Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 53 страниц)

Глава 7

Я успел.

Рука метнулась вперёд, пальцы сомкнулись на шивороте халата и рванули назад. Ксюша отлетела от клетки, споткнулась о собственные ноги и села на пол с глухим ударом.

Прутья загудели, раздвинулись и на том месте, где секунду назад было Ксюшино лицо, лапа полоснула воздух.

– Я же сказал – к стене! – голос вырвался громче, чем я хотел, и в нём звенела злость. – У него агония! Он не «миленький пирожочек», он машина для убийств в болевом шоке! Ещё полсекунды, и у тебя не было бы лица!

Ксюша сидела на полу. Очки съехали, одна дужка отогнулась. Лицо стало таким белым, что веснушки на переносице проступили, как точки на чистом листе. Губы двигались, но звука не было.

Я замолчал. Выдохнул. Досчитал до трёх.

– Посмотри на меня, – сказал я тише.

Она подняла глаза. Слёзы стояли на краю, нижняя губа дрожала.

– Ты цела. Но запомни: зверь в болевом шоке не видит и не слышит. Мозг отключил всё, кроме инстинкта. Это не значит, что он плохой. Просто ему настолько больно, что любое движение рядом, и он атакует. Твоя «магия» на него не действует. Понимаешь? – спросил я.

Кивок. Тихое «простите». Она поднялась, поправила очки трясущимися пальцами и отошла к шкафу.

Я повернулся к клетке. Медведь ревел, бился, кровь на поддоне расплёскивалась. Времени на сантименты не осталось.

Поднял трубку и прицелился. Мягкие ткани шеи, под левой челюстью, где шерсть тоньше. Инъекционная зона для крупных хищников.

Выдох. Свист. Дротик вошёл точно, игла утонула в мышце. Медведь дёрнулся, мотнул головой – пустая ампула звякнула о прутья. Я зарядил вторую, сместил прицел на сантиметр правее и выстрелил снова.

Двойная доза. Двадцать секунд ожидания.

Рёв стал глуше, движения – медленнее. Лапы подогнулись, тело качнулось и осело на поддон клетки всей массой. Голова опустилась, глаза закатились, рваный хрип перешёл в натужное, но ровное сопение.

«…больно… тише… темно… спать…»

Голос в эмпатии угасал, как радиосигнал за горизонтом. Боль оставалась фоном, глухая, пульсирующая, но сознание уплыло в наркозную темноту.

Навёл браслет.

[Пульс: 38 уд/мин. Дыхание: 6/мин. Глубина наркоза: ⅘. Расчётное время действия: 25–30 мин.]

Теперь у нас есть полчаса. Может, чуть больше, если Ядро не успеет разогнать метаболизм повторно. Для полноценной операции мало. Для того, чтобы проверить швы и зафиксировать разрывы – впритык.

– Ксюша, – обернулся я. – Подай лампу. И помоги сдвинуть клетку ближе к розетке.

Она уже стояла рядом, в свежих перчатках, с подносом инструментов. Бледная, молчаливая, сосредоточенная. Ни одного лишнего слова. Глаза сухие. Губы сжаты.

Другая Ксюша. Та, что включалась в операционной и выключала в себе всё остальное: страх, неуклюжесть, котиков, таро и ретроградный эфир. Единственная версия этой девушки, которая не роняла предметы.

Мы упёрлись в клетку вдвоём и толкнули. Колёсики скрипнули, конструкция нехотя поехала по линолеуму, оставляя полосы. Двести кило зверя плюс сорок кило стали. Ксюша упиралась плечом, ноги разъезжались, и она шипела сквозь зубы – тихо, но выразительно.

Подкатили к стене, поближе к розетке. Хирургическую лампу я подтащил вплотную.

Теперь – стол.

Я посмотрел на медведя в клетке. Взглянул на смотровой стол в трёх шагах. Посмотрел на Ксюшу. Ксюша посмотрела на меня, потом на медведя, потом на стол и медленно покачала головой.

– Нереально, – сказала она, и это было первое её слово за последние пять минут.

Двести кило бронированного мяса. Мы вдвоём. Без крана и подъёмника. Закон гравитации был неумолим и взяток не брал.

– Нереально, – согласился я.

И полез в клетку.

Ксюша открыла рот.

– Михаил Алек…

– Знаю, – отрезал я. – Подай ретрактор.

Боковая стенка клетки крепилась на четырёх болтах с барашковыми гайками – транспортная конструкция, разборная, рассчитанная на то, чтобы ветеринар мог получить доступ к животному. Я открутил гайки, откинул панель, и стенка легла на пол, превратив клетку в трёхстенный загон.

Рабочего пространства хватало ровно на то, чтобы лечь на живот рядом со зверем. Потолок в сорока сантиметрах над головой. Пол – стальной поддон, и пелёнка, которую Ксюша подсунула под мой торс, промокла за минуту.

Я лежал на животе в транспортной клетке для боевых фамильяров, вплотную к двухсоткилограммовому медведю, чья грудная клетка поднималась и опускалась в тяжёлом наркозном ритме, и тёплое дыхание зверя грело мне щёку, а густой, звериный запах с примесью эфира и крови, забивал всё остальное.

Элитная клиника. Стерильные условия. Передовое оборудование. Что может быть лучше?

– Лампу ниже, – скомандовал я. – И левее. Мне нужен свет на правую лопатку.

Ксюша подвинула лампу, и белый луч упал на пробоину в панцире. Костяные пластины вокруг дыры были расколоты, их края торчали, как зубья сломанной расчёски. Под ними находилась рассечённая мышечная ткань, потемневшая от свернувшейся крови, а глубже, за слоем фасции, мерцало Ядро.

Первый разрыв у правой лопатки. Края неровные, рваные, из них сочилась эфирная субстанция, густая и почти чёрная. Я ввёл ретрактор, развёл края раны, и свечение усилилось. Ядро пульсировало неровно, аритмично, как сердце, готовое остановиться.

Ксюша подавала инструменты точно, в ладонь, молча. Литиевый нейтрализатор зашипел и вспенился в ране, тёмная субстанция побледнела, и края фасции обнажились – сизые, тонкие, похожие на разорванный шёлк.

Микрошов. Эфирная сталь, игла тоньше человеческого волоса. Пальцы нашли ритм, выученный за тысячи операций, и стежки легли миллиметр к миллиметру. Фасция стягивалась, свечение Ядра за ней тускнело, уходило внутрь, возвращаясь в контур. Пот стекал по лбу, Ксюша промокала висок марлевой салфеткой, осторожно, не мешая.

Поясничный разрыв оказался хуже – три сантиметра, и Ядро через эту щель выпускало искры, синие, с треском статики. Я ввёл руку в рану по запястье. Горячо – эфирная энергия обжигала перчатки, латекс потемнел, но выдержал. Нащупал край фасции, подтянул, зафиксировал.

– Цвет? – бросил я.

– Синий. Стабильный.

Хорошо. Шью.

Минуты перетекали одна в другую, и мир сузился до размеров раны – до блеска иглы, до мерцания Ядра за фасцией, до тихого дыхания медведя под наркозом. Спина гудела, колени онемели, но пальцы работали с точностью, которая не зависела от позы и усталости.

Последний стежок. Контур восстановлен.

Я промыл обе раны нейтрализатором, наложил эфирный пластырь на пробоины в панцире и выбрался из клетки. Колени хрустнули. Спина отозвалась тупой болью от поясницы до затылка. Навёл браслет.

[Вид: Медведь шипохвостый |

Класс: Фамильяр |

Ядро: Уровень 5 Сила: 38 – Ловкость: 12 – Живучесть: 29 |

Энергия: 24 Состояние: Стабильное.

Фасция: целостность 91%. Швы: наложены. Эфирная геморрагия: остановлена. Панцирь: повреждён (2 сегмента, пластырь). Статус: послеоперационный стационар]

Девяносто один процент целостности фасции. Для экстренной операции на коленях в транспортной клетке – результат, за который хирургическая комиссия поаплодировала бы стоя.

Я стянул перчатки, бросил в контейнер и посмотрел на Ксюшу. Она стояла рядом, бледная, с пятнами эфирной крови на перчатках, волосы выбились из хвоста, и смотрела на меня поверх запотевших стёкол, потому что сквозь них уже ничего не было видно.

– Молодец, – сказал я.

Она улыбнулась – криво, одним углом рта.

Я стоял посреди приёмной и смотрел на клетку. Оставлять зверя здесь нельзя. Он скоро проснётся, и на этот раз удивляться не придётся – я уже знал, что будет. Рёв, удары, ригель, миллиметр прогиба на дверце. Ещё два‑три пробуждения – и ригель не выдержит.

В подсобке уже сидит четыре пациента. В мойке – Шипучка. Пуховик, Искорка и Феликс требовали тишины, покоя и стабильной температуры, а боевой медведь в приёмной обеспечивал ровно противоположное.

Оставался цех.

Тот самый заброшенный зал за стеной, выторгованный у Панкратыча в обмен на кислотного Мимика и молчание. Ключи у меня в кармане куртки – лежали со вчерашнего дня, тёплые от тела, бесполезные.

До вчерашнего дня – бесполезные. Сейчас это наш единственный вариант.

– Ксюша. Помоги, – велел я.

Она подошла. Я поставил на клетку кварцевую лампу. Кинул сверху пачку стерильных пелёнок, флакон антисептика и свёрнутый в рулон одноразовый чехол для смотрового стола.

– Катим, – скомандовал я.

Мы упёрлись. Клетка медленно поехала. Колёсики вязли в изрытом когтями линолеуме, и вся конструкция тянулась криво, норовя развернуться.

Из приёмной выехали в коридор. Он был узкий, клетка впритык, правая стенка царапала штукатурку, левая цепляла трубу отопления. Ксюша шла впереди, тянула за угол, я толкал сзади, а спина скрипела, как несмазанная петля.

В конце коридора располагалась дверь. Та самая, за которой начинался арендованный цех. Я достал ключ, провернул замок, толкнул, и дверь распахнулась в темноту, пахнущую сыростью, бетонной пылью и чем‑то кисловатым, грибным.

Щёлкнул выключатель. Одинокая, пыльная лампа под потолком загорелась, выхватив из темноты пространство, при виде которого хотелось немедленно закрыть дверь и забыть ключ.

Бетонный пол, серый, в трещинах, с лужей у входа. Стены – кирпичная кладка с пятнами сырости и разводами плесени. Трубы вдоль потолка, ржавые, с капельками конденсата. В углу валялся штабель гнилых поддонов, в другом – свёрнутый рулон рубероида. Окно забито фанерой, сквозь щели сочился серый питерский свет.

Помещение было почти сухим и достаточно прохладным, разделённым на два зала. Но, самое главное, – большим. Клетка влезала с запасом.

– Уютненько, – сказала Ксюша.

– Функционально, – ответил я и толкнул клетку через порог.

Колёсики загремели по бетону. Мы вкатили клетку в центр первого зала, и я заблокировал все четыре тормоза, на этот раз проверив каждый дважды. Потом расстелил одноразовый чехол на полу вокруг клетки – импровизированная стерильная зона, насколько это слово было применимо к бетонному цеху.

Кварцевую лампу поставил на перевёрнутый поддон. Она загудела и выдала фиолетовое свечение, от которого плесень на стенах задымилась и свернулась – ну хоть какая‑то стерилизация.

Не сказать что она была особо нужна медведю. Это я уже перестраховывался, потому что случиться могло все что угодно. Ткани медведя склонны к регенерации с огромной скоростью, да и его иммунитет позволял ему… в общем многое, чтобы не бояться микробов.

Но все равно с лампой мне было спокойнее.

Я проверил замки на клетке. Ригель, запорная скоба, предохранительная щеколда. Всё на месте, всё закрыто. Боковую панель я привинтил обратно и для надёжности примотал проволокой, которая нашлась в углу цеха, на катушке, ржавая, но крепкая.

Оставил медведю миску с водой, куда добавил лёгких седативных. Никакого вреда ему не причинят, но и не позволят навредить самому себе. В идеале он будет до утра дремать, и только потом его можно будет покормить.

Потом я сел на поддон рядом с кварцевой лампой. Достал телефон. Нашёл номер.

Пальцы помедлили над экраном. Каждый звонок этому человеку стоил мне нервных клеток, которые не восстанавливались, и желудок, приученный в прошлой жизни к язве, привычно кольнул.

Нажал.

Гудки. Один. Два.

– Чего? – раздался голос Клима. Недовольный, с фоновым гулом телевизора.

– Клим. Покровский. Докладываю: операция прошла успешно. Зверь сейчас стабилен, целостность фасции девяносто один процент.

Пауза. Телевизор на том конце замолчал, видимо, Клим убавил звук.

– Живой? – спросил он, и в голосе мелькнуло что‑то, отдалённо напоминающее облегчение.

– Живой. Но ситуация изменилась. Ядро работает на полную мощность, наркоз горит быстрее расчётного, и при пробуждении зверь порвёт себя изнутри. Ему нужен абсолютный покой. Минимум сутки. Любая транспортировка сейчас – это тряска, стресс, скачок давления. Швы разойдутся, начнётся геморрагия, и на этот раз я не успею. Он умрёт в машине по дороге, и ты привезёшь Золотарёву труп.

Клим переваривал информацию, и я слышал, как он медленно, с присвистом дышит через нос. Так дышат, когда считают до десяти, чтобы не сказать лишнего.

– Пусть сидит, – выдавил он наконец. – До завтра. Вечером приеду, заберу.

– Не вечером. Послезавтра утром. Минимум. Если к тому времени показатели будут в норме – отдам. Раньше – нет.

– Лепила, ты берега не путаешь?

– Я путаю берега ровно настолько, чтобы твой боец дожил до следующего боя. Если заберёшь раньше, можешь сразу звонить Золотарёву и объяснять, почему его актив стоимостью в несколько миллионов сдох из‑за двадцати часов нетерпения.

Ещё одна пауза. Короче первой.

– Послезавтра, – сказал Клим. Слово упало тяжело, со скрежетом, как ригель в замке. – Утром. И если что‑то пойдёт не так…

– Ничего не пойдёт, – перебил я. – Если ты не будешь мешать.

Щелчок. Гудки. Так, ну хоть с этим разобрались.

День тянулся.

После медведя обычные пациенты казались детской забавой. Пожилая женщина привела хромающего эфирного кота с артритом задних лап – стандартная возрастная патология, прогревание суставов и курс хондропротекторов.

Подросток принёс стеклянную ящерицу с помутневшей чешуёй – авитаминоз, неправильное кормление, назначил диету и ультрафиолет.

К обеду заглянул знакомый дворник с шершнем‑светляком, у которого перегорел один из четырёх биолюминесцентных сегментов – перепаял эфирный канал за десять минут, получил триста рублей и искреннее «спасибо, Михалыч».

Триста рублей. Когда где‑то в арендованном цеху за стеной лежал медведь стоимостью в несколько миллионов.

Между пациентами я листал объявления на телефоне. Приложение «Мастера.ру» выдавало ровные ряды профилей: «Ремонт коммерческих помещений», «Клиники и ветцентры под ключ», «Сертифицированные специалисты по эфирозащите». Цены начинались от двухсот тысяч за квадратный метр и уходили в космос с ускорением, которому позавидовал бы стартовый ускоритель.

Сорок квадратов. Умножаем на двести. Итого – восемь миллионов. На нижнем пороге.

У меня на счету столько не лежало. Плюс триста от дворника, если и его считать.

Я закрыл профили с сертификатами и перешёл в раздел «Частные мастера». Тут было попроще: кривые фото «до/после», отзывы с грамматическими ошибками и расценки, от которых не хотелось немедленно лечь и умереть.

Один профиль зацепил взгляд – пятьдесят семь положительных отзывов, ни одного отрицательного, фото аккуратно выложенной плитки и подпись: «Алишер. Любой ремонт. Быстро. Честно. Нидорого».

Ну хотя бы немного грамотно.

Я позвонил. Голос на том конце оказался спокойным, деловитым, с мягким среднеазиатским акцентом. Мы обменялись адресами и условиями за три минуты, и ни одна из этих минут не была потрачена на слово «сертификат».

– Вечером подъеду, посмотрю, – сказал Алишер. – Если всё нормально – завтра начну.

Я убрал телефон. Первый пункт из списка «дела на день» перешёл из категории «невозможно» в категорию «посмотрим». Прогресс.

Второй пункт сидел в подсобке и молчал под покрывалом.

Ксюша возилась с Пуховиком – ослабляла фиксаторы на задних лапках, и барсёнок терпеливо лежал в вольере, подёргивая левой, и по эмпатии от него шло ровное, спокойное: «…хорошо… лапка чешется… хорошо…»

Искорка спала в тазу. Шипучка сидела в мойке и пускала мыльные пузыри – безвредные, лимонные, лопавшиеся в воздухе с тихим хлопком.

Я подошёл к клетке Феликса и снял покрывало.

Янтарный глаз открылся. Один. Второй оставался закрытым – видимо, принципиально.

Феликс сидел на жёрдочке, нахохленный, перья топорщились, и весь его вид транслировал оскорблённое достоинство с такой мощностью, что воздух вокруг клетки, казалось, загустел от презрения.

Белое оперение после недавних полётов и поимки выглядело потрёпанным, а загнутое маховое перо на правом крыле по‑прежнему торчало под неправильным углом.

– Доброго дня, Феликс, – сказал я и присел на табурет рядом с клеткой. – Поговорим?

Второй глаз открылся. Медленно, с ленцой, словно Феликсу стоило усилий снизойти до визуального контакта с представителем эксплуататорского класса.

– Говорить с тюремщиком – значит признавать легитимность тюрьмы, – процедил он скрипучим голосом с клокочущими обертонами. – Мы отказываемся от диалога с режимом.

Ого. У него сегодня деловой тон. Что ж, подстроимся под настроение.

– Я не режим. Я фамтех. И ты не в тюрьме, а в клинике.

– Семантическая подмена! – клюв щёлкнул, сухо и резко. – Классический приём буржуазной пропаганды! Клетка есть клетка, независимо от вывески на фасаде!

Я вздохнул. Разговаривать с Феликсом было всё равно что играть в шахматы с голубем: он опрокидывал фигуры, гадил на доску и улетал с видом победителя.

– Ладно. Тогда не поговорим, а хотя бы поедим, – я достал из холодильника кусочек сырого мяса, размером с ноготь большого пальца, и просунул через прутья. – Высший сорт. Свежая. Угощайся.

Феликс посмотрел на мясо. Потом на меня. Потом снова на мясо. И отвернулся так резко, что жёрдочка качнулась.

– Уберите эту мерзость! – скрипнул он с интонацией аристократа, которому подсунули уличную шаурму. – Я не ем трупы! Мой вид – убеждённые вегетарианцы! Травоядные, слышите? Только трава, зерно, семена! Никакого мертвого белка! Это вопрос этики и физиологии!

Я убрал мясо. Посмотрел на Феликса. Посмотрел на миску в клетке, из которой он утром съел полную порцию зерновой смеси.

Потом встал, подошёл к шкафу и взял пачку, чтобы на всякий случай перепроверить себя. «Универсальный мультикомплекс для хищных птиц. Состав: высушенный животный белок (40%), костная мука (15%), зерновая основа, витаминный комплекс, таурин…»

Животный белок на первом месте. Сорок процентов. Костная мука – на втором.

Его «зерно», так радующее убеждённого вегетарианца, по составу было ближе к стейку, чем к овсянке. Просто гранулы выглядели как зёрнышки, и пернатый идеолог не удосужился прочитать этикетку. Впрочем, читать он, скорее всего, не умел, хоть и говорил.

Я поставил пачку обратно на полку. Этикеткой к стене.

Врач делится с пациентом не всем. Кое‑что он уносит с собой в могилу, потому что от правды больше вреда, чем пользы. Диетические иллюзии Феликса принадлежали именно к этой категории.

– Хорошо, – сказал я, вернувшись к клетке. – Вегетарианец. Уважаю. Тогда давай хотя бы крыло посмотрю. Правое маховое у тебя загнуто после прошлого полёта. Если не выправить до линьки, новое перо вырастет криво, и ты будешь заваливать на виражах.

Феликс раздул перья. Стал вдвое шире, и клетка показалась тесной.

– Не прикасайтесь ко мне, товарищ коновал! – рявкнул он, и клюв щёлкнул в сантиметре от прутьев, с хрустом, от которого Ксюша за моей спиной вздрогнула. – Коновалы вроде вас только оторвать его могут! Крыло мне ещё нужно, когда я вырвусь из этого капиталистического клоповника и понесу идеи р‑р‑р‑революции в массы!

Клюв щёлкнул ещё раз – контрольный, для акцента. Серебристые кончики маховых перьев встопорщились, и загнутое перо торчало особенно вызывающе, как кривой палец, показывающий неприличный жест.

– Понял, – сказал я. – Крыло не трогаем. Пока что.

Я отошёл от клетки. Покрывало набрасывать не стал. Пусть сидит открытый, смотрит на людей, привыкает к свету. Социализация дикого зверя начинается не с рук и не с еды, а с присутствия. Сначала просто видеть. Потом терпеть. Потом, может быть, принять.

Феликс проводил меня одним глазом. Второй закрыл демонстративно.

– Зерна подсыпьте! – каркнул он вслед. – И не обычного дешёвого, а нормального! Мы, вегетарианцы, к качеству требовательны!

Ксюша, стоявшая у вольера Пуховика, посмотрела на меня. Потом на пачку корма на полке. Рот приоткрылся.

Я прижал палец к губам и покачал головой.

Ксюша закрыла рот. Поправила очки. И отвернулась к Пуховику, но плечи у неё тряслись, и я слышал, как она давится беззвучным смехом в рукав халата.

Алишер появился в семь вечера, когда последний пациент – старушка с простуженным светлячком – ушла, и клиника опустела.

Крепкий мужик, лет сорока пяти, с короткой стрижкой, загорелым лицом и руками, на которых мозоли лежали в три слоя. Рабочие ботинки с бетонной пылью на подошвах, куртка‑спецовка, рулетка на поясе. Вошёл, кивнул, пожал мне руку, ладонь была твёрдая, как деревянная доска, и без лишних слов сказал:

– Показывай помещение.

Я провёл его через коридор в цех. Алишер переступил порог, огляделся и цокнул языком. Негромко, себе под нос, но в этом цоканье уместилось всё, что любой строитель думает при виде голого бетона, ржавых труб и лужи у входа.

Потом достал рулетку и начал мерить.

Молча. Методично. Стена – записал. Потолок – записал. Ширина проёма – записал. Трубы – потрогал, постучал по одной, послушал гул и записал. Лужу обошёл, присел, потрогал бетон пальцем, понюхал палец и записал.

Клетку с медведем он заметил сразу, но не прокомментировал. Обошёл на расстоянии двух метров, покосился на одеяло, из‑под которого доносилось тяжёлое сопение, и продолжил замеры. Значит, седативное в воде хорошо подействовало.

Профессионал таки Алишер. Видел и не такое, или умел делать вид.

Через пятнадцать минут Алишер убрал рулетку, достал телефон и минуту считал, водя пальцем по калькулятору.

– Итого, – заговорил он, и голос был таким же деловитым, как по телефону. – Стяжка пола, штукатурка стен, замена труб, электрика с разводкой на три контура, вентиляция принудительная, слив по центру каждого зала, освещение – светодиоды, шесть точек на зал. Плитка на пол – керамогранит, промышленный. Дверной проём расширить под клетку, – он кивнул в сторону медведя. – Стены – влагостойкая краска, антибактериальная. Итого: сто двадцать тысяч. Материалы мои, работа моя, срок – двенадцать дней. Аванс – сорок процентов.

Сто двадцать.

Я ждал двести. Или триста. Или «за эти деньги могу только лужу вытереть, где тут у вас тряпка?».

Сто двадцать – это было на грани. Впритык, с учётом оставшихся сорока семи тысяч и того, что завтра придут ещё пациенты, и послезавтра, и через неделю. Сарафанное радио Зинаиды Павловны и Машиной мамы работало, поток рос, и если не случится катастрофы, а они в моей жизни случались регулярно, к концу месяца набежит достаточно.

Аванс сорок процентов – сорок восемь тысяч. На тысячу больше, чем у меня на счету.

– Сорок пять аванс, – сказал я. – Остальное по факту приёмки.

Алишер посмотрел на меня. Потом на цех. Потом на медведя под одеялом.

– Сорок семь, – ответил он.

– Сорок шесть.

– Давай сорок шесть.

Мы пожали руки. Его ладонь сжала мою с усилием гидравлического пресса, и я ответил тем же – молодые пальцы, крепкие, ещё не израненные годами хирургии.

– Завтра в восемь приду, – сказал Алишер. – Инструмент мой, мусор вывожу сам. Зверя вашего не трону. Какой зверь – не спрашиваю.

Он вышел. Дверь закрылась. В цеху стало тихо, и медведь под одеялом перевернулся во сне – клетка скрипнула, одеяло съехало, обнажив бурую лапу с чёрными когтями.

Я поправил одеяло и вернулся в клинику.

Ксюша стояла у входа, в пальто, с сумкой через плечо. Протирала очки краем шарфа – привычный жест, за которым пряталось что‑то невысказанное.

– Михаил Алексеевич, – начала она, надевая очки и глядя на меня тем самым взглядом, каким смотрят студенты, собравшиеся сказать преподавателю неприятную правду. – Можно честно?

– Можно.

– Я не очень доверяю таким строителям. Вдруг он сделает всё криво? Или возьмёт аванс и пропадёт? У моей тёти был случай: наняла мастера по объявлению, а он стены покрасил, краска через неделю облезла, и телефон у него оказался выключен, и…

– Ксюша.

– … и тётя потом три месяца судилась, а суд сказал, что договор был устный и…

– Ксюша.

Она замолчала. Очки опять съехали.

– Деваться некуда, – сказал я, запирая шкаф с препаратами. – Бюджет ограничен. Сертифицированные ремонтники хотят за эту работу восемь миллионов. У меня нет столько. У меня есть Алишер, рукопожатие и надежда на лучшее.

Я повернул ключ в замке шкафа. Проверил. Повернулся к Ксюше и закончил:

– А если что, натравлю на него медведя. Иди домой, Ксюша. Завтра в восемь возвращайся.

Она коротко фыркнула и вышла. Стеклянная дверь закрылась за ней, колокольчик звякнул, и клиника осталась пустой. Тихая, чистая, пахнущая антисептиком и чабрецом из моей кружки, стоявшей на столе с утра.

Я проверил пациентов. Все были в порядке. Даже Феликс сидел на жёрдочке, оба глаза закрыты, перья улеглись, и в полумраке подсобки он выглядел почти мирным, если не знать, что за этим фасадом притаился пернатый Че Гевара с планом свержения мирового порядка.

Медведь в цеху спит, дыхание ровное, одеяло на месте. Кварцевая лампа гудит. Замки на клетке целы. Это я проверил.

Я запер клинику, проверил дверь дважды и пошёл домой.

В квартире было темно и тихо.

Кирилла нет – видимо, вечерняя смена в магазине. Олеси тоже – её куртки на вешалке не было, и кухня стояла пустая, без запаха сельдерея и ледяного взгляда.

Кайф!

Я разулся, прошёл в ванную и встал под горячую воду.

Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Стоял, упираясь лбом в кафель, и вода текла по спине, по затёкшим плечам, по рукам, на которых остались бурые пятна эфирной крови – въелась под ногти, в складки кожи, в мозоли на подушечках пальцев. Я тёр их мочалкой, пока кожа не покраснела, и пятна побледнели, но до конца не ушли. Профессиональная метка, как у шахтёров – угольная пыль в порах.

Вышел, вытерся, натянул чистую футболку. Кровать в комнате ждала, застеленная, с подушкой, вмятой под мою голову, и одеялом, которое пахло стиральным порошком.

Упал лицом в подушку. Ноги не успел поджать, так и остались свисать с края, и тапок с правой ноги соскользнул и упал на пол с глухим стуком.

Глаза закрылись сами. Мысли потянулись привычной лентой – медведь, швы, Алишер, сто двадцать тысяч, Клим, послезавтра, Феликс, вегетарианец, костная мука, Ксюша, чуть не погибла, надо поговорить с ней серьёзно, надо…

Лента оборвалась.

Сон.

Будильник.

Семь утра. Серый свет из‑за шторы. Питерское небо – низкое, ватное, без единого просвета.

Я оделся за шесть минут, сжевал бутерброд с сыром стоя, запил холодным чаем из вчерашней кружки (привет, гастриту!) и вышел.

Маршрутка подошла через три минуты.

Остановка. Знакомый переулок. Фонари, тротуар, двор, и за углом – мой Пет‑пункт со стеклянной дверью, через которую виден свет приёмной.

Свет горел.

В половине восьмого утра, за полчаса до открытия, в клинике горел свет. Ксюша приходила рано, как обычно.

Стеклянная дверь была распахнута настежь. Колокольчик оторван, болтается на одном шурупе. Косяк – царапины, глубокие, свежие, на уровне замка.

Я вбежал внутрь.

Приёмная выглядела так, будто через неё прошёл локальный ураган. Стул опрокинут. На полу – грязные следы, крупные, рифлёные, от тяжёлых ботинок. Стеллаж с брошюрами сдвинут, и пачка визиток рассыпалась по линолеуму.

Посреди этого хаоса стояла Ксюша.

Халат накинут поверх пальто. Волосы растрёпаны, очки на кончике носа, и по щекам текли слёзы – обильные, бесшумные, с той отчаянной обречённостью, с которой плачут люди, обнаружившие катастрофу и не знающие, что с ней делать.

Она увидела меня. Рот открылся. Губы задрожали.

– Михаил Алексеевич… – голос сорвался, хриплый, мокрый. – Медведя украли.

Я перевёл взгляд на дверь в цех.

Стальная дверь – та самая, через которую мы вчера катили клетку, стояла распахнутой. Замок вырван с мясом: ригель торчал из косяка, вокруг – щепки и крошка бетона. Петли согнуты, нижняя выдрана из стены, и дверь висела на одной верхней, перекошенная.

За ней был пустой цех. Голый бетон, ржавые трубы, лужа у входа.

Клетка исчезла. Как такое возможно вообще? И что я скажу Климу? Медведь два миллиона стоит!