Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 53 страниц)

Ксюша последовала за ним. Плечи у неё мелко‑мелко вздрагивали.

В эту секунду я уже сам был готов их отпустить и начать спокойно разбирать папку, отсортировывать, думать. Злость уходила, уступая место трезвому расчёту. Но что‑то во мне ещё не успокоилось до конца, – какая‑то остаточная ярость, та лишняя энергия, которой было некуда деться.

И я сделал то, чего делать не стоило.

Схватил папку со стола. Развернулся. Бросил – не в Саню (не настолько я вышел из себя), – а в сторону двери, на пол, резким движением, с таким расчётом, чтобы папка плюхнулась у ног Сани и Саня сам забрал её обратно.

Папка пролетела по дуге.

И в воздухе, в середине траектории, случилось то, на что я никак не рассчитывал.

Лента на папке, уже подорванная, лопнула окончательно. Пластиковая крышка распахнулась в воздухе, как створка раковины. Из папки посыпались бланки и повисли в воздухе на полсекунды, прежде чем осыпаться на пол.

А следом из глубины папки, из её внутреннего кармашка, который я, развернув папку в первый раз, даже не стал открывать, вылетел белый конверт.

Пухлый. Плотный. Заклеенный, но под клапаном угадывалось что‑то твёрдое и ровное, с той характерной прямоугольной плотностью, которая у предметов определённой природы ни с чем другим не спутаешь.

Конверт ударился о крышку стола. Подскочил. Клапан отошёл.

И из‑под клапана, лениво, как карты из руки уставшего фокусника, выкатилась пачка.

Банкноты.

Толстая, плотно перехваченная коричневой аптечной резинкой пачка пятитысячных купюр. Верхняя лежала лицом вверх – синеватая, с портретом, с водяными знаками и защитными нитями. По толщине пачки я на глаз определил: сто, может сто двадцать банкнот. От пятисот до шестисот тысяч рублей. Может, больше.

В воздухе, ещё секунду, висели кружащиеся бланки. Потом они плавно сели на пол.

Тишина.

Я стоял. Смотрел.

Саня замер у двери, обернувшись на звук. Ксюша стояла прижавшись к косяку. Они не успели выйти из клиники.

У обоих были округлённые до размеров пятирублёвой монеты глаза.

Я медленно, очень медленно, наклонился к столу. Поднял с его крышки пачку купюр. Взвесил на ладони. Она была тяжёлая.

Пальцы дрогнули. Я перевернул пачку. Посмотрел на вторую сторону. Потом на срез. Купюры по бокам обтрёпаны, хорошо поработавшие бумажки. Настоящие.

Положил пачку обратно на стол.

Нагнулся. Поднял один из рассыпавшихся бланков. Пошёл с ним к лампе. Поднёс к свету.

Голограмма на бланке переливалась всеми оттенками радуги. Водяной знак – герб в верхнем углу – просвечивал чётко. Штрихкод в правом нижнем углу был нанесён типографским способом, с той характерной структурой линий, какую на домашнем принтере не воспроизвести никогда. Номер серии выбит микротиснением, с ощутимой шероховатостью под ногтем.

Настоящий бланк. Стопроцентно настоящий.

Я перевёл взгляд с бланка на пачку купюр.

С пачки купюр снова на бланк.

И в голове у меня, со щелчком, так же громко, как щелкает затвор хорошего хирургического инструмента, – встала на место картина. Целиком. Со всеми деталями.

– Похоже, Саня… ты всё‑таки сорвал джекпот, – произнёс я.

Глава 12

Саня у двери моргал. Ксюша, вцепившись в косяк, тоже моргала. Они стояли, оба, как два школьника, которых учитель уже занёс над ними указку, а вот опустит или нет – непонятно, и вот от этой непонятности у них на лицах проступало одинаковое выражение: нарастающий, запоздалый, опасливый проблеск надежды.

Я их не замечал.

Держал в одной руке кремовый бланк с голограммой, во второй – пачку пятитысячных в коричневой резинке, и мозг мой уже не разговаривал со мной обычными словами. Он считал.

Цепочка номеров на бланке. Я перевернул лист и проверил правый нижний угол: серия пробита микроточками.

В рознице такие серии не ходят. Их печатают партиями под конкретные ведомственные заказы – региональные квоты на ветеринарные паспорта, распределяемые централизованно, через Главное Управление ГосВетНадзора.

Обычная бюрократическая логистика: в Москве печатают партию, пломбируют ящиками по тысяче, отправляют по областям и регионам. Ящики расходятся по клиникам государственной сети и по частным ветеринарам с лицензиями высокого класса.

Каждая клиника с профессиональной лицензией получает свою пачку с номерами, расписывается в ведомости, а потом, заполняя бланк, вносит его номер в реестр, и реестр отмечает: номер израсходован, зверь такой‑то зарегистрирован в такой‑то клинике.

Это система. Простая. Работающая.

Но у системы есть одна щель. Даже две. И одну из этих щелей я сейчас держал в руках.

Я перевернул второй бланк. Третий. Пятый. Десятый.

Серии шли подряд, с небольшим разрывом в номерах. Два‑три номера пропуск, потом снова серия. Характерный рисунок для выборки «из‑под носа» – когда берут не целую пачку, а пощипывают из середины. Так делают, когда пачку нужно вернуть в шкаф с виду нетронутой.

Я выдохнул. Пазл сложился.

Две недели назад Комарова накрыла контрабандиста – это вчера мне передавал Саня. А это значит, при обыске у контрабандиста нашли целый набор: клетки со зверьём, накладные, фиктивные печати и, в качестве отдельного улова, партию чистых государственных бланков ветеринарных паспортов. Для контрабандиста – рабочий инструмент: он под эти бланки оформлял своим клиентам задним числом паспорта на ввозимых зверей.

По закону при обнаружении таких бланков следователь должен сделать одно – внести каждый номер в опись изъятого имущества. Под протокол, при понятых, с печатью, с двумя подписями. И только после этого сдать в архив Управления под акт приёма‑передачи.

Комарова этого не сделала.

Точнее, сделала наполовину. Контрабандиста оформила, клетки со зверьём оформила, фиктивные паспорта оформила. А партию чистых бланков положила себе в сейф.

Потому что чистые бланки, не прошедшие по описи, – чистое золото. Их никто официально не изымал. В деле они не фигурируют. В реестре Гознака они по‑прежнему числятся как «выпущенные, ещё не активированные», то есть лежащие где‑то у оператора распределительной сети и ждущие клиентов. Реестр их не ищет, потому что в реестре они и не должны быть активны.

Комарова нашла покупателя – Сидорова. Договорились о цене. По нынешним ценам за такой набор брали тысяч по десять‑пятнадцать за бланк, плюс премия за целую партию, плюс премия за свежесть, – и в итоге как раз набегало около шестисот тысяч. В пачке у меня на столе лежало на взгляд пятьсот пятьдесят – шестьсот. Не ошибся.

Сегодня утром состоялась бы простая товарно‑денежная операция. Папка – в одну сторону, пачка – в другую. Комарова с наличкой уехала бы на электричке в Зеленогорск. Сидоров с бланками уехал бы к себе. Каждый остался бы при своём.

Почему и деньги и бланки оказались у Комаровой? Вопрос, но скорее всего, она просто их взяла сразу и убрал в папку, чтобы незаметно пересчитать, где‑нибудь в туалете. Такие госслужащие как Комарова боятся что их спалят.

Но между ними встали Саня с Ксюшей. И вся эта элегантная сделка рассыпалась в дождевую пыль.

Я положил бланк обратно в папку. Вернул пачку купюр на стол. Собрал остальные бланки обратно в папку и вернулся на своё место.

Поднял взгляд. Саня и Ксюша стояли на том же месте. С теми же лицами. С тем же нарастающим опасливым мерцанием в глазах.

И я понял, что пора им всё объяснить.

– Сядьте, – произнёс я ровно. – Оба. Сюда.

Они подошли. Саня – боком, по стеночке, с видом пса, которого только что отчитали хозяин, и он пока не уверен, что урок окончен. Ксюша – прямее, но с опущенной головой, и очки у неё по‑прежнему съехали на кончик носа.

Сели на два стула напротив.

Я взял из папки один бланк. Положил его рядом с пачкой купюр на столе. Развернул обе вещи так, чтобы им было хорошо видно.

Секунду помолчал, откинувшись на спинку стула.

Саня сидел, втянув голову в плечи. Ждал продолжения разноса. На моём лице, видимо, прочитал что‑то новое, потому что брови у него медленно поползли вверх, а ожидаемая разгромная кара всё не наступала.

Я позволил себе холодно ухмыльнуться уголком рта.

– В смысле, Мих? – осторожно уточнил Саня. Голос у него сел до полушёпота. – Это… это в хорошем смысле?

– В очень хорошем, Шестаков. Вы с Ксюшей, возможно, сами того не понимая, сорвали действительно редкий куш. Но сначала, скажите: вы хоть представляете, что именно вы у Комаровой увели?

Саня покачал головой. Ксюша, тоже не поднимая глаз, тихо ответила:

– Бланки. Вещдоки.

– Именно. Только это не «просто вещдоки».

Я постучал пальцем по пачке купюр.

– Давайте разложим всю картину, чтобы вам стало понятно, в какое болото вы сегодня утром влезли и как красиво из него вышли. Начнём с Сидорова. Тот мужик, которому Комарова несла папку в кофейне, – не её коллега из Управления. Не сотрудник ГосВетНадзора. Не курьер, не стажёр, никто из официальной структуры. Ты, Шестаков, опять услышал звон, да не понял откуда он.

Саня часто моргал, глядя на меня.

– Это покупатель, – продолжил я. – Теневой «решала», работающий с Синдикатами. Такие люди сидят на стыке законной и незаконной ветеринарии – оформляют нелегальных зверей на подставные клиники, прикрывают боевиков от проверок, решают вопросы с чипированием. За каждую такую услугу – гонорар. Ремесло старое, доходное и опасное.

Ксюша хлопнула глазами.

– Она… она продавала ему бланки? – догадалась она.

– Именно, Ксюш. Продавала.

Я поднял один кремовый лист и повернул его к свету настольной лампы. Голограмма переливнулась радужкой.

– Смотрите, как работает схема. Недели две назад Комарова накрывает того контрабандиста – про это нам Саня вчера и рассказывал. При обыске у контрабандиста находят, кроме прочего зверья и рабочего инвентаря, партию чистых государственных бланков. Он их явно где‑то похищал – может, у знакомой клиники, может, через своих на почте, – и использовал, чтобы своим клиентам задним числом оформлять паспорта на ввезённых зверей.

– То есть сами бумажки – краденые? – уточнил Саня.

– Были краденые. На момент изъятия их Комаровой. По закону она должна была сделать что? Первое – внести их в опись. Каждый бланк по номеру в отдельную графу. Второе – сдать в архив Управления, под акт приёма‑передачи, с двумя подписями и печатью. Третье – записать в реестр вещественных доказательств, чтобы они числились за конкретным уголовным делом до решения суда.

Я положил бланк обратно на стол.

– Комарова этого не сделала, – обозначил я.

Саня медленно подался вперёд.

– То есть… как? – не понимал друг.

– В опись она их не внесла. На бумаге ГосВетНадзора такой партии бланков у неё при обыске как бы не изымали. По документам того дела Комарова привезла в Управление одного контрабандиста, клетку с мелкой дрянью, накладные, возможно, пару фиктивных паспортов для следствия – и всё. Про сорок восемь чистых бланков в папке – ни единой строчки.

– А бланки тогда где? – Ксюша тихонько ахнула.

– А бланки, Ксюша, Комарова тихо положила в свой личный сейф. И начала искать, кому продать. Нашла Сидорова. Договорились о цене. Сегодня утром встретились, чтобы обменять папку на вот этот пухлый конверт, – я пододвинул пачку купюр ещё ближе. – Сидоров забрал бы партию, отвёз к себе, распилил бы по своим клиентам. А Комарова уехала бы на электричке в Зеленогорск с полными карманами налички и душой, поющей от прибавки к зарплате.

– Ё‑моё… – выдохнул Саня.

Он откинулся на спинку стула. Смотрел на пачку купюр теми же глазами, какими я смотрел на Жемчужного фенека у Панкратыча на клетчатом платке, – глазами человека, которому до последней секунды казалось, что он вляпался по уши, а оказалось, что вляпался в сокровищницу.

– Теперь – самое вкусное, – я понизил голос. – Раз Комарова не вписала эти бланки в опись – значит, юридически они на момент сегодняшнего утра нигде не числятся. ГосВетНадзор считает, что партия таких номеров ушла синдикату или к оператору региональной сети. В электронной базе она проходит с пометкой: «выпущены, ещё не активированы». То есть – девственно чисты. Реестр их не ищет. Контрольный отдел не проверяет. А Синдикат обычно такие бумаги не контролирует от слова совсем. Никакого красного флага, если номер всплывёт.

Я помню как однажды у нас две коробки таких бланков на складе всплыли. Просто пылились. Тысяча штук! Да я бы сейчас за тысячу штук, все б отдал. А там их никто даже не пересчитывал. Бюрократия мать её. Всем плевать.

Кстати, бланки нельзя получить с базовой лицензией, которая у моего Пет‑пункта. Именно из‑за этого и весь сыр‑бор. Но в ближайшее время я её никак не поменяю, там условий огромное количество, и я по ним пока не прохожу.

– А… а когда они всплывут? – тихо уточнила Ксюша.

– Не всплывут. Базе начхать в каком пет‑пункте была регистрация. Главное что она была. И система радостно возьмёт номер, свяжет его с нашей клиникой, привяжет к конкретному зверю и зафиксирует: «бланк активирован в Пет‑пункте „Покровский“, дата такая‑то». И всё. С этой секунды номер в системе – официальный, чистый, зарегистрированный. Зверь – легальный. Клиника – без нареканий.

Саня смотрел на меня. Долго. Молча. Из горла у него, наконец, вырвался тихий, протяжный, благоговейный свист.

– Мих… а Комарова же теперь не побежит в полицию писать заявление? – спросил он.

– И в этом, Шестаков, главная красота ситуации. Комарова писать не пойдёт. Потому что заявление – это уголовное дело, а оно первым делом обнаружит дыру в её описи изъятого: «Почему, инспектор, при обыске контрабандиста вы забрали сорок восемь бланков, а в деле их нет?» И дальше она не вылезает из допросной ещё полгода, пока ей не припаяют двести девяносто первую – дача взятки, злоупотребление должностными полномочиями, хищение государственного имущества, – и не отправят года на четыре или пять проверять, правильно ли в колонии заполняют ветеринарные паспорта. Сидоров, в свою очередь, тоже никуда не пойдёт – он покупатель, он себе статью не рисует.

Я подался вперед и продолжил.

– А это значит, друзья мои, что Сидоров сейчас где‑то сидит без бланков и без своих шестисот тысяч. Комарова сидит без бланков и без гонорара. Оба в бешенстве, оба бессильны, оба друг на друга косятся и думают: «Это он меня кинул». Сидоров будет считать, что Комарова забрала деньги и не принесла товар. Комарова – что Сидоров подставил её, пока она подходила к кофейне. Уже к вечеру начнут вырывать друг другу волосы, а к концу недели разругаются насмерть. А нам – тишина.

Саня просиял.

– Мих… – выдохнул он. – МИХ!!!

– И теперь последнее, – я поднял палец. – Сидоров приходил за этими бланками не случайно. Ему они нужны были, чтобы легализовать боевых тварей Синдиката. Всяких кислотных мимиков на заказ, теневых гончих, гибридных псов и прочих прелестей из арены. То есть вы, ребята, даже не представляете, сколько несчастных зверей сегодня утром случайно избавили от шелухи Синдикатовской вивисекции. Эти бланки должны были стать их смертным приговором. А станут паспортами наших зверей. Вот такой поворот.

Ксюша тихо всхлипнула. Но всхлип этот был уже другой – не от стыда, а от облегчения, смешанного с чем‑то вроде восторга.

Саня смотрел на меня, и у него на лице расплывалась такая улыбка, какой я не видел у него, наверное, ни разу в жизни.

– Мих, – тихо сказал он. – А ты откуда… всё это знаешь?

– В смысле?

– Ну… про схему, про Сидорова, про то, как Комарова не вписала в опись, про то, что Сидорову нужны были бланки для боевых тварей Синдиката. Я этого не изучал ни на одних своих курсах логистики.

– Ты таких курсов и не проходил, Шестаков.

– Ну, в порядке общей эрудиции. В книжках читал? – не унимался он.

Я посмотрел на него ровно. Не моргая.

– В книжках, Шестаков. Старая серия, издательство «Наука». По теневой бюрократии. Полезное чтение.

Саня хмыкнул, но уже с тем прищуром, с которым в детстве наши общие учителя смотрели на меня, когда я на уроке биологии знал слишком многое для своего возраста.

Вопросов он больше задавать не стал. Умный парень. Когда надо – умеет быть умным.

Я молчал, давал им время переварить. Знал, что он ни в какие книжки в жизни не полезет.

Саня первым поднял голову.

– Мих, – сказал он тихо. – Получается… получается, эти бумажки – они безопасные? Вообще?

– Безопасные. Полностью. Никто их не ищет, потому что для системы их не существует.

– И мы их реально можем использовать?

– Можем. И будем, – подтвердил я.

В глазах у Сани, наконец, зажглось. По‑настоящему. Как зажигается фара после поворота ключа зажигания – сначала тускло, мигая, а потом ровным, радостным светом.

– МИХ!!! – выдохнул он. – ТЫ ЧЕГО СИДИШЬ‑ТО⁈ – Саня вскочил со стула. Ножки скрипнули по линолеуму. – МИХ! ТЫ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО МЫ ТОЛЬКО ЧТО СДЕЛАЛИ⁈

– Сядь, Шестаков, – я поднял ладонь. – Сядь, пока я тебе голову не открутил обратно.

Саня остановился на полушаге. Но садиться не стал. Стоял посреди приёмной, широко расставив ноги.

Ксюша на стуле всё ещё смотрела на бланк. Но уже не остекленело. По её лицу разливался постепенный, нарастающий румянец. Она положила ладонь поверх кремового листа. Погладила голограмму, как гладят что‑то драгоценное. Вроде котёнка или только что испечённого каравая.

– Ксюх, – выдохнул Саня. – Ты представляешь? Нет, ты представляешь⁈

– Сорок восемь штук, – прошептала она.

– СОРОК ВОСЕМЬ! – Саня шлёпнул ладонью по своему бедру. – Пятеро наших – это раз. Остаётся сорок три запасных! На все случаи жизни! Принесут нам завтра, я не знаю, какую‑нибудь редкую тварь без документов – шлёпнули бланк, номер в реестр, зверь чистый! Или через месяц мы возьмём ещё кого‑то, из таких же, сирых и бездомных, – бланк в руки, готов!

Он заходил по приёмной. Руки у него плясали, поднимались, опускались. Розовый фартук, надетый на него два дня назад на исправительных работах, валялся на вешалке, – и сейчас Саня, пробегая мимо вешалки, на ходу шлёпнул по фартуку ладонью, как хоккеист после гола шлёпает по борту.

– МИХ! Да это же клад! Это же просто… да это же как… как если ты нашёл закрытый счёт на имя умершего родственника в швейцарском банке! А у нас их сорок восемь! Сорок! Восемь! – продолжал он.

Ксюша вдруг подскочила со стула. С такой резвостью, что стул сзади покачнулся, но не упал. Она встала в полный рост, и на лице у неё было выражение, которого я у неё раньше вообще не видел: чистое, незамутнённое, как у пятилетнего ребёнка перед ёлкой.

– Михаил Алексеевич, – выдохнула она, – мы же можем их теперь всех зарегистрировать! Пуховика, Искорку, Шипучку, Феликса, Пухлежуя – всех! По бумагам! С номерами! Они же станут у нас законными петами! Как у нормальных людей!

– Как у нормальных людей! – подхватил Саня, тыча пальцем в потолок, будто ставил точку в какой‑то великой речи. – ТЫ СЛЫШИШЬ, МИХ⁈

– Слышу, – ровно ответил я.

Саня остановился. Развернулся ко мне.

– Тогда чего ты сидишь, как будто похороны⁈ Миха, мы же… мы же только что спасли клинику! Мы! Вдвоём! Я и Ксюха! ПРЕДСТАВЬ⁈ – воскликнул он.

Ксюша светилась. Саня светился. Они оба стояли передо мной, и в их глазах – мокрых, уставших, покрасневших от сегодняшнего утра, – горел тот ровный праздничный свет, от которого в любой нормальной комнате сразу становится теплее.

Пухлежуй, пришедший в приёмную из стационара, уловил момент и лёг между ними. Уложил мордочку на Санин ботинок. Обрубком хвоста постучал по полу.

Я смотрел на эту картину.

В груди у меня было тихо и тепло. Совсем не то, что я хотел бы чувствовать в эту минуту, – потому что в эту минуту мне полагалось быть суровым, не отходить от линии, не позволять двум оболтусам решить, что «всё хорошо, что хорошо кончается».

Я встал. Оттолкнул стул.

Обошёл стол.

Встал напротив них – ровно так, чтобы мой рост и моя поза ещё усиливали то, что я собирался им сейчас сказать.

И перевёл глаза в режим «гранит».

– Рано радуетесь, – произнёс я тихо. Голос у меня был такой, с которого у студентов на операции сводит судорогой пальцы. – Остался ещё один нюанс.

Глава 13

Саня замер. Улыбка у него застыла на полпути к щеке, не дойдя.

Ксюша опустила руку.

– Миш… – робко начал Саня.

– Молчи. Я говорю, – я окинул их обоих взглядом. Долгим, суровым, без единой милосердной ноты.

– Сделаю вам короткое напоминание. Вчера вечером, здесь же, в этой самой приёмной, я вам двоим – тебе, Шестаков, и тебе, Ксюша, – прямо в лицо, под запись моей памяти, сказал: мы не идём за бланками. Это статья. Это уголовка. Это тюрьма. Это подстава для клиники. Я не буду, вы не будете. Разговор окончен. Я сказал это ясно? Без двойных смыслов? Однозначно?

– Ясно, – промямлил Саня.

– А ты что сделала, Ксюша?

– Я… я… – замялась Ксюша.

– Ты пошла с ним. Через мой прямой запрет, с пониманием, что это подсудно, с пониманием, что провалиться вы могли легко – и провалились бы, если бы Комарова заметила вас на десять секунд раньше, или если бы на столе оказалась не папка, а дипломат у ног Сидорова, или если бы в эту кофейню зашёл участковый. Вы играли в рулетку, и пуля в револьвере была там, где положено. Только на этот раз не щёлкнуло.

Саня опустил глаза в пол.

Ксюша шмыгнула носом. Тихо, стыдливо.

– Вы нарушили мой прямой приказ, – продолжил я. – И вы подставили не только себя, но и меня, клинику, всё, ради чего я тут вкалываю. Если бы вы попались – вас бы взяли за кражу вещдоков, меня бы взяли за организацию преступной группы, потому что я ваш руководитель, и по правилам системы ответственность за вас несу я. Не ваши мамы. Я. У нас на клинике висит аренда, у нас на стационаре лежат звери, у нас репутация, которую мы строим по кирпичику. И вы могли всё это в один миг обнулить.

Я сделал паузу. Подождал, пока сказанное осядет.

– Так что радоваться пока нечему, – закончил я.

Саня стоял. Смотрел в пол. Плечи у него обвисли ровно настолько, насколько обвисают у человека, который получает заслуженный нагоняй и с ним внутренне согласен. Ксюша поднесла ладонь к очкам, поправила их. Губы у неё дрогнули, но она сжала их.

Я выдохнул.

– Ладно. – Голос у меня чуть смягчился. Совсем чуть – чтобы они не успели расслабиться. – Что сделано – то сделано. Раскатывать истерику по полу я не буду, и до смерти вас пугать – тоже. Но один момент мы с вами урегулируем прямо сейчас.

Они подняли головы.

– Никаких выходных, – начал я.

Саня заморгал.

– Что – никаких? – не понял он.

– Никаких. Два дня выходных отменены, с этой самой секунды. Завтра в семь ноль‑ноль обоих вижу здесь. Как штыки.

– Мих, но ты же сам…

– Я же сам и отменяю. Потому что я вас двоих, похоже, без присмотра ни на секунду оставлять нельзя. Стоит отвернуться, и вы тут же что‑нибудь отчебучите. То яйцо теневой гончей внутри пухлежуя, то разбой на площади трёх вокзалов. И оба раза я потом героически вытягиваю вас из болота.

Саня не нашёлся, что ответить. Пожал плечами.

Ксюша послушно кивнула. Очки у неё снова сползли.

– Завтра с утра, – продолжил я, – вы приходите и, пока я сижу за документами, делаете генеральную уборку всего Пет‑пункта. Я имею в виду настоящую генеральную, по моим меркам – уровня «перед сдачей объекта приёмной комиссии». Полы, плинтусы, шкафы внутри и снаружи. Стеклопакеты мыть с обеих сторон, окна – с уксусной водой. Разбор стационара – с дезинфекцией боксов, Шестаков, ты в курсе, куда Пуховик ходит в туалет, вот это оно. Инструменты – почистить, перебрать, разложить по новой схеме, которую я вам выдам. И так два дня. Без перерывов.

– А кофе? – тихо уточнил Саня.

– Кофе в обед. Один перерыв. Двадцать минут. Пирожками кормить не буду, ешьте свои.

Саня кивнул. С тем особым видом, с каким приговорённые кивают на решение суда, если приговор оказался мягче ожидаемого.

Ксюша снова шмыгнула.

– Михаил Алексеевич, – тихо произнесла она, – мы… мы правда понимаем, что поступили неправильно. Просто… мы очень хотели помочь. И зверушки… и…

Я посмотрел на неё.

Ломать её дальше не было смысла. Она и так знала, что натворила. В её шмыганье носом читалась половина урока на всю оставшуюся жизнь.

Саня – другое дело. Тот забудет к вечеру, если не напомнить. Но Ксюша урок уже впитала. Добавлять – только вредить.

– Я понял, Ксюш, – чуть кивнул я. – Идите по домам. Завтра в семь жду вас здесь. Без фокусов по дороге. Пешком, метро, автобусом – не важно. Но чтобы ни у кого по дороге не стащили бумажник, никаких других спасательных операций, никаких импровизированных шпионских встреч. Прямиком к себе. Легли. Выспались. Утром – сюда.

Саня задрал подбородок. Попытался козырнуть – не получилось, но попытка выглядела бодро.

– Есть, командир, – отчеканил он.

Ксюша молча кивнула. Собрала рюкзак. Брелок‑котёнок качнулся у неё на лямке. Она накинула куртку, застегнула молнию. Потом, уже у порога, обернулась.

– Михаил Алексеевич… – тихо. – А мы… ну… вы нас простили, да?

Я чуть усмехнулся одной стороной рта.

– Условно, – ответил я.

– Это как? – спросила Ксюша.

– Оставляю вас на испытательный срок. Оступитесь ещё раз – сажаю лично. Нет? Доживёте до пенсии под моим присмотром.

Ксюша слабо улыбнулась – первый раз за весь этот разнос. Саня – уже вовсю.

Они вышли. Колокольчик сверху звякнул – звяк теперь был уже не тревожный, а умиротворённый.

Пухлежуй побежал за ними.

Я постоял ещё секунду у окна. Смотрел, как мой личный балбес и моя будущая коллега удаляются по тротуару, одинаково ссутулившись под моросящим дождём, одинаково засунув руки в карманы.

Саня что‑то говорил. Ксюша кивала. Они были живы, целы, не сидели в КПЗ, и в их глазах, даже издалека, даже сквозь стекло и водяные капли на нём, – мерцал тот особый огонёк, который появляется у людей после того, как они впервые в жизни совершили что‑то невероятно опасное, невероятно глупое и невероятно полезное. И когда этот огонёк в них горит, им море по колено.

Пока в них этот огонёк горит – они работают.

Я задёрнул жалюзи. Вернулся к столу.

В клинике повисла тишина. Только шорох подстилки у Пуховика, еле уловимое потрескивание обогревателя, дыхание зверей, гудок чайника на плите в подсобке, поставленного нагреваться ещё до всех этих событий.

Я подошёл к подсобке. Снял чайник – вода в нём уже успокаивалась от кипения. Заварил себе чаю. На этот раз без чабреца – простой, чёрный, крепкий, чтобы мозг переключился из «семейной оттепели» в «бумажный разбор».

Вернулся в приёмную. Поставил кружку на стол. Сел.

Открыл ноутбук.

Экран неторопливо выходил из режима сна, как старый пенсионер утром. Пока он моргал системными окошками, я сложил бланки в стопку, аккуратно, лицевой стороной вверх, и придавил их пачкой купюр сверху. Пачку – не как прессом, а как памятку: каждый раз, подходя к столу, я буду видеть деньги Сидорова и помнить, что эти бланки – не просто сокровище, а клад с условием.

Условие простое: использовать аккуратно. Без фанатизма. По одному, с паузами, с отдельными клиниками, где можно было бы прикрыть происхождение номера косвенными документами.

Схема ясная. Реализуема. Приступаем.

Браузер открылся. В поисковой строке я набрал «ГосВетНадзор регистрация фамильяров форма». Первая же ссылка – на официальный сайт Управления, с тем самым корпоративным дизайном, который в любой государственной системе выдаёт «сделано подрядчиком за минимальные деньги». Серые боковые панели, шрифт типичный в подзаголовках, синие кнопки с золотым гербом.

Я прокликал по разделам. «Для юридических лиц» → «Регистрация магических существ» → «Формы для заполнения» → «Форма ВС‑17. Паспорт фамильяра установленного образца».

Загрузил. Распечатал бы, если бы принтер был в этой клинике адекватный, но такого не было, и поэтому форма открылась у меня на экране в виде редактируемого ПДФ‑документа. Поля, графы, всё по стандарту.

Я взял первый бланк. Настоящий, с голограммой, с серией А‑001–347‑В. Положил его на стол рядом с ноутбуком. Форма в ПДФ нужна для того, чтобы заполнить электронную версию – она уйдёт в реестр, – а параллельно я вручную впишу те же данные в бумажный бланк, чтобы у меня на руках была и бумажка, и цифровая отметка. Двойное действие, стандартное для ветеринарии: онлайн плюс оффлайн.

Руки легли на клавиатуру. Пальцы нашли нужные клавиши.

Первая запись – Пуховик.

Поле: «Владелец клиники / ветеринарный специалист». Покровский Михаил Алексеевич, Пет‑пункт «Покровский», лицензия базовая №… – всё по моим собственным реквизитам.

Поле: «Биологический вид». Снежный барс. Классификация – «Panthera uncia», класс магической адаптации «льдоформный сопряжённый». Нормальное, зарегистрированное, всем известное существо. В базе он в реестре с шестидесятых годов. Проблем нет.

Поле: «Пол». Мужской.

Поле: «Возраст по зубной метрике». Четыре месяца.

Поле: «Уровень Ядра при регистрации». Первоначально первый, сейчас второй.

Поле: «Происхождение». Ферал, подобран на территории Санкт‑Петербурга. Здесь я сделал справку о поимке задним числом – стандартная процедура для подобранных животных, легально, без всяких хитростей.

Поле: «Чип». Тут форма требовала номер микрочипа, вживлённого под кожу животного, – стандартная процедура, без которой ни одну регистрацию Управление не завершит. У меня в шкафу лежал небольшой чипировальный пистолет – обычная инъекционная модель, работающая на одноразовых капсулах с металлической меткой размером с рисовое зерно. Я купил его на барахолке с большой скидкой. Вот как знал что пригодиться. Еще и с капсулами.

Я отложил ноутбук и пошёл в стационар.

Пуховик спал, свернувшись клубком. Когда я открыл дверцу бокса, он приподнял голову, пару раз моргнул бледно‑голубыми глазами и подставил щёку под ладонь – привычный утренний жест, выработанный за неделю регулярных осмотров.

«…человек… гладишь?.. приятно…»

– Потерпи, малыш. Сейчас кольнём, и ты официально станешь человеком. То есть барсом. Зарегистрированным барсом между прочим. С документами.

Я достал пистолет из шкафа, вложил в него одноразовую капсулу, подготовил антисептик и ватный тампон. Чип вживляется под кожу в складку между лопатками – место, где толстый слой подкожной клетчатки и минимум нервных окончаний, зверь от укола почти не страдает. Главное – попасть правильно, с нужным углом, не глубоко и не поверхностно.

Пуховик лежал смирно. Я раздвинул шерсть на загривке, протёр антисептиком, приставил наконечник пистолета под углом в тридцать градусов и нажал спуск.

Щелчок. Короткий, сухой, почти не слышный в тишине стационара.

Пуховик дёрнулся.

«…ой!.. кольнуло… больно чуть‑чуть…»

– Всё, мордатый. Теперь ты официально существуешь.

Я приложил к ранке ватный тампон, подержал тридцать секунд. Крови почти не было – капсула прошла чисто, под кожу, не задев капилляров. На глаз ранка через пару часов затянется, через сутки её вообще не будет видно.

Я навёл браслет на загривок. Голограмма мигнула и выдала новый идентификатор:

[Чип активен. Номер: RF‑2024–7739‑IJ8. Связь с реестром: установлена]