Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 53 страниц)

Ксюша кивнула с такой серьёзностью, будто получила боевой приказ. Саня потёр подбородок, переварил услышанное и тоже кивнул.

Я выключил лампу в приёмной. Дождь за окном усилился, и капли колотили по стеклу часто, нервно, будто тоже торопились успеть к утру.

Ночь предстояла рабочая. Планировать нужно было много, а времени – мало.

* * *

Утро пришло слишком рано.

Будильник на телефоне зазвонил в шесть пятнадцать, и я снял его с первого гудка, потому что не спал. Лежал в темноте, смотрел в потолок и прокручивал в голове список того, что нужно сделать до прихода комиссии. Список был длинный, а ночь – короткая, и между вторым и третьим пунктами я, кажется, провалился в сон минут на сорок, но утверждать не берусь.

В квартире было тихо. Кирилл на ночной смене, вернётся после обеда. Я встал, натянул штаны и футболку и прошлёпал на кухню, стараясь не скрипеть половицами.

Чайник, хлеб, масло, кусок сыра. Бутерброд – оружие человека, у которого нет времени на нормальный завтрак. Я откусил первый кусок и уставился в окно, где серое питерское утро разворачивалось с привычной неторопливостью: фонари ещё горели, лужи блестели, и голубь на карнизе соседнего дома чистил перья с невозмутимостью – проверки ГосВетНадзора его явно не касались.

Щелчок двери за спиной.

Я обернулся с бутербродом в зубах – на автомате, без задней мысли, просто на звук.

И замер.

Олеся стояла в коридоре, в трёх метрах от кухонного проёма. Босая, с закрытыми глазами, с растрёпанными после сна волосами, и на ней было нижнее бельё. Чёрное. И больше ничего.

Она шла в ванную.

Мозг, который четыре часа назад разрабатывал стратегию противодействия государственной инспекции, мозг, способный по памяти воспроизвести двести сорок параграфов Ветеринарного регламента, выключился. Полностью. Как перегоревшая лампочка. Щёлк – и темнота.

Олеся открыла глаза.

Увидела меня.

Тонкий, пронзительный писк – как у летучей мыши на ультразвуке – разрезал утреннюю тишину. Руки взлетели вверх, закрывая то, что закрыть двумя руками физически невозможно, и Олеся рванула обратно в комнату. Дверь ударила о косяк с грохотом, от которого голубь на карнизе соседнего дома подпрыгнул и улетел.

Бутерброд застрял в горле. Я закашлялся, выплюнул кусок сыра в ладонь и простоял секунд десять, глядя на закрытую дверь и пытаясь восстановить дыхание.

За дверью шуршало. Бряцало. Чем‑то хлопнули – шкафом, видимо.

Я стоял на кухне и мысленно, тщательно, по‑хирургически точно подбирал слова. За шестьдесят лет жизни научился говорить правильные вещи в нужное время. В операционной. На переговорах. С бандитами. С инспекторами.

С женщинами – нет. С ними у меня даже в прошлой жизни было плохо, а в этой, судя по происходящему, станет ещё хуже.

Дверь приоткрылась. Олеся – уже в длинной футболке и спортивных штанах – метнулась по коридору в ванную и заперлась изнутри. Щёлкнул замок. Зашумела вода.

– Я ничего такого не видел! – крикнул я ей вслед.

Вода шумела.

– Забей, – глухо донеслось из‑за двери.

И вот тут мне бы остановиться. Закрыть рот, дожевать бутерброд, взять куртку и уйти. Любой нормальный мужчина с минимальным опытом общения с противоположным полом именно так бы и поступил.

Но шестидесятилетний гений ветеринарии в теле двадцатиоднолетнего олуха решил исправить ситуацию.

– В смысле, не то чтобы твоя фигура – это «ничего такого»! – выпалил я в направлении ванной, и каждое слово, вылетая изо рта, утяжелялось, как камень, летящий в колодец. – Просто я не успел разглядеть…

Вода за дверью прекратила шуметь. Пауза. И голос Олеси – тихий, ледяной, с интонацией человека, принявшего решение убить и выбирающего орудие:

– Забей!

Я стоял на кухне. Бутерброд остывал в руке. Сыр, выплюнутый на ладонь, медленно сох. За окном серый Питер равнодушно смотрел на мои страдания.

«Ничего такого». «Не успел разглядеть».

Шестьдесят лет опыта. Лучший фамтех двух эпох. А перед соседкой в нижнем белье, как восьмиклассник.

Что она теперь обо мне подумает? Что сосед – озабоченный кретин, подглядывающий по утрам? Что слова «не успел разглядеть» означают «хотел бы, но не вышло»? Боже мой.

Я швырнул остатки бутерброда в мусорку, схватил куртку и вышел из квартиры так быстро, будто за мной гнался ферал с кислотными клыками.

Лестничная клетка приняла меня холодом и запахом сырого бетона. Я прислонился к стене, закрыл глаза и постоял минуту, собирая лицо обратно в профессиональное выражение.

Работа. Клиника. Инспекция. Документы. Вот о чём нужно думать. А не о чёрном бельё и серых глазах.

Хотя глаза, конечно…

Нет. Работа.

* * *

В шесть сорок я отпёр дверь Пет‑пункта и вошёл в приёмную.

Чисто. Тепло. Из стационара доносились привычные звуки: посапывание Пуховика, шипение нейтрализатора в боксе Шипучки, тихое урчание Искорки и мерный, еле слышный скрип – Феликс точил клюв о прутья клетки, утренний ритуал, которому он предавался с монашеской дисциплиной.

Ксюша пришла без десяти семь. Я услышал её шаги ещё с улицы – характерное шарканье кед о мокрый асфальт и стук чего‑то тяжёлого о бедро. Дверь открылась, колокольчик звякнул, и в приёмную вошла Ксюша Мельникова: очки запотевшие, куртка мокрая, а в руке – рулетка. Строительная. Пятиметровая. С жёлтым корпусом.

– Откуда? – спросил я.

– Из дома принесла, – ответила она, повесила куртку, надела халат и поправила очки движением, от которого они, как обычно, сползли на кончик носа. – У папы в гараже лежала. Подумала, что если проверка, то могут измерять расстояния.

Иногда Ксюша Мельникова поражала меня. Не профессиональной хваткой – та развивалась постепенно и предсказуемо. А бытовой логикой, которая прорезалась в самые неожиданные моменты сквозь рассеянность и Таро‑карты, как трава сквозь асфальт.

– Молодец, – сказал я. И протянул ей толстую брошюру, распечатанную ночью на принтере, который занял у Кирилла перед его уходом на смену. – Санитарные нормы и правила для учреждений ветеринарного профиля. Триста двенадцать пунктов. У нас и так чисто, но инспекторы цепляются к мелочам. Высота огнетушителя от пола. Расстояние от раковины до рабочей зоны. Маркировка швабр. Журнал кварцевания – дата, время, подпись. Табличка «Выход» над дверью. Наличие аптечки первой помощи в зоне доступа пациентов.

Ксюша приняла брошюру обеими руками. Полистала, и глаза за стёклами очков расширились – триста двенадцать пунктов, мелким шрифтом, с таблицами и приложениями.

– Всё это надо сделать? – спросила она.

– Всё. Пройди по каждому пункту, сверь с реальностью и поставь галочку. Где не соответствует – исправь. У тебя есть рулетка, есть голова и четыре часа. Действуй.

Она кивнула. Решительно, по‑военному. И я снова увидел ту Ксюшу – с прямой спиной и сжатыми губами, Ксюшу из операционной. Брошюра легла на стол, рулетка щёлкнула, и жёлтая лента поползла от стены к огнетушителю.

Дверь открылась снова.

Вошёл Саня. Мокрый, хмурый, невыспавшийся. Пухлежуй семенил следом, перебирая короткими лапами по мокрому линолеуму, и хвост его мотался из стороны в сторону с частотой метронома.

– Без трёх минут, – предупредил я.

– Без пяти, – огрызнулся Саня. – Не придирайся, я автобус ждал.

Я не стал спорить. Спор – роскошь, на которую нет времени.

– Твоя задача, – сказал я, – стоять снаружи. У входа, на улице, с Пухлежуем. Ходи, гуляй, кури, жуй семечки – мне всё равно. Но смотри в оба. Как только на горизонте появится Комарова – или любой человек с портфелем и выражением лица, похожим на кредитную задолженность, отправишь мне сигнал. Немедленно.

Саня прищурился.

– Дозор, значит.

– Дозор, – кивнул я.

– А ты что будешь делать, Мих?

Я уже садился за стол и открывал ноутбук, который купил на прошлой неделе. Старенький, но рабочий.

– Увидишь. Они придут ближе к обеду. Чиновники всегда приходят перед обедом, чтобы быть максимально голодными и злыми. Это их тактика.

Саня посмотрел на меня долгим взглядом человека, привыкшего не задавать лишних вопросов, когда ответ всё равно будет «потом объясню».

– Ладно, – сказал он. – Пошли, Пухля. На пост.

Пухлежуй, разумеется, слова «пост» не понял, но услышал «пошли» и радостно затрусил к двери, облизывая по пути ножку стула, край стеллажа и палец Ксюши, протянувшийся слишком близко к его траектории.

Дверь хлопнула.

Я остался один за ноутбуком. Экран засветился, пальцы легли на клавиатуру, и шестидесятилетний мозг переключился в режим, о котором юное тело даже не подозревало.

Мне нужны были документы. Паспорта на пять единиц магического зверья, зарегистрированные в государственной базе, с номерами чипов, печатями и историей происхождения, которую невозможно отличить от настоящей. «Чистые бланки» – так это называлось на сленге, и в моём времени я знал четырёх человек, способных изготовить такие.

Проблема заключалась в том, что в этом времени двое из них ещё учились в школе, третий сидел в тюрьме за мошенничество (он выйдет через три года и сразу примется за старое), а четвёртый пока работал системным администратором в ветеринарном архиве и ещё не осознал коммерческий потенциал своего доступа к базам данных.

Значит, искать нужно было заново.

Я открыл браузер, включил VPN и погрузился в ту часть сети, куда нормальные люди не заглядывают. Форумы, доски объявлений, зашифрованные чаты. Мир теневых документалистов, посредников и «решал», существующий параллельно легальной экономике и обслуживающий тех, кому легальная экономика не оставила выбора.

Искал осторожно. Запросы – размытые, формулировки – обтекаемые. «Ветеринарное оформление, срочно, Питер». «Регистрация в реестре, особые условия». Фильтровал ответы, проверял профили, отсеивал мошенников (которых было процентов семьдесят), кидал и перекидал ссылки.

Параллельно принимал пациентов. Девять утра – бабушка с дымчатым котом, хронический зуд эфирных желёз, десятиминутный осмотр, рецепт мази, оплата наличными.

Десять тридцать – подросток с игольчатым ежом, сломанная игла, местная анестезия, извлечение, перевязка, двадцать минут.

Одиннадцать – пустое окно, обратно к экрану, ещё три форума, два тупика, один многообещающий контакт с ником «Архивариус_78», но тот затребовал предоплату без гарантий и нырнул в офлайн.

Время уходило.

Ксюша бегала по клинике с рулеткой и блокнотом. Я слышал, как она бормотала себе под нос: «Огнетушитель – метр двадцать от пола… норма – от метра до метра пятидесяти… проходит… Аптечка – на виду, доступ свободный… проходит… Журнал кварцевания… а у нас есть журнал кварцевания?»

– Заведи, – бросил я, не отрываясь от экрана. – Бланк в папке на второй полке. Заполни задним числом за последние две недели. Подпись – моя, проставлю потом.

– Задним числом?.. – Ксюша остановилась в дверях.

– Задним числом, Ксюша. Кварцевание мы проводили, лампа работает, просто никто не записывал. Это не подлог, это устранение формального недочёта.

Она помолчала секунду, переварила и кивнула. Блокнот раскрылся, ручка легла в пальцы. Девочка училась.

Саня периодически заглядывал в дверь – мокрый, с красным от холода носом, с Пухлежуем под мышкой – и докладывал обстановку:

– Чисто. Две бабки с сумками. Курьер на самокате. Мужик с собакой, но обычной.

– Продолжай следить, – кивнул я.

– Мих, я околею скоро.

– Терпи. Революция требует жертв.

– Какая ещё революция⁈

– Феликс бы одобрил. Иди на пост.

Полдень. Час дня. Я нашёл контакт на шестом форуме – «ВетРег_Спб», зарегистрирован три года назад, двенадцать положительных отзывов, ни одной жалобы, работает с ветеринарными паспортами и реестрами. Расценки кусались – пятьдесят тысяч за комплект, но отзывы говорили о качестве, а оно в этом деле стоит дороже скупости.

Я открыл мессенджер, набрал сообщение, перечитал, отредактировал, убрал лишнее и занёс палец над кнопкой «отправить».

Колокольчик звякнул.

Зашёл мужчина лет тридцати – бородатый, в джинсовой куртке, с поводком, на конце которого трусила небольшая рыжая собака с примесью чего‑то лисьего и огоньками в зрачках. Эфирный терьер, если не ошибаюсь, второй уровень Ядра.

– Здравствуйте, доктор. Можно без записи? У Рыжика ухо опухло, чешет третий день, – сообщил он.

– Конечно. Садитесь. – Я закрыл ноутбук. Пять минут. Осмотрю, назначу капли, отпущу, и вернусь к сообщению.

Терьер запрыгнул на стол. Я натянул перчатки, наклонился к уху и раздвинул шерсть, нащупывая отёк. «…чешется… зудит… о‑о‑о, хорошо, когда трогают…»  – голос эмпатии был простой и довольный.

Инфекция наружного канала. Стандартная, антибактериальные капли, курс на пять дней. Я достал отоскоп, проверил глубину, убедился в отсутствии инородного тела и повернулся к шкафу за каплями, и вот в эту секунду – именно в эту, как по сценарию, написанному режиссёром с садистским чувством юмора, – дверь Пет‑пункта распахнулась.

Распахнулась с грохотом и колокольчик сорвался с крючка, звякнул об пол и покатился под стеллаж.

Влетел Саня. Бледный, запыхавшийся, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Пухлежуй у него на руках, тяжело дышит, язык наружу. Видно, что они бежали.

– Мих! – Саня проорал на всю клинику, и бородатый владелец Рыжика подпрыгнул на стуле. – Шухер! Комариха к нам мчится!

Глава 5

Секунда. Мозг считал. Холодно, точно, на рефлексах – хирургическая точность, въевшаяся в кору за много лет практики и давно ставшая единственной реакцией на любую катастрофу.

Комарова идёт от остановки. Пешком. Это займёт три минуты, если через двор. Четыре, если по тротуару вдоль дороги, там лужи замедлят. Одна или с подкреплением? Саня сказал «мчится». Значит, она ещё и злится, а злые чиновники ошибаются чаще спокойных.

Пять минут. Максимум шесть. Это всё, что у меня есть.

Я шагнул вперёд, схватил Саню за ворот мокрой куртки и дёрнул внутрь. Он влетел в приёмную, Пухлежуй вывалился из рук и приземлился на линолеум с мягким шлепком, немедленно принявшись облизывать ближайшую ножку стула.

– Сколько? – спросил я.

– Что – сколько?

– Людей с ней сколько?

Саня сглотнул, провёл мокрой ладонью по лицу.

– Одна? – спросил я.

Саня кивнул, ещё задыхаясь.

– Одна. Но с портфелем. И лицо… Мих, у неё лицо как у бульдога, которому на хвост наступили, – скривился он.

Одна. С бумагами, наверняка с предписанием, номером и печатью. Вчерашний урок пошёл впрок: в этот раз она подготовилась.

Бородатый владелец Рыжика привстал со стула. Терьер на смотровом столе навострил уши и тихо заскулил – почуял общее напряжение.

– Доктор, – мужик оглядывался с нарастающим беспокойством, – что происходит? Какая комариха? Это опасно?

Я открыл рот, чтобы ответить, но Саня уже действовал.

И вот здесь случилось то, за что я потом долго не мог решить – ругать его или выписать премию.

Саня Шустрый, контрабандист, логист и мелкий жулик с золотым сердцем и катастрофическим чутьём на неприятности, – этот самый Саня мгновенно переключил регистр. Лицо преобразилось: бледность сменилась радушной улыбкой, плечи расправились, голос обрёл тот медовый тембр, от которого, надо думать, в своё время плавились сердца и кошельки клиентов на его «деликатных сделках».

Он аккуратно, почти нежно подхватил Рыжика со смотрового стола. Терьер, к моему удивлению, не возразил – видимо, Санина безбашенная энергия подействовала на собачий мозг как транквилизатор наоборот: не успокоила, а загипнотизировала. Вторую руку Саня положил мужику на плечо и повёл его к двери стационара.

– Уважаемый, – начал Саня тоном, от которого запахло дорогим парфюмом и рекламным буклетом, – вам несказанно повезло! Прямо сейчас мы проводим для вас эксклюзивную VIP‑экскурсию по нашим стерильным боксам премиум‑класса! Индивидуальный температурный контроль, цветотерапия по новейшим методикам, соседи элитнейших кровей!

Мужик ошарашенно открыл рот.

– Я вообще‑то пришёл ухо…

– Ухо вылечим! – Саня уже тянул его за локоть в сторону стационара. – Доктор лично это сделает после экскурсии, в приватном порядке! Пойдёмте, пойдёмте, здесь сквозняк, а Рыжику сейчас нужен тёплый микроклимат для ушной раковины!

Мужик оглянулся на меня. В глазах читалось: «Доктор, этот парень нормальный?»

Я кивнул. Коротко, убедительно. Кивок означал: «Идите с ним, потом объясню».

Дверь стационара хлопнула. Из‑за неё донёсся приглушённый голос Сани: «…а вот здесь у нас огненная саламандра третьего уровня! Чувствуете тепло? Это натуральный инфракрасный обогрев! В спа‑салонах за такое берут тысячи!»

Шестаков, конечно, нёс чушь, но нёс её вдохновенно. И, что важнее, – увёл клиента из приёмной за двенадцать секунд. Я засёк.

– Ксюша! – позвал я.

Она выскочила из подсобки с рулеткой в руке и блокнотом под мышкой. Очки съехали на кончик носа, халат перекосился, и вид у неё был как у отличницы, которую застали врасплох на контрольной.

– Гаси свет, – сказал я. – Все приборы в спящий режим. Жалюзи вниз. Мы закрыты.

– Закрыты?.. – переспросила она, и на секунду в голосе мелькнуло сомнение.

– Закрыты. Сейчас. Немедленно. Двигайся.

Ксюша двинулась.

И случилось чудо.

Ксюша Мельникова, человек, способный споткнуться о нарисованную линию на полу, зацепить локтем стеллаж в пустой комнате и уронить пробирку, стоящую на расстоянии вытянутой руки, – эта самая Ксюша вдруг стала как ниндзя.

Три шага к распределительному щитку. Рубильник вниз – щёлк, и свет погас. Лампы мигнули, обогреватель замолк, и приёмная утонула в сером сумраке дождливого дня, процеженном сквозь оконное стекло.

Четыре шага к входной двери. Замок – щёлк. Табличка перевёрнута: синяя сторона с белыми буквами «ЗАКРЫТО» смотрела на улицу.

Шесть шагов к окну. Жалюзи – вжик, вжик, вжик – поползли вниз, отсекая приёмную от внешнего мира полоска за полоской.

Ксюша проделала всё за тридцать секунд. Молча, точно, без единого падения. Не задела стул, не сбила стойку с брошюрами, не споткнулась о порог.

Я стоял и смотрел, как она работает, и внутри шевельнулось что‑то похожее на гордость. Не за себя – за неё. За то, что настоящий стресс не парализовал её, а наоборот, включил тот скрытый режим, в котором Ксюша переставала быть рассеянной мечтательницей и становилась тем, кем была в операционной: собранной, точной, безупречной.

Приёмная погрузилась в полумрак. Свет с улицы просачивался сквозь щели жалюзи горизонтальными полосами и ложился на линолеум тюремной решёткой.

Тишина. Дождь по карнизу. Из стационара глухо доносился голос Сани – он, судя по интонации, перешёл от саламандры к Шипучке и расхваливал «уникальный кислотный пилинг премиальной категории». Мужик с Рыжиком слушал молча: то ли впечатлился, то ли впал в ступор.

Мы с Ксюшей отступили в подсобку. Дверь – приоткрыта на ладонь, ровно столько, чтобы видеть приёмную и окно. Ксюша прижалась к стене рядом со мной и дышала тихо, с усилием, как человек, задерживающий выдох под водой.

Я смотрел через щель в жалюзи на мокрый тротуар.

Ждали.

Минута. Две.

На третьей минуте из‑за угла дома показалась грузная фигура в сером костюме. Зонтик, портфель, походка тяжёлая, недовольная, впечатывающая каждый шаг в асфальт. Комарова была одна.

Без комиссии. Пришла одна, на злости, на азарте – видимо, не стала ждать, пока соберёт состав. Торопилась отыграться. Это хорошо. Это – козырь.

Комарова подошла к двери. Остановилась. Взялась за ручку и дёрнула.

Заперто.

Я видел, как её лицо изменилось. Раздражение сменилось недоумением, недоумение – злостью, злость – растерянностью, и все три эмоции промелькнули за полторы секунды, как кадры ускоренной плёнки.

Она прочитала табличку. Нагнулась, вгляделась через стекло в тёмную приёмную, прижав ладонь козырьком ко лбу. Потом выпрямилась. И начала стучать.

Бум. Бум. Бум. Кулаком по стеклу, тяжело, ритмично, с нарастающей яростью.

– Открывайте! – голос проникал через двойное стекло глухо, но разборчиво. – Я знаю, что вы там! Открывайте немедленно!

Ксюша рядом со мной вжалась в стену. Я положил ей руку на плечо – коротко, молча. Означало: «сиди тихо, дыши, я разберусь».

Комарова стучала кулаком, с нарастающей яростью, и стекло дребезжало в раме.

– Покровский! Я вижу, что замок свежий! Только что закрылись! Не смейте прятаться от государственной инспекции! – пророкотала она.

Я выждал ещё тридцать секунд. Дал ей выстучать по стеклу весь запас административного энтузиазма. Потом повернулся к Ксюше.

– Сиди здесь. Молчи. Что бы ни услышала – не выходи, – прошептал я.

Она кивнула. Глаза за стёклами её очков стали огромными.

Я вышел в приёмную. Прошёл к входной двери в полумраке, по полосам света, лежавшим на полу, и с каждым шагом собирал лицо в ту маску спокойной, непробиваемой вежливости, за которой в прошлой жизни прятался, когда в кабинет врывались гильдейские юристы с ордерами на изъятие.

Щёлкнул замком. Открыл дверь. Ровно на ширину плеч, не шире. Встал в проёме, перегородив вход собственным телом.

Комарова стояла в полуметре. Лицо красное, мокрое от дождя, зонтик сдвинут набок. Рука с кулаком ещё висела в воздухе – не успела опустить. Одна. Портфель в левой руке, ярость в глазах, и за спиной – только мокрый тротуар и лужи.

– Ага! – выдохнула Комарова, и в этом «ага» было столько торжества, что хватило бы на десять оперных арий. – Покровский! Так‑так‑так. У меня предписание! – она выхватила из портфеля лист, сложенный вчетверо, и ткнула им мне в лицо, не разворачивая. – Внеплановая инспекция! Номер, подпись, печать! Всё по закону! Пропускайте!

Я посмотрел на бумагу. Потом на Комарову. Потом на пустой тротуар за её спиной.

– Антонина Викторовна, – спокойно и вежливо произнёс я. Это был тот самый голос, от которого бандит Клим когда‑то побледнел в приёмной, потому что спокойствие пугает сильнее крика. – Рад вас видеть. К сожалению, Пет‑пункт закрыт по техническим причинам. Можете убедиться: света нет, табличка висит.

Я кивнул в сторону таблички. Синяя сторона, белые буквы, «ЗАКРЫТО». Висит ровно, по центру, на уровне глаз.

Комарова моргнула. Посмотрела на табличку, потом на тёмные окна, потом снова на меня.

– Какой ещё закрыт⁈ – голос прыгнул на полтона вверх. – Вы обязаны пустить инспекцию! У меня предписание! Вот!

Она наконец развернула лист и сунула его мне под нос. Я прочёл. Номер, дата, подпись руководителя территориального управления, синяя печать. Всё правильно, всё настоящее, придраться не к чему.

Вчера вечером кто‑то работал быстро – или Комарова поднимала начальство с постели, или начальство само горело желанием закрыть маленький Пет‑пункт на окраине.

Бумага была безупречна. И её я не собирался оспаривать.

Я собирался оспорить объект проверки.

– Документ в порядке, – кивнул я. – Претензий к оформлению не имею. Однако, согласно пункту четырнадцатому Регламента ветеринарного надзора, я, как руководитель учреждения, имею право в любой момент приостановить деятельность для проведения внутреннего самоаудита при выявлении несоответствий в документации. Несоответствия выявлены. Самоаудит инициирован. Деятельность приостановлена.

Я говорил медленно, размеренно, вкладывая в каждое слово ту тяжесть, от которой предложения падали на асфальт между нами, как чугунные гири. Комарова слушала, и лицо её проходило через стадии – от недоумения через раздражение к оттенку бессильной ярости, знакомому любому врачу по таблице симптомов гипертонического криза.

– И как законопослушный гражданин, – продолжил я, – я немедленно закрылся до устранения выявленных несоответствий. Чтобы привести документацию в порядок до вашего визита. Что вы собираетесь инспектировать, Антонина Викторовна? Неработающее предприятие?

Комарова задохнулась. Предписание затряслось в руке, бумага захрустела.

– Вы издеваетесь! Это саботаж! Я вас… я вас под суд отдам! Под суд!

– Антонина Викторовна, – я улыбнулся. Не широко, не нагло – легко, профессионально, той улыбкой, которой встречают трудных пациентов. – Приостановка деятельности для самоаудита – моё законное право. Жалобу вы можете подать в установленном порядке. Мы с радостью примем инспекцию сразу после официального возобновления работы. Хорошего дня. Не простудитесь, а то дождь разыгрался нешуточный.

И закрыл дверь. Прямо перед её носом. Аккуратно, без хлопка, с мягким щелчком замка, от которого в тишине приёмной задрожал воздух.

Через стекло я видел, как Комарова стоит на крыльце. Рот открыт, предписание мнётся в кулаке, зонтик съехал набок и дождь капает ей на плечо. Одна, мокрая, злая и совершенно беспомощная перед закрытой дверью.

Десять секунд Комарова стояла. Потом топнула ногой – мокрая подошва впечаталась в лужу, и брызги полетели во все стороны, забрызгав ступеньку крыльца.

– Я это так не оставлю! – проорала она сквозь стекло. – Слышите, Покровский⁈ Не оставлю!

Зонтик взмахнул, ударил раскрытым куполом по луже, и Комарова двинулась прочь от крыльца, печатая шаг с яростью маршала, проигравшего сражение. Серый костюм темнел от дождя на плечах, портфель бился о бедро, и каждый шаг вколачивался в асфальт с такой силой, что брызги от луж разлетались в стороны.

Она завернула за угол. Исчезла.

Я стоял у двери и смотрел на мокрый тротуар, на лужу, в которую Комарова только что впечатала свою ярость, на капли, разбивавшиеся о крыльцо. Сердце стучало ровно. Руки не дрожали. Лицо держало маску.

Внутри – другое дело. Внутри шестидесятилетний мозг досчитывал варианты и понимал: я выиграл бой, но не войну. Самоаудит – это отсрочка, но не защита. День, может два. Потом Комарова вернётся в третий раз, и на этот раз никакой пункт Регламента не спасёт, потому что рано или поздно Пет‑пункт должен открыться, а когда он откроется – они войдут.

За это время нужно достать документы на пять единиц нелегального магического зверья.

Я подошёл к столу, открыл ноутбук, который просыпался несколько секунд. Мессенджер. Сообщение, набранное час назад и не отправленное.

Палец коснулся клавиши.

«Отправлено».

Из стационара послышался Санин голос – бодрый, жизнерадостный, с интонацией конферансье на третьем часе корпоратива:

– … а вот здесь у нас Пуховик! Снежный барс! Обратите внимание на лапки – реабилитация по авторской методике! А это Феликс, наша гордость! Говорящая сова! Феликс, скажи дяде что‑нибудь!

Короткая пауза. И скрипучий, торжественный, не терпящий возражений голос из клетки:

– Буржуй! На тебе эксплуатация написана! Собственность – это кража!

Бородатый мужик за дверью стационара захохотал от души. Рыжик залаял.

Я прислонился к дверному косяку, закрыл глаза и позволил себе выдохнуть.

За два дня нужно достать документы. Работаем!

* * *

Дверь стационара распахнулась. Первым вышел бородатый мужик с Рыжиком на поводке, и лицо у него было такое, будто ему только что показали закулисье Цирка дю Солей. Глаза блестели, борода топорщилась от улыбки, а терьер на поводке крутил головой и тянул обратно – видимо, Пухлежуй не успел долизать ему второй ботинок.

За мужиком вышел Саня. Розовый фартук, как ни странно, сидел на нём естественнее, чем следовало бы, то ли привык, то ли роль экскурсовода добавила ему осанки.

– Слушайте, доктор! – мужик развернулся ко мне, и в голосе его плескалось неподдельное восхищение. – Какие у вас там звери шикарные! Саламандра – огонь, в прямом смысле! Барсёнок – чудо, ходит на задних лапках, как медвежонок! А этот толстенький, который мне ботинок жевал – это ж вообще плюшевый комок счастья! И сова! Сова говорящая! Она меня буржуем назвала, представляете⁈

– Представляю, – сказал я.

– Гениально. Я жене расскажу – не поверит. Ухо мы долечим, капли купим, придём ещё. Обязательно!

– Рыжику – по три капли, два раза в день, пять дней. Не пропускайте.

– Не пропустим! – мужик протянул мне руку, пожал крепко, по‑медвежьи, и пошёл к задней двери, через которую Саня его вывел. – И жену приведу! У неё дымчатый сиамец, тоже ухо чешет! Семейная проблема!

Задняя дверь хлопнула. Голос мужика затих в переулке. Тишина вернулась в приёмную.

Ксюша стояла у стены подсобки. Спина прямая, руки вдоль тела, рулетка свисает с пояса, и ноги подрагивают – адреналин уходил, а на его место заползала слабость. Она сползла по стене на пол, села, обхватила колени и уставилась перед собой.

– Мы что… – голос тихий, надломленный, – реально закрываемся?

Саня опустился на подоконник. Пухлежуй запрыгнул следом, улёгся ему на колени и немедленно засопел, утомлённый экскурсионной деятельностью.

– Уходим в подполье, Мих? – в Саниных глазах горел тот самый безумный азарт, который в прошлый раз привёл его в подвал в Купчино с капсулой в желудке пухлежуя. – Будем принимать пациентов по секретному стуку? Три коротких, два длинных? Пароль – «Феликс не коммунист»?

– Никакого подполья, – оборвал я. – Разоримся за неделю. Аренду никто не отменял, лекарства стоят денег, и Пуховик съедает корма на две тысячи в день.

Я потёр переносицу. Усталость наваливалась – не физическая, а та, другая, бюрократическая, от которой стареешь не телом, а мозгом.

– Работаем, как работали. Саня дежурит на улице вдоль тротуара, с Пухлежуем, как будто гуляет. Увидел подозрительных – подал сигнал. Принимаем пациентов быстро и аккуратно, тихо, незаметно. Война только началась, – объяснил я.

Саня кивнул. Ксюша подняла голову и тоже кивнула – медленнее, тяжелее, как человек, принимающий факт, что жизнь усложнилась.

– Теперь главное, – я присел на стул и посмотрел на обоих. – Пуховика отмазать можно. Дикий ферал, подобран на улице, зарегистрирован как найдёныш по статье тридцать семь – это стандартная процедура, нужна только заявка и акт осмотра. Справлюсь за день.

– А остальные? – Ксюша спросила тем голосом, которым спрашивают про результат биопсии.

– Остальные – проблема. Искорка по базе мертва. Если инспекция просканирует чип и выяснит, что живая саламандра зарегистрирована на труп – это подделка медицинских документов и фальсификация данных о гибели актива. Шипучка – незарегистрированный ферал первой категории опасности, содержание в черте города запрещено вне специализированных центров. Феликс – вид не определён, паспортизация невозможна в принципе, пока нет классификации. И Пухлежуй…

Я посмотрел на Саню. Тот прижал к себе спящего зверя и молчал.

– Пухлежуй формально числится собственностью «Сапфирового Когтя». Если всплывёт – кражу навесят в довесок к остальному, – сказал я.

Тишина. Дождь за окном. Шипучка тихо булькнула в стационаре.

– Нужны паспорта, – продолжил я. – Настоящие бланки с регистрацией в государственной базе. Фальшивые, но неотличимые от оригинала. На каждого из четверых. Плюс комплект чипов с прошитыми номерами.

– Это же… – Ксюша запнулась.

– Незаконно? Да. Альтернатива – изъятие животных, карантин, и для большинства из них это приговор. Искорку вернут Золотарёву. Шипучку усыпят. Пухлежуя заберёт «Коготь». Феликса отправят в исследовательский центр на вскрытие при жизни, потому что он неизвестный вид, а таких в этом мире сначала режут, а потом изучают.