Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 53 страниц)

Глава 2

Я распахнул стеклянную дверь, и в лицо ударил запах – горелое печенье, палёная изоляция и эфирный раствор, который кто‑то щедро разлил по полу, отчего линолеум блестел ядовитой зеленью, как болотная ряска после дождя.

Феликс заложил очередной вираж под потолком, клацнул клювом и проорал что‑то про экспроприацию средств производства. Ксюша, перемазанная зелёным от подбородка до локтей, замахнулась шваброй… Промазала… И от инерции крутанулась на месте, чудом устояв на ногах.

Саня Шустрый сидел на смотровом столе, поджав колени, и прикрывал голову руками.

А потом все трое увидели меня.

Ксюша была первой. Швабра выпала из рук и грохнулась о пол. Звук получился такой, будто гвоздь забили в крышку гроба. Рот открылся, очки на кончике носа запотели от тяжёлого дыхания, и глаза за стёклами стали размером с те самые чайные блюдца, только теперь в блюдцах плескался ужас.

Саня замолк на полуслове, опустил руки и уставился на меня с выражением собаки, которая знает, что нагадила на ковёр, и знает, что хозяин знает, и знает, что отмазаться не получится, но всё равно мучительно прикидывает варианты.

Даже Феликс притормозил. Завис под плафоном, расправив крылья, и повернул голову. Одним глазом. Видимо, что‑то в моём лице подсказало ему, что революционный митинг окончен.

Я не сказал ни слова.

Молча прошёл к вешалке, снял с крючка белый халат, встряхнул его и перекинул через руку. Потом посмотрел наверх.

Феликс сделал ещё один круг, медленнее, на грани планирования. Крылья подрагивали – белое оперение с серебристыми кончиками маховых мелькало в рваном свете качающегося плафона. Он выбирал: атаковать, удирать или сдаваться.

Я стоял и ждал. Терпеливо, спокойно, как ждут у водопоя, потому что зверь, каким бы умным он ни был, рано или поздно совершит ошибку. Пролетит слишком низко, заложит слишком крутой вираж, потеряет скорость на развороте.

Феликс заложил вираж.

Слишком крутой.

Скорость просела на выходе из поворота, крылья хлопнули раз, другой и на долю секунды сова оказалась в полутора метрах от меня, почти зависнув в воздухе.

Я бросил халат.

Ткань раскрылась в полёте, как сеть гладиатора, накрыла Феликса сверху и обмоталась вокруг крыльев. Сова возмущённо и яростно ухнула, и рухнула вниз. Я поймал бьющийся свёрток обеими руками, прижал к груди и перехватил поудобнее, чтобы не повредить крылья.

Из‑под халата раздался приглушённый, скрипучий вопль:

– Произвол! Руки прочь от пролетариата! Это политическое преследование!

– Это санитарная мера, – ответил я и понёс его в подсобку.

Феликс бился в руках, когти скребли по ткани, клюв щёлкал глухо, как степлер через одеяло. Я придерживал его крепко, но аккуратно – перья у совиных ломаются легко.

Клетка стояла на месте, дверца распахнута настежь. Замок не взломан – кто‑то открыл руками, снаружи, и этот кто‑то даже не удосужился закрыть обратно. Я опустил Феликса внутрь, высвободил из халата, захлопнул дверцу и задвинул щеколду. Потом набросил покрывало.

Из‑под ткани донеслось злобное шипение, переходящее в бормотание. Я разобрал «…узурпатор…», «…тюремщик…» и что‑то по‑испански, смысл чего предпочёл не уточнять.

– Спокойной ночи, – сказал я и вышел из подсобки.

В приёмной было тихо. Та тишина, которая наступает после катастрофы, когда пыль ещё оседает, а выжившие переглядываются и пытаются сообразить, что именно произошло и кто начнёт объясняться первым.

Ксюша стояла у стены, прижимая к себе поднятую с пола швабру, как солдат древко знамени. Зелёные пятна эфирного раствора покрывали её фартук, руки, левую щёку и кончик носа. Очки снова сидели криво.

Саня слез со смотрового стола, расправил куртку, провёл ладонью по волосам – жест, призванный изображать невозмутимость, – и одарил меня улыбкой, широкой, обаятельной и абсолютно бесстыжей.

– О, Михон! Какими судьбами! А мы тут… – начал он, но осёкся.

Я скрестил руки на груди и посмотрел на него. Потом на Ксюшу. Потом снова на него.

– Я же просил, – сказал я, и каждое слово отделял паузой, достаточной, чтобы до обоих дошёл весь масштаб того, что я сейчас чувствую. – Дверь закрыть. Никого не впускать. Клетки не трогать.

Ксюша открыла рот, вдохнула и выпалила:

– Михаил Алексеевич, я закрыла! Честное слово! Я всё сделала, как вы сказали, я даже к Феликсу не подходила! А потом пришёл этот, – палец, перемазанный зелёным, ткнул в Саню, – и сказал, что он ваш деловой партнёр и что вы его ждёте! И показал какую‑то карточку! И ещё с ним был зверёк, маленький, пушистый, он носом в стекло тыкался, и у него были такие глаза…

– Ксюш, – перебил я. – Какую карточку?

Саня кашлянул.

Я повернулся к нему. Он продолжал улыбаться, но улыбка слегка потускнела, как потолочный плафон – тот по‑прежнему покачивался и мигал, напоминая о недавних событиях.

– Визитку, – признался Саня и полез в карман. Вытащил мятый кусок картона, протянул мне.

Я взял. На визитке, напечатанной на дешёвом принтере, кривым шрифтом значилось: «Александр „Шустрый“ Шестаков. Логистика. Экспедиция. Деликатные решения». Ниже – номер телефона и маленький логотип, который при ближайшем рассмотрении оказался кривовато нарисованным грифоном с курьерской сумкой.

– Деликатные решения, – повторил я, разглядывая шедевр полиграфии. – Саня. Ты показал моей ассистентке самодельную визитку с грифоном и назвался деловым партнёром.

– Ну а что, не деловой? – Саня развёл руками. – Я ж тебе клиентов привожу! Вон, Пухлежуя привёл на осмотр! Разве не дело?

Пухлежуй обнаружился в углу приёмной, где он мирно облизывал край кушетки. Глаза смотрели на мир с выражением существа, которое не понимает, почему все вокруг нервничают, когда жизнь так прекрасна.

Я мысленно сосчитал до пяти. Помогло слабо, но достаточно, чтобы не начать орать.

– Ксюша. Ты впустила незнакомого человека в клинику, потому что он показал самодельную визитку и привёл с собой пушистого зверька с большими глазами.

Ксюша опустила голову. Очки съехали ещё ниже.

– У Пухлежуя были очень грустные глаза, – пробормотала она, и в голосе прозвучало искреннее раскаяние, смешанное с непоколебимой убеждённостью в том, что грустного зверька оставлять за дверью нельзя.

Диснеевская принцесса. Я же говорил.

– Они у него всегда грустные! Ладно, – выдохнул я, потому что бессмысленно ругать человека за доброту, даже если она привела к локальному апокалипсису. – Дальше. Кто открыл клетку Феликса?

Саня почесал затылок. Ксюша подняла голову и посмотрела на Саню. Саня посмотрел на Ксюшу. Ксюша посмотрела на меня. Я посмотрел на Саню. Саня посмотрел в потолок.

Гляделки, блин!

– Ну, – начал он, и интонация была такой, какой бывает у людей, рассказывающих историю, в которой они сами – главный злодей, но пытаются подать это как стечение обстоятельств. – Я увидел клетку. Под покрывалом. И подумал – а чего он там сидит, бедный? Птицу в клетке держать жестоко, это любой защитник природы скажет. Я и…

– Ты снял покрывало и открыл замок, – догадался я.

– Технически – приоткрыл. Чтобы посмотреть. А она вылетела. Быстро. Очень быстро. И обозвала меня неумытым люмпеном.

– Не «она». Он, – машинально поправил я. – Феликс – самец. И он не обозвал, а дал тебе точную социально‑экономическую характеристику. Ты полез к чужому зверю, которого не знаешь, в чужой клинике, в которую проник по поддельному документу, и выпустил существо, которое весь вечер орало про революцию и летало по потолку, пока моя ассистентка пыталась его поймать шваброй. Шваброй, Саня!

Саня поднял ладони в защитном жесте.

– Зато я Ксюхе помогал! Мы вместе ловили! Командная работа!

– Командная работа – это когда результат положительный. А у вас результат – разгромленная приёмная, разлитый эфирный раствор стоимостью двенадцать тысяч рублей, качающийся плафон и пациенты, которые слушали часовой концерт революционной совы вместо того, чтобы спокойно выздоравливать.

Саня потупился. Ненадолго – секунд на пять, что для Сани было эквивалентом глубокого раскаяния.

Я потёр виски. Устал. Бесконечный день, утром была Зинаида Павловна, потом Госпиталь, операция, Дронов, Маша, обратная дорога, и на финише – вот это.

Ладно. Толку от скандала – ноль. Разбитое не склеишь, а разлитое не соберёшь. Но убрать можно и нужно.

– Так. Слушайте оба, – сказал я тем самым тоном уставшего деда, который срабатывал безотказно в прошлой жизни. – Саня, бери швабру. Ксюша, бери антисептик, флакон на верхней полке, белая этикетка с синей полосой. У вас десять минут. Пол должен блестеть, а запах пернатой революции должен исчезнуть из этого помещения. Вопросы?

Ксюша вытянулась по стойке смирно. Саня открыл рот, чтобы возразить, встретил мой взгляд и закрыл обратно.

– Вопросов нет, – подтвердил он, принимая швабру с видом человека, которому вручили крест и предложили нести его на Голгофу.

Ксюша метнулась к шкафу, достала антисептик и принялась протирать поверхности с рвением кающейся грешницы. Саня ткнул шваброй в лужу эфирного раствора, размазал её в полосу пошире, поморщился, перехватил черенок и начал сызнова, на этот раз с некоторым подобием системы.

Я оставил их и ушёл в подсобку.

Здесь было тихо. Тот уголок покоя, который Феликс, при всём размахе своего бунта, не успел разгромить, потому что основное действие развернулось в приёмной. Медицинские шкафы стояли на месте, полки не пострадали, и даже запас алхимических реагентов оказался цел – Ксюша, надо отдать ей должное, ничего критически важного не разбила.

Пуховик лежал в вольере и поднял голову, когда я подошёл. Фиксаторы на задних лапках мигали зелёным, ровно, стабильно, и сами лапки выглядели лучше, чем утром: мышцы под белой шерстью обрели тонус, суставы сгибались в правильном диапазоне. Барсёнок шевельнул задней левой – медленно, неуверенно, но самостоятельно, без помощи фиксатора.

Прогресс. Маленький, но настоящий.

Я присел рядом с вольером, протянул руку сквозь прутья и почесал Пуховика за ухом. Он ткнулся носом в ладонь, и шерсть была прохладной – нормальная температура для снежного барсёнка, Ядро работало штатно, генерируя характерный для этого вида лёгкий холодок.

«…хорошо… тепло от руки… ещё…»

Я улыбнулся и почесал сильнее.

Искорка спала в тазу. Вода была тёплой, чуть выше дневной нормы, но в пределах допустимого. Оранжевое мерцание под кожей пульсировало ровно, спокойно, шесть вспышек в минуту, здоровый ночной ритм для саламандры.

Она даже не шевельнулась, когда я подошёл, только пузырь поднялся к поверхности воды и лопнул с мягким «плоп», выпустив маленькое облачко тёплого пара с привкусом карамели.

Хорошая девочка. Спи.

Скоро нужно будет думать что с ней дальше делать. Она уже здорова и ей нужен активный образ жизни.

Пухлежуй обнаружился теперь под кушеткой. Лежал на боку, поджав короткие лапки, и тихо гудел. Не тревожно – сыто, умиротворённо, басовитым гулом, от которого вибрировал пол. Я нагнулся, заглянул под кушетку. Пухлежуй открыл один глаз, посмотрел на меня, зевнул – пасть оказалась широкой и совершенно беззубой – и снова закрыл.

Его я осмотрю завтра. Саня наверняка притащил его не просто так – значит, что‑то беспокоит. Но зверёк выглядел здоровым: мех густой, гудит ровно, аппетит явно в порядке, если судить по тому, что от кушетки он уже отгрыз кусочек обивки.

Я выпрямился и подошёл к клетке Феликса.

Покрывало висело неподвижно. Из‑под него не доносилось ни звука – ни уханья, ни шипения, ни революционных лозунгов. Подозрительно тихо. Совы умеют обижаться – молча, демонстративно, всем своим видом транслируя презрение к окружающей действительности, и Феликс в этом искусстве был чемпионом.

Я приподнял край покрывала.

Янтарный глаз уставился на меня из темноты клетки. Один. Второй был закрыт – то ли от усталости, то ли из принципа, в знак протеста против общения с угнетателями.

Феликс сидел на жёрдочке, нахохленный, с поджатыми лапами, и белое оперение топорщилось, делая его похожим на гневный снежный ком с клювом. Серебристые кончики маховых перьев были растрёпаны после полёта и поимки, и одно из них слегка загнулось – не сломано, нет, но потрепано. Придётся проследить при линьке.

Мы смотрели друг на друга.

– В следующий раз, – скрипучим шёпотом процедил Феликс, – мы устроим настоящий бунт. Мы сожжём ваши учётные карточки. Все до единой.

Голос у него был хриплый от крика, и в нём слышалась та особенная, клокочущая ярость, которая бывает у революционеров после неудавшегося восстания – не остывшая, а притаившаяся, ждущая следующего случая.

– Завтра, – сказал я устало, – я займусь твоим воспитанием, пернатый Троцкий. А сейчас спи.

Янтарный глаз сверкнул. Клюв щёлкнул – коротко, сухо, как выстрел из стартового пистолета.

– Троцкий плохо кончил, – заметил Феликс. – Я предпочитаю ассоциации с Че Геварой.

Я опустил покрывало.

Из приёмной доносились звуки уборки – шорох швабры, бульканье антисептика и приглушённый голос Сани, который жаловался Ксюше на эксплуатацию рабочего класса, чем невольно вторил совиной идеологии.

Я прислонился спиной к стене подсобки и закрыл глаза на минуту.

День, начавшийся с чабреца и конфет для Зинаиды Павловны, закончился спасением барсука в элитном госпитале и поимкой революционной совы в собственной клинике. Нормальный рабочий день фамтеха Покровского. Совершенно нормальный.

Завтра будет новый. С осмотром Пухлежуя, с воспитанием Феликса, с Барсичкой и её котятами, с Машей, которая заберёт Тобика домой, и с Ксюшей, которая наверняка что‑нибудь уронит.

Жить можно.

Через полтора часа приёмная выглядела прилично. Не идеально – пятна эфирного раствора въелись в линолеум, и зеленоватый оттенок у плинтуса, вероятно, останется навсегда, как мемориальная табличка в честь Великой Совиной Революции. Но пол блестел, антисептик убил запах, а плафон Саня закрепил на проводе, и тот перестал мигать.

Ксюша стояла у двери, уже в пальто, и мялась. Очки она протёрла, зелёные пятна с лица стёрла салфеткой, но на левой скуле осталось бледное фисташковое пятнышко, которое она не замечала и которое придавало ей вид воина, вернувшегося с поля боя в не совсем понятных обстоятельствах.

– Михаил Алексеевич, простите меня, пожалуйста, – сказала она, и голос дрожал от раскаяния так искренне, что злиться на неё было физически невозможно. – Я больше никого не впущу. Даже если будут показывать визитку. Даже если будет пушистый зверёк с грустными глазами. Даже если…

– Ксюша. Иди домой. Выспись. Завтра приходи в восемь.

Она кивнула, открыла дверь, обернулась, видимо, чтобы извиниться ещё раз, но встретила мой взгляд, передумала и выскочила на улицу. Стеклянная дверь мягко закрылась за ней.

Стало тихо.

Саня стоял в углу, опираясь на швабру, и смотрел в окно, провожая Ксюшу взглядом. Она шла по тротуару быстрым шагом, длинное пальто развевалось, и уличный фонарь выхватывал из темноты её силуэт. Тонкий, суетливый, с характерным подпрыгиванием при каждом шаге, как у человека, который вечно куда‑то торопится и вечно на полсекунды опаздывает.

Саня повернулся ко мне. Глаза у него блестели. Улыбка – та самая, дворово‑хищная, по которой я безошибочно определял момент, когда в голове Сани Шустрого рождалась очередная идея, от которой мироздание ёжилось.

– Слушай, братик, – сказал он, понизив голос и подмигнув. – А у тебя с помощницей шуры‑муры есть?

Я поперхнулся воздухом.

Буквально! Вдохнул, и воздух пошёл не туда, и я закашлялся, и кашель вышел таким, будто меня ударили под дых, потому что мозг – шестидесятилетний, прагматичный, давно переставший удивляться человеческой глупости – не успел обработать вопрос с первого раза.

– С ума сошёл? – выдавил я, откашлявшись. – Нет, конечно!

Ксюше было двадцать два. Она ходила в пальто на два размера больше, коллекционировала брелоки с котиками, путала пробирки и роняла всё, что подчинялось гравитации.

Мысль о «шурах‑мурах» с Ксюшей вызывала примерно те же чувства, что мысль о романе с торнадо: теоретически захватывающе, практически – летально. Тем более на работе.

Саня расплылся в ухмылке.

– Ну и отлично! – произнёс он с интонацией человека, получившего зелёный свет на перекрёстке. – Тогда я к ней подкачу. Она классная, мы вообще на одной волне! Ты видел, как она шваброй махала? Энергия! Огонь! Мне такие нравятся!

По спине прошёл холодок.

Я представил себе этот союз. Саня Шустрый – генератор мутных схем, контрабандист по призванию и хаос в человеческом обличии. И Ксюша Мельникова, которая разрушала физические законы одним прикосновением к любому предмету.

Два урагана, встретившихся над Финским заливом.

Если эти двое объединятся, Питер просто не выживет. Они не будут ничего разрушать специально – катастрофа случится сама, по закону сложения энтропий.

И проснётся город однажды утром, а вместо Невского проспекта – кратер и визитка с грифоном на дне.

Но я промолчал, потому что усвоил одно: предупреждать людей о последствиях их романтических решений – занятие столь же бесполезное, как объяснять барсуку, почему нельзя грызть провода. Они кивнут, согласятся, и всё равно сделают по‑своему.

– Ладно, – Саня поставил швабру в угол и потянулся. – Сходим пива дёрнем? Я угощаю. Тут за углом открылась пивная, крафтовая, с такими штуками на кранах…

– Нет, – отрезал я.

Тело гудело от усталости, как трансформаторная будка.

Утро, день, Госпиталь, операция, Дронов, Маша, обратная дорога, разгромленная клиника, летающая сова, уборка, Саня, Ксюша, шуры‑муры.

Если к этому добавить пиво, я засну лицом в стойку бара, и Саня потом когда‑нибудь будет рассказывать всему району, как знаменитый фамтех Покровский храпел в тарелку с чипсами.

– Мих, ну ты чего, – Саня надулся. – Мы сто лет нормально не сидели…

– Я сегодня спасал барсука от смерти в Центральном Госпитале, а потом ловил революционную сову в собственной клинике. Мне нужен сон, а не пиво. И кстати – я снял комнату. Сегодня ночую не на кушетке.

Саня мгновенно забыл про обиду. Лицо его расплылось в широкой, искренней, по‑братски радостной улыбке, которая напомнила мне, почему я терпел этого человека тридцать лет в прошлой жизни и продолжаю терпеть в этой.

– Наконец‑то, дед! – выдохнул он. – А то у тебя уже спина как знак вопроса. Где хата?

– Десять минут отсюда. Двушка, комната в субаренде, тихие соседи.

– Красава. Ну, обживайся, я на новоселье приду, занесу чего‑нибудь.

– Только не контрабанду.

– Обижаешь! Я торт принесу. Честный, магазинный, с чеком.

Я посмотрел на Пухлежуя, который всё ещё гудел под кушеткой в подсобке.

– Оставь зверя в клинике. Я завтра его осмотрю. Тут ему безопаснее.

Саня скрылся в подсобке, и через полминуты появился с Пухлежуем на руках. Зверёк был прижат к Саниной груди, шерсть топорщилась, короткие лапки свисали, и он облизывал Сане подбородок широким, влажным языком, оставляя блестящие полосы.

– Не могу, Мих, – сказал Саня, и в голосе прозвучала нежность, от которой у контрабандиста и мелкого жулика по идее не должна была шевельнуться ни одна нота. – Он мне уже как родной. Мы с ним такие дела мутим!

– Какие дела?

– Деловые.

– Саня.

– Мих, ну чего ты сразу? Нормальные дела, легальные. Почти.

Я вздохнул. Предчувствие новых проблем кольнуло под рёбрами, привычно и точно, как будильник, который звонит каждый раз, когда Саня произносит слово «почти».

– Если с ним что‑то не так, тащи немедленно. Не завтра, не послезавтра – немедленно.

– Обещаю! – Саня прижал Пухлежуя крепче, зверёк гуднул удовлетворённо, и они вдвоём вывалились в ночь, оставив после себя мокрые следы на свежевымытом полу и стойкий запах пухлежуя – тёплый, шерстяной, с ноткой чего‑то сладковатого.

Я закрыл клинику, проверил замки дважды и пошёл домой.

Домой. Странное слово для комнаты, в которой провёл одну ночь. Но кровать там была настоящая, душ горячий, а стены достаточно толстые, чтобы отгородиться от мира на восемь часов.

Питерский вечер лежился над районом тихо, влажно, фонари расплывались в тумане оранжевыми пятнами, и мокрый асфальт отражал их свет, как чёрное зеркало. Десять минут пешком до дома Кирилла. Знакомые дворы, срезка через арку, мимо детской площадки с облезлым грибком.

Подъезд. Лифт. Четвёртый этаж.

Я вставил ключ в замок и открыл дверь.

Из прихожей ударило запахом, от которого желудок немедленно проснулся, выпрямился и предъявил ультиматум: жареная картошка на сале. Настоящая, домашняя, с луком, с той золотистой корочкой, запах которой пробивает любую усталость и напоминает, что ты живой человек, а не приложение к медицинской сумке.

– О, сосед! – Кирилл вынырнул из кухни в фартуке, с лопаткой в руке. Лицо его сияло радостью хозяина, который приготовил сюрприз и ждёт аплодисментов. – Я тут решил ужин‑сюрприз намутить, заодно всех познакомим! Лиса с минуты на минуту будет!

– Отлично, – кивнул я, стягивая куртку.

Есть хотелось зверски. Последний приём пищи был утром, и с тех пор прошло четырнадцать часов, и организм давно перешёл в режим экономии, при котором каждая мысль давалась с усилием, а мышцы гудели не только от усталости, но и от голода.

В замке повернулся ключ.

Кирилл расплылся в улыбке и махнул лопаткой в сторону прихожей:

– О, а вот и Лиса!

Дверь открылась, и на порог шагнула девушка.

Высокая. Стройная. Тёмные волосы, собранные в тугой хвост. Прямая спина, резкие скулы, и выражение лица – то самое выражение человека, отработавшего двенадцатичасовую смену на ногах, которое говорит: «Мир, я устала, не тронь меня, и никто не пострадает».

Я узнал её мгновенно.

Олеся.

Официантка из кафе «У Марины» на соседней улице. Та самая строгая, неприступная, невероятно красивая Олеся, которой я неделю назад, заказывая солянку, сказал что‑то остроумное и получил в ответ взгляд, от которого температура в помещении упала градусов на пять.

Я тогда ещё подумал, что у девушки явно был тяжёлый день, и попробовал ещё раз – пошутил про погоду, – и получил второй взгляд, после которого решил, что солянка великолепна, счёт можно принести побыстрее, а планы на знакомство следует отложить на неопределённый срок.

И вот она стояла на пороге квартиры, в которой я теперь жил, и смотрела на меня.

– Это вы… – начала Олеся, и брови поползли вверх.

– Это я… – начал я, и мозг лихорадочно обрабатывал данные, выстраивая цепочку: Лиса – Олеся – девушка Кирилла – соседка – та самая, к которой ты пытался подкатить.

– Знакомьтесь! – Кирилл сиял, как начищенный самовар. – Лиса, это наш новый сосед, Михаил! Фамтех, настоящий! А Михаил, это моя Лиса!

Олеся смотрела на меня. Я смотрел на Олесю. Кирилл переводил взгляд с одного на другого и не понимал, почему атмосфера радостного новоселья внезапно приобрела плотность бетона.

– Очень приятно, – выдавил я и протянул руку.

– Взаимно, – ответила Олеся тем же тоном, каким неделю назад спросила «Вам счёт?», и пожала мою ладонь коротко, крепко и ровно настолько формально, чтобы слово «взаимно» прозвучало как «я тебя запомнила».

Чёрт. Лиса. Олеся. Девушка Кирилла. Моя соседка. Тридцать тысяч в месяц, горячий душ, матрас без пружин – и официантка, которой я неловко подмигивал на протяжении двух недель.

– Я переоденусь, – сказал я и малодушно сбежал в свою комнату.

Закрыл дверь. Привалился к ней спиной и выдохнул.

Через дверь доносились голоса. Кирилл что‑то радостно рассказывал. Олеся отвечала короткими фразами, и тон её сменился с формального на уставший, а потом на строгий, и строгость нарастала с каждым словом, как приближающаяся гроза.

– Кирилл, – раздался её голос, отчётливый, ледяной, – я после смены. Двенадцать часов на ногах. Я на диете. Я буду есть варёные яйца без желтков и сельдерей. Жареную картошку на сале я не буду.

В ответ уловил бубнёж Кирилла – обиженный, оправдывающийся. Я уловил «старался», «для всех» и «хотел как лучше».

Хлопнула дверца холодильника.

Пауза.

Тишина. Из тех, что наступают за секунду до взрыва.

– Кирилл. – Голос Олеси прозвучал так, что я физически ощутил, как температура на кухне упала. – Почему здесь всего четыре яйца? Мне нужно восемь. Кто сожрал половину лотка?

Стена была тонкой. Очень тонкой. Но даже сквозь бетон и штукатурку я услышал, как Кирилл сглотнул.

– Я… не знаю, – промямлил он. – Может, ты сама вчера…

– Вчера было десять штук. Я считала. Кирилл, я всегда считаю.

Я стоял в своей комнате, и руки медленно поднялись к лицу, и ладони накрыли глаза, и спина поехала вниз по двери, пока я не сел на пол.

Утренняя яичница. Четыре яйца. Чужие. Из чужого холодильника. Которые я съел и пообещал себе компенсировать вечером, а потом закрутилось и… магазин вылетел из головы, как вылетает всё неважное, когда важного слишком много.

Только вот для Олеси, стоящей сейчас на кухне после двенадцати часов на ногах с пустым желудком и диетой из варёных белков, четыре пропавших яйца были не мелочью.

Четыре пропавших яйца были вопросом принципа, справедливости и границ личного пространства, которое кто‑то нарушил в первый же день.

– Отличное начало соседской жизни, Покровский, – прошептал я в ладони.