Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 53 страниц)

Отлично. Работает.

Я вернулся к ноутбуку. Вписал номер чипа в соответствующую графу.

Поле: «Номер бланка паспорта». А‑001–347‑В.

Я набрал. Нажал Энтер. Программа на секунду задумалась, потом приняла запись и подсветила графу зелёным.

Первая запись прошла. Пуховик теперь официально существует как «льдоформный сопряжённый снежный барс» с чистым, зарегистрированным номером. Клиника – «Покровский». Владелец клиники – я. Всё по закону.

Я выдохнул. Крепкий чёрный чай обжёг мне горло, и это было хорошо.

Второй бланк. Искорка.

«Биологический вид»: огненная саламандра. Salamandra pyra, класс «фаер‑сопряжённая». Рядовой, часто регистрируемый вид. Проблем нет.

Пол – женский. Возраст – около года. Уровень Ядра – третий. Происхождение – изъято у гильдии «Стальные Когти» за неуплату ветеринарных услуг по закону о принудительном переходе права содержания… – Об этом я естественно писать не стал. Сделал небольшую бюрократическую правду с небольшой неточностью.

В реальности Искорка была инсценирована как умершая и её старый чип был деактивирован синдикатом (я проверил), но в моих документах я её «принимал просто как брошенного или утерянного», – а это другая статья, и юридически у меня она чиста.

Номер бланка – А‑001–349‑В.

С Искоркой была отдельная процедура. Чипировать огненную саламандру стандартным пистолетом нельзя – металлическая метка под кожей нагревается в поле её Ядра до ста градусов и плавит окружающие ткани. Поэтому для саламандр используют керамический чип, покрытый инертной оболочкой, и вживляется он не в загривок, а в основание хвоста, где температура чешуи самая низкая.

Я достал из шкафа керамическую капсулу. Пошёл в стационар.

Искорка дремала на своём камне. Подняла одну оранжевую голову, повела мордой, дохнула мне в руку коротким карамельным выдохом.

«…человек… хороший, тёплый…»

– Сейчас будет чуть‑чуть горячо, девочка. Но не страшно.

Протёр охлаждённой салфеткой основание хвоста. Приставил пистолет, щелчок, капсула вошла. Искорка не шелохнулась. Метка для неё – как для человека комар: почувствовал укус, почесал и забыл.

Я навёл браслет.

[Чип активен. Номер: RF‑2024–7740‑IJ8. Связь с реестром: установлена]

Вернулся к столу. Вписал номер.

Ввод. Программа приняла.

Вторая запись прошла.

Я откинулся на спинку стула. На секунду закрыл глаза. За окном уже начинало темнеть – дневной свет ушёл, и в приёмной остался только желтоватый конус от настольной лампы, освещающий ноутбук, бланки и пачку купюр на углу стола.

Работа шла. Ровно, как часы. Пуховик и Искорка – на бумаге уже люди. Ну, не совсем люди – петы. Вернее, зарегистрированные фамильяры со своими чипами и своими номерами в реестре. Два из пяти. Три осталось.

Третий бланк. Шипучка.

«Биологический вид»: кислотный мимик. Mimika acidopha, класс «токсическая мутация». Редкий, но зарегистрированный в базах. Содержание в черте города требует отдельной лицензии повышенного уровня – а её у меня пока не было. Зато Шипучку я мог оформить как «временное содержание в ветеринарной клинике с целью реабилитации». Это формулировка, под которую подведут всё что угодно, пока я не получу полноценную лицензию.

Происхождение – куплена Панкратычем на Птичьем рынке, изъята клиникой в связи с угрозой безопасности граждан. Цинично, и не законно. Укажу, что подброшена. Так часто бывают с этим видом.

Номер – А‑001–350‑В. Ввод.

Третья запись. Прошла.

Четвёртый бланк – Пухлежуй.

Тут мне пришлось приложить чуть больше творчества. Формально Пухлежуй был брошен при транспортировке. Чипа на нем не было. А значит вполне вероятно, что через Саню, просто избавились от пета. Наняли для перевозки и Пухля стал уже его проблемой.

Так что у меня был ход: я оформлял его как «переданный клиникой Покровского на ответственное содержание физическому лицу Шестакову А. И. после согласования с предыдущим владельцем». Согласование это было фиктивным, но в реестре такой документ шёл без перекрёстной проверки.

Номер – А‑001–352‑В. Ввод.

Четвёртая запись. Прошла.

Я отхлебнул чаю. Кружка к этому моменту остыла – ту последнюю четверть, что оставалась, пришлось выпить холодной. Ничего. Мозг работал чётко, как ЭКГ на нормальной нагрузке.

Осталось одно имя. Последнее. Самое хлопотное.

Я пододвинул пятый бланк. Поднял глаза на клетку в углу.

Из клетки на меня смотрел Феликс.

Одним жёлтым, круглым, немигающим глазом. Второй глаз – прищурен.

Лапки у него были поджаты под пузо – как у нормальных сов в вечерние часы. Оперение – чисто белое, с чуть серебристым отливом на концах маховых перьев. Клюв – острый, небольшой, правильный совиный.

Абсолютно как у полярной совы. Почти.

Если не считать того, что в глазах у него были рептильные щели вместо круглых зрачков. И второй раз – если не считать того, что Феликс разговаривал. С политической программой.

Я обернулся к ноутбуку.

Поле: «Биологический вид».

Курсор мигал.

Я снова посмотрел на Феликса. Который, не отрывая от меня взгляда, неспешно, аккуратно, моргнул одним глазом – левым, – и это моргание у него выглядело как медленное закрывание и открывание фотозатвора.

Мозг у меня включил режим поиска.

Если впишу «полярная сова» – Bubo scandiacus, класс «мерзлотно‑сопряжённая», стандартная запись, – то всё пройдёт гладко… до первой же проверки Ядра в любой сервисной клинике. Скан браслета у полярной совы выдаёт характерный ровный контур ядра, похожий на сплюснутый эллипс с ровным температурным полем.

У Феликса, я это прекрасно знал, контур Ядра – совсем другой. Там в сердцевине – мелкая зубчатая кромка, с редкими пиковыми всплесками, и температурное поле не ровное, а градиентное. Любой прибор с функцией «сравнение с эталоном» отметит расхождение: заявлен вид Bubo scandiacus, по Ядру – нет, не совпадает.

Красный флаг. Сигнал в реестр. Бланк из «честного» мгновенно превратится в доказательство подлога, а я – в мошенника, подделавшего ветеринарный паспорт. Восемь лет.

Значит, полярная сова – мимо.

Какой‑нибудь другой вид? Сов много. Филины, серые совы, неясыти, сипухи. У каждого – свой типовой профиль Ядра. И Феликсовское Ядро не совпадёт ни с одним. Оно уникально – потому что Феликс, судя по всему, вообще не сова.

А кто?

Я помнил его сканирование в первый день. Браслет тогда выдал ясно: «Вид не опознан». Система не выдвинула ни одной гипотезы – даже приблизительного семейства не подсказала. Чистое «не знаю». Такую ошибку браслет выдаёт, когда‑либо вид слишком редкий и не попал в справочник, либо вид – гибрид, либо вид – что‑то принципиально новое.

В любом из этих вариантов оформить Феликса по стандартной форме ВС‑17 – невозможно.

Я уставился в пустую графу. Курсор продолжал мигать.

Откинулся на спинку стула. С моего места был виден стационар. Дверь была открыта после моих хождений туда сюда.

Феликс в клетке повернул голову на сто восемьдесят градусов – тот самый совиный фокус, которым у меня в голове всегда что‑то щёлкало, даже зная анатомию, – и оскалил клюв.

– Нужно прекращать произвол капитализма! – произнёс он скрипуче. – От каждого по способностям – каждому по потребностям!

– Товарищи из министерства вопросы задают, Феликс, – не обратил внимания на его лозунг я.

– Классовое происхождение требуют? – заинтересовался сов.

– Вроде того.

Сов прищурился.

– Напиши: «пролетарий пернатый», – посоветовал он. – И номер партбилета.

– Может ты все‑таки расскажешь мне про себя? – спросил я Феликса. – На тебя документы так‑то нужны. В противном случае объявят ревизионистом и исключат из партии. А ты же этого не хочешь?

Глава 14

Я встал. Обошёл стол. Снял с чайника крышку, налил себе остатки заварки, уже еле тёплой, с горчинкой на дне, и пошёл к клетке.

Феликс повернул голову на сто пятьдесят градусов. Второй глаз у него открылся. Оба зрачка – узкие, вертикальные, не совсем совиные и не совсем рептильные, что‑то посередине – уставились на меня.

Я сел на табуретку напротив клетки. Поставил чашку на пол.

– Феликс, – начал я.

– Нет, товарищ, я не буду! Ни одна бумажка не смеет определять, кем я являюсь. Меня определяет только мой труд, моё классовое самосознание и моя готовность идти до конца за правое дело!

– Феликс. Я не шучу.

Сова замолчал.

Я выдержал паузу. Секунд десять. Смотрел ему прямо в правый глаз – тот, что был ближе ко мне и в котором рептильная щель виднелась отчётливее.

– Без этой бумажки, – произнёс я ровно, – ты юридически биологический материал. Таксон неустановленный. Происхождение не задокументировано. Владелец не зарегистрирован. Если завтра в клинику зайдёт любая проверка с браслетом‑сканером и найдёт тебя, то заберут тебя не в зоопарк и не в заповедник. Тебя заберут в лабораторию. Без бумаг магическое существо неизвестного вида – это материал для исследований. Разрежут, посмотрят, заспиртуют долю мозга на предметное стекло, сверят с каталогами и, если повезёт, внесут в научный реестр как «экспериментальный таксон номер такой‑то». Всё. На этом твоя классовая борьба закончится.

Феликс медленно втянул голову в плечи. Перья на шее чуть встопорщились.

– Демагогия, – пробормотал он. Но уже не с огнём, а с той неуверенной ноткой, с которой произносят заезженные слова люди, поймавшие себя на том, что они эти слова никогда всерьёз не проверяли.

– Нет, – сказал я. – Это не демагогия. Это стандартная процедура в отношении неопознанных магических существ класса четыре и выше. У тебя класс Ядра – минимум шестой, максимум я не мерил, но подозреваю, что выше. Ты – редкий экземпляр, Феликс. А редкие экземпляры, не имеющие владельца, по закону переходят в собственность государства для изучения. Это не моё мнение и не моя воля. Это прописано в инструкции о вещественных находках третьего уровня, параграф шестнадцатый.

Феликс молчал. Медленно распушил и разгладил перья на груди. Один глаз его моргнул и клюв приоткрылся, чтобы выдать очередной лозунг, но замер на полпути.

Я ждал.

Сова посмотрел на пол клетки. На свою собственную жёрдочку. На плошку с кормом в углу. На серый горошек подстилки из резаной бумаги. Потом снова на меня.

И вот тут случилось то, чего я в Феликсе раньше не видел ни разу.

Он сдулся.

Вся та напористая, агрессивно‑революционная оболочка, в которую он обычно упаковывал каждую свою реплику, схлынула с него. Плечи его чуть обвисли. Голова опустилась. Клюв опустился. И в глазах его проступило то, что я в эту минуту боялся увидеть больше всего на свете: одиночество.

– Я не знаю, – произнёс он. Тихо. Совсем не тем скрипучим громким голосом, которым он обычно вещал с верхней жёрдочки. – Я ничего не помню.

– Чего не помнишь, Феликс?

– Ничего, – он помолчал. – До того момента, как я очнулся в тесной коробке. Там воняло химикатами. Резиной. Какими‑то реактивами. Меня вынули, поставили под свет, прощупали, снова положили в коробку. Она ехала. Долго. С рывками и холодом. Я сидел в темноте и думал, что уже умер.

У меня в груди что‑то тихо‑тихо сжалось.

– А дальше? – тихо спросил я.

– Дальше коробку открыли. Был двор. Наверное, утро, было очень светло, и меня слепил свет. Меня достали, куда‑то понесли. Я брыкался, пытался укусить за руку. Потом укусил. Меня ударили. Я снова оказался в коробке. Она стояла на земле. Её забрал кто‑то другой, снова был долгий путь, а в конце меня принесли сюда. К тебе. А ты меня не съел, не запер, не ударил и даже, – он хмыкнул, и в этой эмоции впервые за весь разговор мелькнуло что‑то живое, он даже не отчитал меня за классово чуждые высказывания.

Я молчал. Давал ему говорить дальше.

– У меня нет воспоминаний о небе, – тихо продолжил Феликс. – Я не помню, как я летал. Я не помню матери. Не помню ни одного сородича. У меня нет ни одного образа, который мог бы подсказать, как я оказался на свете. Когда я пробую что‑то представить, – в голове только серый туман и отдельные обрывки чужих мыслей, вколотые куда‑то под черепную коробку, как занозы. Про пролетариат, про классовую борьбу, про справедливость. Откуда они – не помню. Я просто их знаю и они настойчиво требуют, чтобы я с кем‑то боролся, кого‑то обличал, куда‑то призывал. А с кем бороться я не знаю. Я, может, с самим собой должен бороться? Потому что кроме себя у меня и нет никого в этом мире.

Сова опустил голову ещё ниже. Плечи ещё уже. И я увидел, что одна из светло‑серебристых маховых перьев у него на правом крыле чуть дрогнула. Так, дрожат перья у птиц, когда им очень холодно или очень страшно.

Химера. Слово это встало у меня в голове с той сухой ясностью, с которой встают медицинские диагнозы, когда клиническая картина сходится. Искусственно выведенное существо, собранное в лаборатории из донорских тканей нескольких видов, с подшитой памятью, с вколотой идеологической программой.

Ядро сборное, поэтому сканер и не опознаёт. Воспоминаний нет, потому что их и не было, существо никогда не летало, не было в стае, не имело матери в биологическом смысле слова. Его создали.

А потом как создали, так и выбросили. Очевидно, эксперимент кому‑то не понравился: либо Феликс вышел неудачный, либо проект закрыли, либо лабораторию накрыла какая‑то проверка.

Существо с неустойчивой идентичностью и ходячей политической программой – нежелательный артефакт. Его положили в коробку, передали перекупщику, а тот, вероятно, через Птичий рынок или его аналог, вывез подальше.

Бедолага Феликс.

Я смотрел на него. На этого маленького, пёстро‑белого, с тонкими перьями на груди, с острым клювом и рептильными зрачками, одинокого, разгневанного на весь мир бойца чужого невразумительного марксизма.

И у меня в груди, где минуту назад сжалось, сейчас отозвалось тёплое, ровное, отцовское.

– Феликс, – произнёс я. – Слушай меня внимательно.

Сова поднял голову. Медленно. Один глаз посмотрел на меня прямо – открыто, без обычного своего рептильно‑хитрого прищура.

– Ты не биологический материал. Ты – живое существо. Я не знаю, из чего тебя собрали, и не знаю, кто и зачем, но я знаю одно: ты думаешь, ты чувствуешь, ты со мной разговариваешь, ты способен на горечь. Значит, ты – личность. А личность имеет право на защиту.

Клюв Феликса чуть дрогнул. Он смотрел.

– Паспорт тебе мы сегодня не сделаем. С сегодняшним уровнем моих возможностей – не получится. Ни один бланк не пройдёт сверку по базе, любой сканер тебя раскроет, и этот бланк тебя не спасёт, а, наоборот, обречёт. Поэтому пока никакого паспорта. Просто живёшь у меня в клинике. На правах… на правах своего. Штатного сотрудника с функцией духовного наставника команды.

– Штатного сотрудника? – один глаз прищурился, и в голосе впервые за весь разговор снова мелькнула ироническая скрипучая нотка. Но уже не враждебная, а скорее умилённо‑уставшая.

– Штатного. Ставку положу – миска корма в день и тёплая жёрдочка у окна. Профсоюзный взнос беру натурой: агитационными речами по четвергам перед Ксюшей, она к таким вещам восприимчива.

Феликс хмыкнул, почти по‑человечески.

– А если – проверка? – спросил он уже серьёзнее. – Если те, о которых ты говорил, всё‑таки зайдут?

– Если зайдёт – тебя на проверке не будет. Спрячу в дальний бокс, под чёрный чехол, на шумоподавитель. Скажем, что ты на карантине после эпидемии. Это я уже обдумал. Завтра прикуплю дополнительный плотный чехол.

Я, конечно, преувеличивал. Проще было его домой забрать. Но к такому стрессу он может быть сейчас не готов. Ему важно сейчас не менять обстановку и называть хоть какое‑то место «домом». Пет‑пункт под это определение подходил.

Феликс молчал. Обдумывал. Я видел, как у него под оперением работают мысли, и мысли эти впервые за всё время нашего знакомства не сводились к разоблачениям и лозунгам.

– Ты же понимаешь, – тихо спросил он, – что я – подделка? Что я не настоящий, не природный, не… не то, кем себя считаю?

– Понимаю, – я наклонился к клетке ближе. – Феликс. Послушай меня. Никто из нас в этом мире не до конца настоящий. Каждый собран из кусочков чужой памяти, чужих мнений, чужих идеологий. Только у тебя кусочки сложили в лаборатории, а у меня сложила жизнь. Разница есть, но она не такая большая, какой кажется. Твоя настоящесть, она в том, что ты умеешь чувствовать. Тот, кто тебя собирал, этого, возможно, не учёл. А зря.

Сова сидел. Молчала. Долго. И потом, после большой паузы, вдруг, не поднимая головы, тихо произнес:

– Спасибо, доктор.

И я не узнал собственной реакции. Потому что в эту секунду у меня защекотало где‑то в носу. По‑настоящему. Молодой ветеринар двадцати одного года от роду, человек с хорошо отработанной дисциплиной эмоций, чуть‑чуть отвернулся от клетки, чтобы сова случайно не увидел, что у её доктора глаза на секунду стали как‑то особенно блестящими.

– Ладно, – сказал я ровнее. – Все спим. Завтра – продолжаем.

Встал. Пошёл к столу. Сложил пустой бланк с пометкой «на Феликса» обратно в папку, а папку – в нижний ящик сейфа. Закрыл на ключ.

У клетки, когда я проходил мимо, Феликс тихо сказал вслед:

– Доктор.

– Да?

– Эта вот… идея про агитационные речи по четвергам. Мне импонирует. Я готов.

– Я знал, Ильич.

– И ещё, – он помолчал. – То, что я сказал спасибо, – пусть останется между нами. У меня репутация.

– Принято. Информация засекречена.

Феликс удовлетворённо щёлкнул клювом и отвернулся к стене. Я выключил в приёмной свет. Зверей в стационаре накрыл ночным режимом – понижением температуры и приглушённой лампой, – надел куртку на себя и запер дверь Пет‑пункта с улицы.

На тротуаре моросил апрельский дождь. Тихий, редкий, скорее взвешенная в воздухе сырость, чем нормальные капли. Я поднял воротник и пошёл домой.

Домой я пришёл к половине одиннадцатого.

На лестничной клетке пахло жареной картошкой и луком, и этот запах с первого же лестничного пролёта сообщил мне, что Кирилл сегодня на кухне и что, вероятнее всего, сегодня он готовит тот самый свой фирменный жареный картофель со шкварками, к которому у меня в молодом теле была слабость, а в старом – противопоказание.

Очень удобно. Старый повар во мне вздохнул бы и отказался, молодой желудок пустил слюну ещё на лестнице.

Я вошёл в квартиру. Снял ботинки. Повесил куртку. Из кухни донёсся звонкий Олесин смех, низкий, хрипловатый Кирилловский хмык и металлическое шкворчание сковородки.

– Миха! – заорал Кирилл с кухни. – Ты где шатаешься⁈ Мы тут без тебя уже половину сковородки съели!

– Работа, Кирюх. Некоторые работают, – отозвался я.

– Некоторые! Ну заходи, садись. Лиса, дай ему тарелку.

Я прошёл на кухню.

Наша кухня – маленькая, убитая девятиметровая, с линолеумом, который местами вздулся пузырями, со старенькой плитой «Гефест», с жёлтыми потёками на потолке над вытяжкой, оставшимися ещё от прежних жильцов, и с оконным стеклом, всегда запотевшим от того, что рамы не герметичны.

Холодильник «Бирюса», накрытый сверху старой газетой для придавливания крышки. Стол круглый, деревянный, с деревянными стульями по краям. На столе – сковорода с картошкой, миска с маринованными огурцами, нарезанный батон и бутылка томатного сока.

И двое за столом.

Олеся сидела верхом на стуле откинувшись на спинку, руки скрещены на груди, любимая её посадка, умещающаяся как бы в две минуты отдыха между сменами. Коса у неё на плече, в руках вилка, на лице тот самый весёлый оживлённый прищур, с которым она обычно пересказывала события кафе.

Кирилл напротив. Сидел нормально, прямо, по‑мужски разведя локти, с куском батона в одной руке и вилкой в другой. Широкое лицо, светлые волосы. Вилка стучала по краю тарелки он отправлял в рот картошку большими порциями, с аппетитом человека, проработавшего весь день.

– Садись, – махнул он в свободную табуретку. – Лесь, дай ему тарелку, не тяни.

– Не командуй, – огрызнулась Олеся, не глядя на него. – Руки‑крюки у тебя, что ли, отвалились? Вон сковорода, вон тарелки, положи сам.

Я сел. Взял тарелку сам, положил себе картошки ровно столько, сколько требовал желудок. Олеся за это время успела ещё раз огрызнуться в сторону Кирилла, Кирилл ещё раз ухмыльнуться в сторону Олеси, и оба при этом вошли в тот свой режим взаимного подначивания, в котором они, похоже, могли находиться круглосуточно.

Странная, конечно, пара.

Я давно над этим думал. Кирилл – парень живой, рукастый, работящий. Олеся – ледяная, острая на язык, ироничная. На вид они вроде бы подходят друг другу: и возраст почти один, и оба из провинции и переехали в Питер вместе, и живут в одной комнате.

Но любовной нежности между ними я её сколько ни высматривал, так и не нашёл за всё время совместного проживания. Люди, у которых роман, так не разговаривают. Они либо ласкаются, либо дуются, а эти двое цапаются вечно, как в одном дворе два соседских кота. Может, у них такая стадия отношений, когда притёрлись до того, что романтика умерла, и остались только бытовые перепалки. Бывает.

А может, дело во мне. Я старый человек в молодом теле, и понимать современные отношения я в принципе разучился. Может, у нынешних двадцатилетних всё так и выглядит – без цветов и романтических вздохов, с одними подколами и совместным просмотром сериалов на ноуте.

– Чего молчишь? – Олеся лукаво ткнула в меня вилкой. – Рассказывай, как день прошёл.

Вот как. Прямо при Кирилле?

– Обычный день. Приём, осмотры, чай.

– И всё? – нахмурилась она.

– И всё.

Кирилл хмыкнул.

– Скучный ты, Миха. Приходишь с работы, садишься и не рассказываешь ничего. Мог бы приврать для разговору, – заявил он.

– Фантазии, Кирюха, у меня на сегодня уже не хватает. Рабочий день её всю съел.

Олеся рассмеялась. Потом внезапно приняла серьёзно‑взволнованный вид, подалась вперёд, зажмурилась от предстоящего удовольствия рассказа и произнесла:

– А у нас вчера в кафе такой дурдом был! Такой дурдом, что я до сих пор не могу поверить.

Кирилл поднял голову. Навалился локтями на стол.

– Давай, рассказывай, – сказал он.

Я подцепил на вилку картошку. Прожевал. И, сохраняя на лице ровное выражение умеренно заинтересованного коллеги по жилплощади, поднял бровь:

– Что случилось?

– Приперся, – начала Олеся, – какой‑то полоумный. Молодой, в худи, с фингалом под глазом. Вроде обычный парень на вид, сидел сперва скромно, чаёк попивал. А потом как начал!

– Как начал? – переспросил Кирилл, уже начиная хихикать заранее.

– Ну всё! – Олеся размахнулась руками. – Сначала уронил мелочь прямо под стул тётки, которая у нас там в углу кофе цедила. Я потом эту мелочь час собирала. Потом вдруг встал и давай лезть к тётке!

– А что за тетка?

– Да какой‑то инспектор! Вся деловая. Я не знаю, какой там на самом деле инспектор, просто тётка сидела в костюме, с блокнотом, умная такая, наблюдает за кем‑то. А наш фруктик к ней с кружкой. И лезет, и лезет! А она уже визжит, глаза выпучила! Не, Мих, я таких представлений у нас в кафе давно не видела. Марина даже вышла с кухни посмотреть.

Я прожевал картошку. Запил томатным соком. Сохранял ровное выражение.

А внутри у меня предвкушало, как на следующем чаепитии я Сане припомню про этот случай и как он будет краснеть, бледнеть и махать руками. Неужели, Олеся всё‑таки поняла, что он из моего пет‑пункта? Или нет? К чему‑то ведь она этот разговор завела.

От авторов:

Друзья, небольшое объявление!

Мы решили немного изменить формат выкладки, чтобы история двигалась бодрее. Старая акция «1000 лайков = доп. глава» уходит в прошлое. Почему? Потому что теперь мы будем регулярно радовать вас «Двойными продами» просто так, по ходу сюжета!

Но нам всё так же важен ваш актив! Ваши лайки и комментарии – это главное топливо для нашего соавторского тандема. Давайте договоримся так: мы больше не ставим жестких рамок в 1000 сердечек, но чем активнее вы ставите лайки и делитесь эмоциями в комментариях, тем чаще мы будем устраивать дни «Двойной проды».

Видим вашу поддержку – пишем быстрее и выкладываем больше. Погнали!

Первая дополнительная прода уже на следующей странице ➡️