкнула она. – Звучит как штрафбат.

Разговор перешел на другие темы: на Кирилловы халтуры, на Олесино новое расписание в кафе, на то, что в магазине внизу появилось пиво какого‑то нового сорта, якобы «как чешское, только питерское».

Картошка постепенно ушла, сковорода опустела, томатный сок кончился. К одиннадцати я поднялся из‑за стола, пожелал всем спокойной ночи и пошёл к себе.

У двери комнаты я на секунду обернулся.

Кирилл убирал со стола. Олеся мыла посуду. Оба перебрасывались какими‑то мелкими репликами – то Кирилл просил её подать полотенце, то Олеся огрызалась, что полотенце висит у него под носом. Обыкновенный бытовой разговор двух людей, живущих под одной крышей.

Странная пара. Очень странная.

И закрыл за собой дверь.

Утро началось с того, что Саня в розовом фартуке, повязанном поверх худи, на четвереньках мыл пол в приёмной шваброй, с лицом жертвы политических репрессий.

Ксюша в это время протирала витрину спреем с санитайзером и, периодически оглядываясь на Саню, прятала улыбку за рукавом халата.

– Шеф, – жалобно заговорил Саня, увидев меня в дверях. – Шеф, ну я уже вот тут всё, а тут ещё и плинтуса, а у меня уже ломит спину, я же не каторжник…

– Каторжники, Шестаков, спину не ломят. Они её тренируют. Работай.

Ксюша прыснула в рукав. Саня зыркнул на неё.

– Тебе хорошо, ты стеклопакет моешь. Ты в вертикали. А я на коленях. У меня скоро мениск вылетит.

– Шестаков. Если у тебя вылетит мениск – лечить будешь сам, по учебнику. Я буду смотреть и конспектировать, – буркнула она.

Саня обречённо вздохнул и продолжил елозить тряпкой. Я повесил куртку, прошёл к столу, включил ноутбук. Первый пациент – молодая пара с магическим хомяком‑огневиком, ожог на лапке, – записан на десять часов. До этого у меня было часа полтора на бумаги.

К половине десятого Саня с Ксюшей закончили убирать приёмную и перешли в стационар. Я успел доделать форму для Пуховика, отправить её окончательно в реестр и получить с базы зелёную квитанцию с печатью. Официально. Пуховик – зарегистрированный снежный барс клиники «Покровский».

Одна бумажка – одна победа.

К обеду у нас прошло три приёма. Огневик с мазью и повязкой. Эфирный ёж со стандартным чипированием (приятный клиент: принёс домашней пастилы в подарок). Молодой волчонок‑лайка на полноценный осмотр – здоровый, всё в порядке, владельцы нервничают, но зверь в норме.

В кассе за три приёма – шесть двести чистыми.

В обеденный перерыв мы устроились в операционной, в этот раз на троих. Три кружки чая на столе, нарезанный батон, сыр, оставшиеся от пастилы пара кусочков. Ксюша сняла халат, Саня стянул фартук и повесил его на спинку стула, и оба они, уставшие, но довольные, уплетали бутерброды с той особой скоростью, с которой едят молодые люди после физической работы.

– Михаил Алексеевич, – произнесла Ксюша, отпивая чай, – а что дальше?

– В смысле?

– Ну, в смысле… мы же теперь легальные. Комарова приедет – нам нечего бояться. Документы есть. Звери зарегистрированы. Лицензия… ну, насчёт лицензии на содержание Шипучки у нас пока отговорка, но и это решится.

– Решится, – подтвердил я.

– Значит, основную задачу мы выполнили. Что делаем дальше? Я вот думаю, у нас же клиника на коленке работает. Приёмка маленькая. Операционная – бывшая подсобка, тесновато. Стационар хороший, но тоже небольшой. Оборудование в основном то, что вы сами принесли или нашли. А если к нам придёт что‑то серьёзное? Понадобится настоящая диагностика?..

– Ксюша права, – задумчиво кивнул Саня, не отрываясь от бутерброда. – Я в этой приёмной уже весь шифоньер наизусть знаю. Вот нам нужен, знаешь, неоновый крест! Такой, с подсветкой, чтобы над входом светился! Чтобы все в округе видели, что у нас тут серьёзно!

Ксюша посмотрела на него через очки. Очень медленно.

– Шестаков, – протянула она.

– Что?

– Неоновый крест – это аптека. Или стоматология. У ветеринаров обычно нет неоновых крестов. У них лапка! – с важным видом произнесла Ксюша.

– Ну так мы будем первыми! Инновация!

– Инновацию, Саня, мы сегодня оставим на потом, – мягко произнёс я. – Ксюша, ты о чём говорила?

– Я говорила – нам рентген нужен, – продолжила Ксюша серьёзно. – Или УЗИ. Вы же всё руками щупаете, Михаил Алексеевич. Это очень хорошо, ваши знания, пальцы у вас… – она запнулась, – профессиональные. Но что, если внутри у зверя окажется то, чего рукой не нащупаешь? Опухоль глубоко? Ядро в нетипичном месте? Кость скрытого перелома?

Я посмотрел на неё с новым уважением. Умная девочка. Думает наперёд.

– Права ты, Ксюша, – кивнул я. – Права на сто процентов. И не просто рентген нам нужен – нам нужен эфирный сканер. Эфирограф. Это прибор, который сканирует структуру Ядра в режиме реального времени, измеряет плотность магических полей, находит аномалии в эфирной проводимости тканей. Для фамильяров – первая линия диагностики. Без него мы можем пропустить половину серьёзных патологий.

Саня приподнял бровь.

– И сколько такая штука стоит? – поинтересовался он.

– Самый базовый, для мелких петов от миллиона трёхсот пятидесяти. Стационарный, профессиональный, с функцией сопряжения – от миллиона восьмисот.

– Миллиона? – поперхнулся Саня.

– Да, Саня. Миллиона восемьсот. Почти, как крыло самолёта. Без учёта двигателя.

Ксюша беззвучно присвистнула. Саня опустил бутерброд.

– Миллион восемьсот… – повторил он. – Ё‑моё. У нас в месяц столько даже близко нет.

– Правильно считаешь. Чтобы накопить на приличный эфирограф, нам надо работать в нынешнем темпе, без перерывов и без крупных расходов, примерно полгода. Лучше – год, с учётом операционных трат. За этот год мы либо наладим поток клиентов, либо поймём, что в этом районе полтонны за год не собрать.

– А другие варианты? – уточнил Саня. – Кредит там, лизинг?

– Есть. Но они все хуже, чем накопление. Кредит на профессиональное ветеринарное оборудование – это ставка под двадцать один процент в лучшем случае, с залогом. Лизинг – ещё хуже, потому что при просрочке прибор забирают, а у тебя остаётся долг. Покупать в рассрочку у вендора – возможно, но только если ты работаешь под их вывеской, а я ни под какой вывеской работать не хочу. Значит, копим.

К тому же, шестьсот тысяч от Комаровой у нас уже есть.

– Копим, – согласилась Ксюша торжественно.

Она достала из кармана халата маленький блокнот, с котиком на обложке, в который она записывала списки покупок, и написала крупно: «ЦЕЛЬ: 1 800 000 ₽ Эфирограф». Потом откусила от бутерброда и начала его жевать, время от времени косясь на надпись, как на священный документ.

Саня хмыкнул.

– А себе в зарплату я что‑то положу?

– В зарплату – да. Но после того, как пять основных статей расходов закроются. Аренда, корм, коммунальные, препараты, зарплата Ксюши, резерв на непредвиденное. Остаток пойдёт в копилку эфирографа. Твоё – будет последним.

– Понятно, – буркнул Саня. – Трудящиеся всегда последние.

– Революционная ирония, – донеслось из стационара через открытую дверь. Скрипуче. Одобрительно.

Мы все трое посмотрели в сторону феликсовской клетки. Через косяк двери видно было только один белый бок с серебристыми маховыми перьями. Сова в разговоре не участвовала – якобы.

Ксюша тихо засмеялась в кулачок. Саня, не удержавшись, прыснул сам. Я вздохнул с особой смесью нежности и лёгкого раздражения, с такой вздыхают руководители, смотрящие на свою неуклюжую, но крепко любимую команду.

– Возвращаемся к работе, – объявил я. – Генеральная уборка не закончена, и у меня на два часа назначен пациент.

Саня застонал. Ксюша собрала кружки.

А я, доедая последний кусочек пастилы, думал о том, что вот так, потихоньку, по кирпичику, у меня складывается настоящая клиника. И команда настоящая. И цель тоже настоящая. И что если всё пойдёт по плану – через год я смогу дать в Пет‑пункте «Покровский» такую диагностику, какую в этой части города и за двойную цену не сделают.

Хороший ход, думал я, оглядывая свою маленькую операционную.

Правильный.

Дверной колокольчик звякнул в половину третьего.

Я как раз только что выписал очередного пациента – пушистого кота‑эфироноса с лёгким аллергическим дерматитом, – и провожал его хозяйку к выходу с инструкциями по мази. На пороге чуть не столкнулись: они уходили, кто‑то заходил.

В проёме двери, стряхивая с плеча капли дождя, стояла Олеся.

В обычной своей чёрной курточке, с косой через плечо, с небольшой картонной коробкой в руках. Коробка была перевязана бечёвкой, и из‑под крышки глухо доносилось какое‑то тихое шуршание.

Я увидел её. Она увидела меня. И одновременно с этим боковым зрением я увидел, как в глубине клиники, в коридоре, ведущем к стационару, Саня, собиравший грязные тряпки в корзину, поднял голову, увидел Олесю, в секунду побелел и исчез.

Прямо из коридора исчез. Шмыгнул в хирургию, как мышь в нору. Даже Ксюша, стоявшая в противоположном углу, моргнула и удивлённо посмотрела в сторону, где он только что был.

Олеся на это не обратила внимания. Не знала она, откуда смотреть, и ей было не до того.

– Миш! Привет, – голос у неё был взволнованный, быстрый, с той особой поспешностью, с которой приходят люди без записи и с проблемой. – Извини, что без звонка. У нас тут в кафе такая штука получилась, я не знаю, что делать, Марина тоже в растерянности…

– Заходи, – я посторонился. – Рассказывай. Что случилось?

– Ну, короче. Мы на заднем дворе кафе мусор сегодня утром выносили, и там рядом контейнером закуток у стенки. И в этом закутке лежит… – она приподняла картонку, – вот это.

Она прошла в приёмную. Ксюша посмотрела на неё, кивнула, отошла к столу, чтобы не мешать. Олеся поставила коробку на осмотровый стол. Развязала бечёвку.

Я наклонился.

В коробке на скомканной тряпке лежал зверь.

Эфирный суслик. Это я узнал сразу – по общим пропорциям тела, по форме мордочки, по пушистому хвостику: у эфирного суслика он характерно длиннее и тоньше, чем у обычного. Размер – около тридцати сантиметров от носа до кончика хвоста. Шерсть – светло‑песочная, с серебристым подпалом по бокам, на животике белая.

Но вот то, что не позволило мне сразу опознать его как «просто эфирного суслика», – это наросты на спине.

Вдоль хребта, от загривка и до поясницы, у зверя тянулась цепочка кристаллических образований. Шестигранных, полупрозрачных, голубоватых, с тонкой переливающейся гранью. Каждый кристалл размером примерно с фалангу мизинца. Выходили они прямо из‑под кожи, как выходят костные шипы у дракончиков‑ежат, но это были не кости, а именно минерализованные эфирные отложения. Пять кристаллов. Ровной линией.

Зверь лежал на боку. Глаза приоткрыты, но не фокусировались. Дыхание частое, поверхностное, с натугой. Шерсть на животе и на лапах местами влажная.

– Марина его молоком отпоить пыталась, – пояснила Олеся. – Он сначала вроде попил немного, а потом всё срыгнул. И лежит. Я вот принесла, сразу к тебе – даже переодеться не успела. Марина сказала: «Беги к Покровскому, он с магическими работает».

Я наклонился ниже. Достал браслет. Провёл над спиной зверя – над кристаллами, – и экран тут же замигал красным, с тем особым тревожным мерцанием, которое у меня в клинике срабатывало последние несколько раз только при очень плохих известиях.

[Вид: Spermophilus aetherium. Эфирный суслик]

[Возраст: ~ 2 месяца]

[Состояние Ядра: КРИТИЧЕСКОЕ]

[Эфирная плотность: аномально высокая]

[Диагностика: требуется немедленное вмешательство]

Я почувствовал, как у меня напряглись плечи.

Глаза зверька на секунду открылись пошире. Он посмотрел на меня – слабо, но осознанно, – и в моей голове тонкой, еле слышной струйкой прошла эмпатическая передача:

«…больно… горячо изнутри… не могу… дышать…»

Голос был слабый. Уже уходящий.

Я провёл пальцами вдоль кристаллов. Каждый из них под кожей слегка пульсировал – не в такт сердцебиению, а в своём ритме, и этот ритм с каждым пульсом становился чуть быстрее, чуть интенсивнее. Температура вокруг кристаллов была выше, чем на остальной части тела, градусов на пять‑семь. Живот вздут. Лапы – прохладные. Классические признаки эфирной перегрузки.

Я понял, что это.

И осознал, что у нас очень мало времени.

Лицо моё, ещё секунду назад расслабленное от послеобеденного разговора с командой, подтянулось в ту сосредоточенную маску, с которой я когда‑то входил в операционные на особо тяжёлые случаи. Весь мой корпус подобрался. Ксюша за моей спиной, увидев мою спину, выпрямилась тоже, она уже знала этот сигнал.

Я медленно поднял глаза на Олесю. И сказал:

– Лесь. Хорошо, что ты его принесла ко мне. Очень вовремя.

Глава 16

Я произнёс это ровным голосом. Хотя на самом деле в голове у меня щёлкал таймер, и цифры на нём убавлялись с той скоростью, с какой убывает заряд у старого телефона на морозе.

Олеся выдохнула. Плечи у неё обмякли, будто она несла эту коробку от самого кафе, всё время собираясь вперёд и напрягая спину, а теперь разом разрешила себе сутулость.

– Фух. А то я бежала и думала: вдруг опоздала, вдруг ты скажешь, что всё, поздно… Он же маленький совсем.

– Маленький. Именно поэтому у нас мало времени, – пояснил я.

Я повернулся к ней в пол‑оборота, ровно настолько, чтобы она поняла: разговора сейчас не будет. Будет короткий инструктаж и работа.

– Олесь. Быстрый вопрос. Молоко коровье?

– Ну да, обычное, из пакета. Марина всегда котам даёт, бездомным. У нас за кафе постоянно кто‑то ошивается.

– Котам можно. Эфирному суслику нет. Никогда.

Она моргнула. Два раза.

– В смысле?

– В прямом. Лактоза у эфирных грызунов вступает в реакцию с собственным эфиром Ядра и даёт кристаллизацию. По пищеводу, по трахее, по всему, где прошла жидкость. То, что ты видишь на спине это не болезнь. Это последствие. Зверь выпил, срыгнул, но часть молока уже ушла вниз, и кристаллы сейчас растут у него внутри. Каждую минуту становится хуже. Ясно?

Я секунду смотрел на неё и видел, как до её головы доходит смысл этих слов разом, пакетом. Глаза у Олеси потемнели. Рот приоткрылся.

– Миш… Я же не знала… Мы хотели как лучше, он же дрожал весь, мы думали согреть его… – виновато начала она.

– Никто не знал. Ты не виновата.

Жёстко, но коротко. Размазывать по тарелке чувство вины сейчас, это дело бесполезное и затратное по времени, а времени у меня не было. Я отвернулся от неё, подхватил коробку со столика одной рукой, другой уже снимал с крючка чистый, накрахмаленный халат с сегодняшним запахом порошка.

– Ксюша! – позвал я.

Она стояла в двух шагах, в готовой стойке, с теми самыми приподнятыми плечами и чуть выдвинутой вперёд челюстью. Это её обычный режим, когда в клинике пахло экстренной работой. Пальто снято. Очки сдвинуты на переносицу. Рукава халата подкатаны до локтя. Она это делала всегда, на автомате, даже когда просто протирала стол.

– Готова, Михал Алексеич! – воскликнула она.

– Операционная, живо. Суслика на стол. Щелочной раствор: слабый, трёхпроцентный, подогретый до тридцати семи. Набор для эндоскопии, трубка самого тонкого диаметра, какая у нас есть. Зажимы Михельсона: три штуки. Физиологический на капельницу, игла двадцать шестая. И приготовь шприц с кортикалом, половина дозы по весу, не смей округлять вверх.

– Поняла.

Она уже двигалась. Взяла у меня коробку, придержала её обеими ладонями, бережно, как будто в ней лежал не полуживой зверёк, а хрустальный сервиз, и быстрым, уверенным шагом прошла в операционную. Ни один стакан с подоконника при этом не сметён, ни одна табуретка не задета. В режиме экстренной помощи у неё в теле включался совершенно другой человек с точной координацией и железной хваткой.

Удивительный дар. До сих пор не перестаю удивляться.

Я шагнул следом. На пороге операционной обернулся.

Олеся одна стояла в приёмном посреди помещения. Руки прижаты к груди, лицо бледное и на нём ярко, неуместно‑ярко смотрелась полоска розовой помады, которую она, видимо, накрасила утром перед сменой, ещё не зная, что в обед побежит сюда с картонной коробкой.

– Миш, я подожду, да? Можно? Я тихо, я мешать не буду, – попросила Олеся.

Мне хотелось сказать ей: иди домой, Лесь, или в кафе, или куда угодно, но только уйди, потому что у меня через пять минут в операционной будет концентрация, в которую посторонний взгляд врезается, как камень в витрину. Но сказать это я не мог. Не потому, что неудобно, а потому, что если она сейчас уйдёт, то обязательно встретит по пути уже отошедшего от шока Саню, вылезающего из того места, куда он забился. Тогда мне не придётся ничего ей объяснять, она сама всё поймёт за две секунды.

А этого допустить я не имел права. Не сегодня. У нас впереди ещё Комарова, инспекторша с мокрым пиджаком и личной обидой. Нельзя было добавлять в этот коктейль ещё один скандал.

– Жди тут, – сказал я. – Чай в чайнике. Через пару часов зайдёшь.

– Пара часов?..

– Это быстро, Лесь. Это я оптимистично тебе говорю.

Прикрыл за собой дверь. Повернул защёлку, потом, подумав, открыл обратно. Для Ксюши может понадобиться пробежка в склад за чем‑нибудь срочным, а с запертой дверью это лишние секунды. Защёлку оставил поднятой.

Операционная у нас небольшая, бывшая подсобка, с белой плиткой, холодной лампой и той специфической стерильной прохладой, от которой у любого фамтеха возникает ощущение «пришёл домой». Ксюша уже стояла у стола. Суслик лежал на мягком подстиле, освещённый точечной лампой. Дыхание частое, поверхностное, бока ходят мелко. Раствор парил в металлической ванночке. Капельница собрана. Инструменты разложены в том порядке, в какой я за эти месяцы вбил Ксюшу: слева режущее, справа хватающее, по центру эндоскоп и шприцы.

Она даже успела влажной салфеткой протереть шерсть вокруг кристаллов. Не успел я попросить, она уже сделала.

Я встал у стола. Надел маску, натянул перчатки, подвигал пальцами. Посмотрел на Ксюшу, она посмотрела на меня.

Кивнули друг другу. Одновременно. Стандартная наша процедура перед операцией. Полсекунды на обмен взглядами, чтобы оба убедились, что готовы.

– Капельницу в бедро, – произнёс я. – Физраствор по капле, медленно. Нельзя разбавлять эфир быстро, сердце не выдержит.

– Ага.

Она взяла лапку суслика своей крохотной, сильной ладошкой, нашла вену, и за три секунды вколола иглу так, что зверёк даже не дёрнулся. Закрепила лейкопластырем. Подвесила мешочек на штатив. Отрегулировала зажим: раз, два, три капли в камере, ровный ритм.

Хорошая работа.

– Теперь эндоскоп. Я вскрываю эфирный тракт. Тебе зажимы и щелочной. По моей команде, не раньше. Поняла?

– Поняла, Михал Алексеич.

Я взял эндоскоп. Гибкая трубка, с крохотной лампочкой и объективом на конце. Мой собственный, купленный ещё в первый месяц на Барахолке у дочери Петровича, но вполне рабочий после чистки. Аккуратно ввёл в пасть зверька, мимо резцов, по нёбу, вниз по гортани. Монитор замигал, картинка поплыла, и я уставился в неё.

Внутри у суслика было то, чего я боялся увидеть, и именно в том количестве, в котором я боялся.

Стенки пищевода в голубоватом налёте. Тонком, переливающемся, с отдельными уже проклюнувшимися кристалликами, размером с рисовое зёрнышко. Они росли снаружи внутрь, с каждой минутой сужая просвет трубки. Ещё пятнадцать минут такого роста дыхательные пути придавит и сомкнутся, зверь задохнётся прямо у меня на столе, не успев даже пискнуть.

Интенсивная работа ждала впереди.

– Ксюш. Щелочной, шприц на десять кубиков. Маленькими порциями, через катетер.

– Есть.

Она протянула мне шприц ровно в ту секунду, когда я освободил руку. Ни промедления, ни лишнего движения. Я взял, ввёл катетер в тракт, впрыснул первый кубик щёлочи аккуратно, по стеночке, не сплошной струёй. На мониторе кристаллики начали мутнеть и оседать. Хорошо. Реакция идёт. Щёлочь нейтрализует кислотность среды, кристаллы теряют структуру и рассыпаются в шлак, который потом выйдет естественным путём.

– Ещё кубик, – велел я.

– Держу.

– Теперь зажим на второй рефлекс. По моему «три». Раз, два…

Я подумал про Саню в промежутке между «два» и «три», буквально долей секунды. Потому что у меня за спиной, в углу операционной, стоял высокий шкаф с халатами и простынями. И в этом шкафу сейчас прятался взрослый мужчина ростом сто семьдесят восемь и весом семьдесят три килограмма.

Шкаф был глубокий. В него стопкой помещался запас чистых халатов, простыни, пара запасных пелёнок. И, как оказалось, ещё помещался Саня Шестаков, контрабандист, авантюрист и полное горе моей клинической жизни. В согнутом положении, с коленями у подбородка.

– Три.

Ксюша, умница, поставила зажим точно. Я работал.

Первый проход эндоскопом чистый. Второй – зачищаю остатки. Третий – проверяю связки на входе в трахею. Налёт там ещё есть, но тонкий, расщепляется.

– Ещё кубик щелочного. Направление вниз, на развилку.

– Держу.

Ксюша уже держала шприц, уже готова была им работать.

– Ксюш, следующий проход. Держи ему голову.

– Держу. Шея ровная.

– Хорошо. Ещё полкубика.

Работали молча чуть больше часа. Только шелест моих перчаток, тихий писк монитора эндоскопа, размеренное «кап‑кап» капельницы. Кристаллизация уходила. Налёт на стенках пищевода истончался и опадал шлаком вниз, в желудок, откуда потом нормально эвакуируется. Дыхательные пути освободились. Было видно, как зверёк сам, рефлекторно, сглотнул разок, и этот сглоток прошёл без заминки. Полная проходимость.

Я откинулся. Выдохнул в маску.

– Готово. Основная часть сделана. Теперь добиваем кристаллы на спине.

Это было проще. Наружные образования снимались под местной анестезией, и Ксюша уже сама, не дожидаясь команды, приготовила тонкий ампулевый анестетик и пинцет с тупыми щёчками. Кристаллы на хребте сидели неглубоко. Корневая часть была у них короткая, сантиметр‑полтора, и после нейтрализации щёлочью (которую я тоже ввёл точечно, под каждый кристалл) они отсоединялись от кожи легко, как шляпки гвоздей.

Один. Два. Три. Четыре. Пять.

На пластиковом лотке рядом со столом выстроилась цепочка голубоватых шестигранников, ровная, как будто я их нарочно разложил по линейке. Красивые, если бы не знать, из чего они сложены. У меня в прошлой жизни такая коллекция пылилась бы в лабораторном музее в банке с формалином, но в этой жизни я смёл их в лоток и отнёс в утиль.

Суслик дышал. Ровно. Бока поднимались и опускались в спокойном ритме. Мордочка во сне чуть подёргивалась, как у кота, которому снится, что он бежит. Кристаллы больше не пульсировали и, что важнее, не росли. На мониторе эндоскопа всё было чисто.

Я снял маску. Стянул перчатки. Пощупал пульс у зверька пальцами, без браслета: давняя привычка, сначала руками, потом техникой. Сорок восемь ударов в минуту. Для суслика это была норма.

Живучий.

– Ксюш. Накрываем, греем, перекладываем в бокс. Капельницу не трогаем, оставляем до конца раствора, – распорядился я.

– Поняла. А за шкафом…

– Потом.

– Ясно.

Она поджала губы, и в этом поджиме я прочитал её негодование лучше, чем в длинной тираде. Ксюша видела руку, поняла, что это Саня. И сейчас она мысленно перебирала все физические наказания, разрешённые российским законодательством в отношении идиотов.

Пусть копит. Она заслужила момент возмездия. И Саня, кстати, тоже заслужил.

Я повернулся к столу. Положил ладонь на спинку суслика. Тёплый. Живой. Дыхание размеренное.

«…тепло… тихо… спать…»  – тонкой ниточкой прошло в голове.

– Спи, мордатый, – сказал я ему. – Всё, теперь только спать.

И именно в эту секунду за моей спиной тихо, аккуратно, без малейшего скрипа открылась дверь операционной, и в неё просунулась голова Олеси.

Операционная, это то место, куда посторонним хода нет, и она это знала. Но, видимо, два часа сидеть в приёмной и ждать, для нее было испытание, которое мало кто выдержит, особенно если человек пришёл с живым животным и не слышал с тех пор ни звука.

Я собирался сказать «Лесь, рано», но посмотрел на неё и промолчал.

Она стояла в проёме, держась за косяк. Глаза блестели, дыхание неровное, и видно было, что она всё это время простояла там, в приёмной, прижавшись ухом к двери. Она слушала каждый стук инструмента и каждую мою короткую реплику Ксюше, и каждый раз, когда я говорил «держи», у неё под кожей ходил холодок.

Я кивнул ей. Один раз. Коротко.

– Заходи. Можно.

Она вошла. Бочком, на цыпочках. Тихо закрыла за собой дверь. Подошла к столу. Встала рядом со мной.

Ксюша бросила на неё короткий взгляд, оценила ситуацию, кивнула мне. Затем вышла и скользнула в сторону дальней тумбы, где начала что‑то перекладывать и переставлять, демонстративно не слушая и не глядя. Вот этот её жест, вежливо исчезнуть, не выходя из комнаты я у неё в последнее время замечал всё чаще. Растёт девочка.

Олеся смотрела на суслика.

– Он живой? – шёпотом спросила она.

– Живой. Спит, – кивнул я.

– И будет жить?

– Будет. Дня через три бегать начнёт. Сейчас капельница, тёплый бокс, тишина и покой. Плюс кормление специальным составом, не молоком.

Она кивнула. Медленно. И постояла ещё секунд тридцать, просто глядя на зверька, будто убеждаясь, что это правда, что он действительно дышит и что его грудка действительно поднимается и опускается ровно.

А потом она подняла глаза на меня.

Вот тут я совершил ошибку.

Я не отвернулся вовремя.

Старый разум в молодом теле штука ненадёжная. Молодая биохимия иногда включает сигнал тревоги раньше, чем голова успевает её погасить. Я увидел её лицо очень близко и зафиксировал несколько деталей совершенно некстати.

Длинные ресницы, немного слипшиеся после дождя. От напряжения припухли губы. Видимо, кусала их весь этот час, сидя за дверью. И пахло от неё очень тонко кофе и какими‑то духами, цветочными, с ноткой цитруса, слабыми, скорее след, чем аромат.

Чёрт возьми, красивая.

Я мысленно взял себя за шкирку и очень вежливо напомнил себе: Покровский, ты сидишь на кухне с этой девушкой по вечерам, ешь картошку, жаренную её парнем, а парень этот нормальный, добрый, пустивший тебя в свою квартиру жить и за шестьдесят тысяч в месяц кормящий тебя жареным салом и томатным соком. Ты не лезешь к чужим девушкам. Не обсуждается. Табу. Последнее, до чего опускается уважающий себя старик в теле молодого.

Даже если девушка стоит рядом и смотрит на тебя глазами, в которых плещется благодарность и ещё что‑то, чему ты сейчас совершенно не обязан давать название.

Табу, Покровский. Табу!

Я отвёл взгляд.

Посмотрел на суслика. На капельницу. На монитор.

И в эту секунду она сделала то, чего я совершенно не ждал.

Её тёплая, чуть шершавая от работы с подносами и тряпками в кафе ладонь легла мне между лопаток. Осторожно, без нажима. Просто легла.

– Миш… Спасибо тебе огромное. Ты просто чудо сотворил.

Я напрягся. Совсем чуть‑чуть. Настолько, что она, вероятно, даже не заметила. Но внутри у меня в это мгновение случилось всё разом: от лёгкой ломоты где‑то между ребер до короткого, почти злого укора самому себе за то, что я эту ломоту почувствовал.

– Лесь, – я произнёс это как можно ровнее, голосом умеренно‑усталого профессионала. – Это моя работа. Ему повезло, что ты вовремя принесла. Ещё полчаса, и я бы уже ничего не смог.

Ладонь с моей спины не уходила…