Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 53 страниц)

Панкратыч прищурился. Глаза стали маленькими, колючими, и в них зажёгся тот самый огонёк, с которым опытный игрок смотрит на партнёра по покеру, выкладывающего карты.

– Я беру их в аренду, – сказал я. – Оборудую вольеры, разведу пациентов по стихиям, и ваше здание переживёт эту зиму. А в счёт оплаты первых трёх месяцев я предлагаю бартер: моя работа по обезвреживанию вашей кухонной бомбы, реставрация линолеума за мой счёт, и…

Я сделал паузу.

– … и моё абсолютное молчание о том, какой именно подарок вы готовили «боевому товарищу». Что скажете, Семён Панкратович?

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

Глава 5

Панкратыч молчал секунд двадцать. Для человека, привыкшего принимать решения за доли секунды под миномётным обстрелом, это была вечность.

Я ждал. Мимик на моих руках сопел во сне и подёргивал задними лапками, как щенок, которому снится погоня. Кевларовая перчатка ещё дымилась, и от неё тянуло палёной синтетикой, но мне было не до эстетики.

Панкратыч стоял посреди своей изуродованной кухни, между дырой в полу и огрызком швабры, и перемалывал мои слова – про бартер, молчание и подарок «боевому товарищу».

Челюсти у него ходили ходуном. Глаза сузились до щёлок, колючие, подозрительные, как у блокпостового, проверяющего документы.

Потом он дёрнул подбородком. Рука полезла в карман брюк, звякнуло, и на стол перед ним шлёпнулась связка ключей – тяжёлая, стальная, с брелоком в виде патрона от Макарова. Похожая связка была у меня, когда в прошлый раз осматривал цеха. Но при прошлом посещении Панкратыч забрал те ключи от неарендованных помещений. И вот, сейчас возвращал.

– Пользуйся, шантажист недоделанный, – процедил Панкратыч.

Голос лязгнул, как затвор, но в самом лязге я уловил что‑то похожее на облегчение. Так звучит человек, который проиграл партию, но рад, что игра наконец закончилась.

Я потянулся за ключами, и он накрыл их ладонью. Тяжёлой, как чугунная крышка.

– Стоп. Не торопись, Покровский, – сказал он.

Я не убрал руку. Подождал.

– Цехов там три, – сказал Панкратыч, и в голосе появились знакомые командирские нотки. Территория торга была ему ближе, чем территория подарков, и он чувствовал себя увереннее. – Не два как ты думал, а три. Три цеха за стенкой от твоей живодёрни. Большой, средний и маленький. Большой – в субаренде у Горбатова, там еще не определились что будет. Средний я придерживаю. А тебе, – он ткнул пальцем мне в грудь, – достаётся самый маленький. Ближний к твоей конуре.

Не два зала, как я предполагал, а один. Маленький. Панкратыч сдавал позиции медленно и экономно, как хороший боец сдаёт патроны – по одному и с сожалением.

– И никаких скидок, – добавил он. – Ставка стандартная. Я тебе помещение даю, а не благотворительностью занимаюсь. Шантаж шантажом, а бизнес бизнесом.

– Разумно, – кивнул я. – Ставка стандартная. Вопросов нет. Но есть один нюанс.

Панкратыч прищурился. Он уже знал, что за словом «нюанс» от меня следует что‑то, от чего потом болит голова.

– Я бывал в тех цехах, – сказал я спокойно. – Проходил мимо, заглядывал в окна. Голый бетон, Семён Панкратович. Проводка обрезана, розеток нет, отопление отключено, на полу лужи от протечки, а в углу, если мне не изменяет зрение, растёт что‑то зелёное и, подозреваю, живое. Для вольеров это помещение в текущем состоянии не годится. Животным нужен свет, тепло, вентиляция, нормальный пол. Кислотному Мимику, – я качнул спящего зверя на руках, – нужен бокс с кислотоустойчивым покрытием, иначе он проплавит фундамент до грунтовых вод.

Панкратыч молчал. Ждал подвоха.

– Если я буду ждать, пока вы найдёте бригаду, закажете материалы, согласуете смету… – я сделал паузу, подбирая слова, – процесс может затянуться. На месяцы.

Попадание. Панкратыч дёрнул щекой. Строительная возня была его персональным адом – я это понял ещё по тому, как он обращался с текущим краном в коридоре моего Пет‑пункта: долго обещал вызвать сантехника, пока я не починил сам.

– И что ты предлагаешь, Покровский? – спросил он с интонацией человека, который знает ответ, но хочет услышать его вслух, чтобы было к чему придраться.

– Ремонт за мой счёт. Я нанимаю рабочих, закупаю материалы, делаю всё под ключ. Каждый чек кладу вам на стол, и сумма идёт, – я сделал паузу, чтобы выделить эти слова, – в зачёт арендной платы. Вы не тратите ни рубля и не тратите ни минуты. Помещение приводится в порядок за пару недель, а не за полгода. А вы получаете отремонтированный цех, который через пять лет, когда я съеду, сможете сдать втрое дороже.

Тишина. Панкратыч смотрел на меня. Потом – на дыру в полу, оставленную Мимиком. Потом – на оплавленный огрызок швабры.

И я видел, как в его голове, заточенной на тактику и стратегию, щёлкают шестерёнки расчёта: с одной стороны – нежелание уступать шантажисту, с другой – перспектива получить отремонтированное помещение, не вставая с дивана.

Дивану определённо полагалась премия.

– Чеки обязательны, – сказал Панкратыч.

– Каждый принесу, – заверил я.

– Согласование материалов тоже.

– По списку, до копейки.

– Несущие стены не трогать, только перегородки. Если хоть один кирпич выковырнешь…

– Семён Панкратович, – перебил я мягко, – я лечу животных, а не сношу здания. Стены останутся на месте.

Он выдохнул. Длинно, тяжело, с тем хрипом, который я уже научился узнавать – хрип капитуляции, замаскированный под служебный вздох.

– Ладно. Бери, – провозгласил он.

Ладонь сдвинулась, и ключи оказались у меня в руке. Холодные, увесистые, с зазубринами на бородках – им было лет двадцать, не меньше. Я убрал их в карман куртки, и они звякнули о подкладку.

– Спасибо, Семён Панкратович, – чуть улыбнулся я.

– Иди уже, – буркнул он, отворачиваясь к окну. – И тварь свою забирай. Если она мне ещё раз нагадит на паркет, я вычту из депозита.

– У меня нет депозита.

– Будет.

Я усмехнулся и пошёл к двери. Мимик на руках вздохнул во сне, из носа выплыл крошечный мыльный пузырик и лопнул у меня под подбородком с лимонным выдохом.

На пороге я обернулся.

– Панкратыч, – позвал я.

Он стоял у окна, спиной ко мне, массивный, тяжёлый, как шкаф.

– Чего? – буркнул он.

– А ты оказывается доброй души человек!

Пауза. Плечи его чуть дрогнули. Едва заметно, но я заметил.

– Иди, Покровский. Иди, пока я не передумал.

Я вышел.

Улица встретила мелким, колючим дождём, от которого хотелось поднять воротник и ускорить шаг. Питер в апреле – это когда природа обещает весну, но доставляет позднюю осень. Город‑обманщик, жулик в гранитной шкуре.

Я шёл к клинике, прижимая Мимика к груди обеими руками. Кевларовые перчатки выглядели так, будто их макнули в кислотную ванну – жёлтые пятна, подпалины, левая ладонь прожжена до второго слоя, но зверь внутри них спал крепко и ровно дышал. Успокоительное работало.

В кармане позвякивали ключи, и каждый шаг отдавался коротким металлическим звоном, который я про себя перевёл как звук победы. Маленькой, тактической, но победы.

Сорок квадратов. Голый бетон, рваная проводка и лужи на полу. Звучит паршиво, если ты пессимист. А если ты шестидесятилетний ветеринар в молодом теле, за карьеру оборудовавший клинику в подвале жилого дома, потом в бывшем автосервисе, а под конец – в списанном армейском модуле, это звучит как вызов. Приятный вызов.

Ассистентка есть. Ключи есть. Деньги в кассе тоже – после истории с Дроновым мне заплатили за Тобика, и сумма позволяла думать о ремонте без паники.

Через две‑три недели у меня будет настоящий стационар – отдельные боксы, вентиляция, кислотоустойчивое покрытие для вот этого конкретного пассажира, который спал у меня на руках и при каждой икоте выпускал мыльный пузырь с запахом лимона.

Стеклянная дверь Пет‑пункта отразила мою физиономию – мокрые волосы, мокрая куртка, дымящиеся перчатки, на руках белый пушистый комок. Выглядел я, надо полагать, как сумасшедший учёный после неудачного эксперимента.

Я толкнул дверь.

И замер на пороге.

В приёмной, посреди моей клиники, на моём чистом полу, который Ксюша вымыла сегодня утром, стоял…

Пухлежуй. Санин.

Ксюша сидела на корточках рядом с ним и самозабвенно чесала за ухом, отчего хвост‑обрубок Пухлежуя вращался с частотой вертолётного пропеллера, а на полу натекла лужица слюны размером с тарелку.

Пухлежуй блаженно закатил глаза. Язык колыхался, и кончик его лежал на Ксюшином ботинке. По приёмной разливалась волна счастья, такая густая и осязаемая, что даже эмпатию включать было не надо – зверь транслировал блаженство на весь район.

– Какого… он здесь делает? – вышло резче, чем хотелось.

Ксюша подпрыгнула. Пухлежуй перестал вращать хвостом и развернулся ко мне всей тушкой – глаза огромные, влажные, абсолютно счастливые, язык потянулся к моей коленке.

– Михаил Алексеевич! – Ксюша вскочила, поправила очки, которые съехали на кончик носа, и заморгала. – Вы вернулись! А я… ну… Тут такое дело…

– Я просил закрыть дверь и никого не впускать, – сказал я, и тон перешёл в режим, от которого в моей прежней клинике интерны начинали дышать через раз. – Конкретно, дословно: «Держишь оборону. Закрой дверь на замок, никого не впускай». Помнишь?

Ксюша покраснела. От шеи к щекам, потом до ушей, быстро и равномерно, как индикатор на термометре.

– Так это же Александр! – выпалила она, и в её голосе зазвенела та самая логика, которая казалась ей железной, а мне – безумной. – Ваш друг! Он сказал, что вы разрешили! Он такой весёлый пришёл, улыбается, говорит: «Ксюш, Миха сказал, что Пухля побудет тут пару часиков, мне по делам надо, я мигом!» Сунул мне его и убежал! Я даже рот не успела открыть!

Я сделал мысленное «рука‑лицо». Потом – ещё одно, для надёжности. Саня опять провернул классику: влетел вихрем, засыпал собеседника словами, сбросил проблему и испарился. Контрабандист до мозга костей. Любую ситуацию обращал себе на пользу, и при этом улыбался так искренне, что подвох замечали уже после того, как за ним закрывалась дверь.

– Ксюша, – сказал я медленно, стараясь не повышать голос, потому что кричать на Ксюшу Мельникову было всё равно что кричать на дождь – бесполезно, и потом совестно. – Когда я говорю «никого не впускать», это означает – никого. Включая друзей, родственников, президента Российской Федерации и лично Господа Бога, если он вдруг решит заглянуть с инспекцией. Понятно?

Ксюша кивнула. Часто, виновато. Очки снова поехали.

– Понятно. Простите. Он просто… Он такой убедительный был…

– Он всегда убедительный. Это его профессиональное свойство, – я вздохнул и посмотрел на пухлежуя.

Тот сидел на полу, пузатый, довольный, и пытался дотянуться языком до шнурков на моих ботинках. Глаза светились вселенской любовью ко всему живому, и ни тени осознания, что он тут незваный, нежеланный и категорически лишний.

«…человек! Тёплый человек! Хочу лизнуть! Вкусно пахнет! Мясом пахнет! И кислым! И ещё чем‑то! Хочу лизнуть всё!..»

Голос эмпатии был таким радостным, что злиться оказалось физически трудно. Попробуйте‑ка сердиться на существо, которое любит вас всем своим полуторакилограммовым организмом и мечтает только об одном – облизать вам ботинок.

– Ладно, – сказал я. – Разберёмся.

И тут Ксюша заметила Мимика.

Глаза за очками расширились. Рот приоткрылся. Она наклонилась ко мне, к белому пушистому комочку на моих руках, и на лице проступило то самое выражение – древний инстинкт, старше цивилизации и сильнее здравого смысла, срабатывающий при виде чего‑то маленького и пушистого.

– Ой! – выдохнула Ксюша. – Михаил Алексеевич! Это кто? Это котёночек? Он такой… такой…

– Кислотный Мимик. Категория «Б», опасный ферал, плюётся секретом с PH около единицы. Прожигает чугун. Не трогай голыми руками. Не подноси к лицу. Не суй пальцы в пасть, когда проснётся.

Ксюша не услышала ни слова после «котёночек». Она протянула палец и осторожно погладила Мимика по макушке. Зверь вздохнул во сне и ткнулся носом в её ладонь.

– Бедная девочка, – прошептала Ксюша. – Смотрите, какая хмурая. Вся сжалась. Она же замёрзла!

Интересно. А ведь я так и не посмотрел какого Мимик пола. Пришлось тут же исправлять это упущение. После обозначенных процедур, я с удивлением обнаружил, что Ксюша оказалась права. И Мимик была девочкой. Очень ловко она определила пол по одной лишь мордочке.

– Ути‑бозетьки, какая хмурая крошка! Настрадалась, бедненькая. Назовём её… – она прищурилась, наклонила голову, как художник, оценивающий композицию. – Шипучка! Она же шипит, да? И пузыри пускает! Шипучка!

Я открыл рот, чтобы возразить. Но…

За сорок лет практики я усвоил одно простое правило: спорить с женщиной, которая уже придумала кличку зверю, бессмысленно. Кличка прилипает, как эпоксидная смола, и через сутки даже ты сам начинаешь её использовать, и ненавидишь себя за это, но ничего не можешь поделать.

Кислотный хищник из Тёмных Зон, способный проплавить стальной лист. Шипучка.

– Ладно, – сказал я. – Пусть Шипучка.

Ксюша просияла.

Я подошёл к смотровому столу и аккуратно уложил Мимика на чистую пелёнку. Зверь свернулся калачиком, белая шерсть расправилась, и на секунду он действительно выглядел, как обычный котёнок – крошечный, несчастный, с торчащими рёбрами.

Пасть приоткрылась, и между зубами надулся мыльный пузырь, жёлтый, прозрачный, с кислым запахом. Лопнул беззвучно, оставив на пелёнке маленькое пятнышко, которое тут же зашипело и побурело по краям.

Пелёнку придётся менять. Скоро и стол придётся менять, если не обзавестись кислотоустойчивым покрытием. Ещё один пункт в смету ремонта.

– Ксюша, принеси из шкафа стеклянный бокс. Третья полка, справа. Прозрачный, с крышкой на защёлках. Туда его временно поселим, стекло кислоту держит, – сказал я.

Ксюша метнулась к шкафу, и склянки на полках задребезжали от её энтузиазма. Я инстинктивно напрягся, но она вернулась с боксом в целости. Маленькое чудо, случавшееся примерно через раз.

Я переложил спящего Мимика в бокс, подстелив под него свежую пелёнку и кусок старого полотенца, которое было не жалко. Положил рядом блюдце с водой и второй кусок говядины из холодильника – проснётся голодная, будет чем занять пасть.

Защёлкнул крышку. Стекло запотело изнутри от тёплого дыхания зверя. Мимик спал, лапки поджаты, мордочка уткнулась в полотенце, и если бы не жёлтые пятна на ткани вокруг пасти, можно было бы решить, что это действительно Пуховая Нимфа.

– Так, – начал я, выпрямляясь. – Статус: Мимик временно размещён. Резервуар кислоты пуст, восстановление через час‑полтора. Ксюша, к боксу не подходить, пока он спит. Когда проснётся и начнёт шипеть – не паниковать, дать мясо, отойти. Если что – звать меня.

Ксюша кивнула, но взгляд её метался между боксом с Мимиком и Пухлежуем на полу – между двумя объектами обожания, как стрелка компаса между двумя магнитами.

И Пухлежуй решил проблему выбора за неё.

Он учуял.

Сначала тупоносая морда вытянулась в сторону стола. Ноздри раздулись, затрепетали. Потом глаза, и без того огромные, стали совсем круглыми, и в них зажёгся огонёк, который я уже научился распознавать: интерес.

Пухлежуйный интерес. А Пухлежуйный интерес означал, что в ближайшие тридцать секунд язык этого создания окажется на чём‑то, на чём ему категорически не следовало бы оказываться.

– Нет, – сказал я.

Поздно.

Пухлежуй рванул к столу. «Рванул» – сильное слово для существа, у которого длина ног составляла примерно пятую часть от длины туловища. Но он старался. Короткие лапки замелькали, пузо раскачивалось, и вся конструкция перемещалась по клинике с грацией перегруженной баржи, но с решимостью торпеды.

Он подкатился к столу, встал на задние лапы – шатко, неуверенно, балансируя, как тюлень на скале, – и просунул морду к боксу.

Мимик проснулся.

Мгновенно, как переключатель щёлкнули. Глаза распахнулись, голубые, с вертикальными зрачками, и зрачки сфокусировались на тупоносой бурой морде, которая нависла над стеклом и дышала на него с энтузиазмом паровоза.

«…БОЛЬШОЕ! БОЛЬШОЕ БЛИЗКО! ПАХНЕТ! ОПАСНО!..»

Паника ударила в эмпатию, как сирена. Мимик вскочил на лапы, шерсть встала дыбом, и он раздулся – визуально увеличившись раза в полтора, зашипел и ощерил пасть.

– Ксюша, отойди! – я шагнул к столу, но Пухлежуй оказался быстрее.

Он ткнулся носом в крышку бокса, защёлка не выдержала удара тупоносого тарана и отскочила, крышка откинулась, и пухлежуйная морда оказалась в двадцати сантиметрах от перепуганного новичка.

Мимик плюнул.

Кислотная капля вылетела из пасти – маленькая, жёлтая, размером с горошину. Последние крохи из опустошённого резервуара, всё, что детёныш смог наскрести после укола успокоительного и небольшого сна. Капля ударила пухлежую прямо в лоб.

Я дёрнулся вперёд, сердце ухнуло вниз, потому что кислота с PH около единицы на незащищённую кожу означала ожог третьей степени и экстренную нейтрализацию, если повезёт.

Капля зашипела на бурой шерсти. Маленькое облачко пара, запах лимона и жжёной шерсти.

А потом…

Ничего!

Капля стекла по густому, плотному меху, как вода по воску. Оставила влажный след, чуть желтоватый, и соскользнула вниз, на стол, где зашипела на пелёнке и прожгла в ней аккуратную дырочку.

Пухлежуй моргнул. Медленно, задумчиво, с выражением существа, которое только что получило по лбу горошиной и пытается понять, зачем.

Я стоял с вытянутой рукой и смотрел.

Эфирный жир. Конечно. Шерсть Пухлежуя, густая, плотная, пропитана натуральным эфирным жиром, который выполняет функцию терморегуляции и влагозащиты.

В Диких Зонах, где пухлежуи обитают бок о бок с кислотными насекомыми и щелочными грибами, этот жировой слой служил естественной бронёй. Не от всего, конечно, – взрослый Мимик прожёг бы и жир, и шерсть, и самого пухлежуя до костей. Но детский плевок, жалкий остаток из пустого резервуара? Скатился, как роса с капустного листа.

Биология. Абсурдная и восхитительная одновременно. Которая раз за разом доказывала, что природа знала, что делала, когда создавала пухлежуев неуязвимыми для всего, кроме собственной глупости и вокзальной шаурмы.

Мимик замер. Шерсть ещё стояла дыбом, пасть была открыта, но плеваться было нечем. Глаза расширились – зверь понял, что его главное и единственное оружие не сработало. Ужас в эмпатии сменился растерянностью.

«…плюнул… не помогло… большое не ушло… что делать…»

А Пухлежуй, не осознавший ровным счётом ничего из происходящего – ему плюнули в лоб, а он думал о том, что новое существо пахнет интересно, сделал то, что пухлежуи делали всегда.

Он облизал Мимика.

Язык прошёлся по белой шерсти от ушей до хвоста одним плавным, всеобъемлющим движением – мокрый шланг длиной в полтуловища, тёплый и неотвратимый. Слюна – густая, тягучая, с лёгким анестезирующим эффектом – накрыла Мимика целиком, как волна накрывает камень на берегу.

Мимик окаменел. Стоял на четырёх лапках, покрытый слюной с головы до кончика хвоста, мокрый, ошалевший, с прижатыми ушами, и в его голубых глазах медленно угасала паника, уступая место чему‑то совершенно новому.

«…тёплое… мокрое… не больно… не страшно?.. тёплое…»

Пухлежуй лизнул ещё раз. Для верности. Потом подсунул тупоносую морду под бок новенького, подтолкнул его вверх – легонько, как мать подталкивает щенка к соску, – и Мимик, не сопротивляясь, завалился набок, прямо в тёплую, густую бурую шерсть пухлежуйного бока.

Шерсть сомкнулась вокруг белого комочка, как одеяло. Мимик дёрнулся – раз, два. Потом затих. Потом из шерстяного кокона донеслось тихое, дрожащее урчание, похожее на звук, с которым заводится мотор очень маленькой, очень усталой машины.

Кислотный хищник из Тёмных Зон, категория «Б», представляющий угрозу для жизни при неквалифицированном контакте, сейчас лежал в шерсти травоядного толстяка с первым уровнем Ядра и мурчал.

Пухлежуй повернул ко мне морду. Глаза сияли тем самым невыносимым добродушием, от которого хочется одновременно засмеяться и сдаться.

«…маленький! Нашёл маленького! Маленький мокрый и грустный! Буду лизать пока не станет весёлый!..»

Ксюша стояла рядом и молчала. Руки прижаты к груди. Глаза за очками блестели.

– Михаил Алексеевич, – прошептала она голосом, в котором дрожало что‑то очень опасное, что‑то, граничащее со слезами умиления. – Они же… Он же… Он его усыновил!

Я снял кевларовые перчатки. Положил на стол. Посмотрел на дымящуюся левую, с жёлтыми пятнами и прожжённой ладонью. Потом – на двух зверей, один из которых мог проплавить сейфовую дверь, а второй – облизать Исаакиевский собор. Лежали вместе, в обнимку, посреди моего смотрового стола, и выглядели так, будто знали друг друга всю жизнь.

Я покачал головой.

– Ксюша, – вздохнул я. – Поставь чайник. И набери Саню. Скажи ему, что Пухля остаётся, но когда он вернётся за ним – мы поговорим. Серьёзно поговорим. С медицинскими терминами.

Ксюша кивнула и метнулась к чайнику.

Пухлежуй зевнул. Из пасти высунулся язык и лёг на стол, как мокрый шарф. Мимик в его шерсти перестал мурчать и ровно, глубоко задышал – уснул.

За окном шёл дождь. В подсобке негромко шуршал Пуховик. Из‑под покрывала Феликса доносилось демонстративное молчание, пропитанное праведным негодованием. Искорка пускала пузыри в тазу.

Обычный день. Кислотная атака, шантаж арендодателя, несанкционированное подбрасывание пухлежуя и межвидовое усыновление на смотровом столе.

Обычный день в моей клинике. Я бы не променял его ни на что.

Впрочем, эйфория, как ей и положено, продержалась ровно до тех пор, пока я не зашёл в подсобку.

Три вольера стояли вдоль стены. В первом лежал Пуховик – снежный барсёнок поднял голову, блеснул глазками и выпустил облачко холодного пара. Фиксаторы на задних лапках мигали зелёным, прогресс шёл, и барсёнок потихоньку учился шевелить левой задней. Во втором спала Искорка – огненная саламандра в тазу с тёплой водой, и вода парила, и от таза тянуло жаром, как от батареи. В третьем – никого.

А в приёмной на смотровом столе спал пухлежуй с кислотным хищником в шерсти, и через полтора часа у хищника восстановится резервуар, и он снова начнёт плеваться, и если плюнет на стол – прожжёт металл, если плюнет на пухлежуя – жир выдержит, но если промажет и попадёт на линолеум, на стену, на провод…

Я прислонился к дверному косяку и закрыл глаза.

Проклятая логистика. Можно быть лучшим диагностом на два поколения вперёд, видеть болезнь за три секунды и сшивать трещину в Ядре голыми руками, но если тебе негде посадить зверя – ты не врач, а клоун с дипломом.

Ладно. Думаем.

Пухлежуй – безобидный. Уровень угрозы – нулевой. Единственное оружие – язык и обаяние, оба летальны только для достоинства. Его можно уложить на коврик в приёмной, и он будет счастлив, потому что пухлежуи счастливы везде, где тепло, мягко и есть кого лизнуть. Проблема решена.

Шипучка – другое дело. Кислотный Мимик в предлинечной стадии, с восстанавливающимся резервуаром, перепуганный и непредсказуемый. Его нельзя оставлять в стеклянном боксе – он проснётся, запаникует, и если плевок попадёт в край стекла под углом, стекло лопнет. Нужна ёмкость, которую кислота не возьмёт.

Я повернулся к мойке. Тяжёлая, стальная, из тех, что делали в эпоху, когда в стране строили бомбоубежища и подходили к сантехнике с тем же энтузиазмом. Толщина стенок – миллиметра четыре, может пять. Нержавейка. Детский плевок с PH около единицы оставит на ней разводы, но не прожжёт.

Я выдвинул мойку от стены, застелил дно куском плотного брезента – того самого, в котором Саня когда‑то притащил пухлежуя. Положил сверху полотенце, поставил блюдце с водой и кусок мяса.

Получился импровизированный вольер: глубокий, гладкий, с отвесными стенками. Мимик в предлинечной стадии весил полтора кило и прыгать не умел – выбраться из мойки глубиной в сорок сантиметров ему не хватит ни роста, ни ловкости.

Временное решение. Уродливое, кустарное, недостойное даже самого захудалого приюта. Но рабочее.

Я вернулся в приёмную, осторожно извлёк Шипучку из пухлежуйной шерсти – зверёк пискнул во сне, дёрнул лапкой, но не проснулся, – и перенёс в мойку. Уложил на брезент. Мимик свернулся, ткнулся носом в полотенце и замер.

Пухлежуй на столе поднял голову, обнаружил пропажу и заозирался с выражением родителя, у которого украли ребёнка из коляски.

«…маленький?.. где маленький?.. был тут… пахнет тут… где?..»

– Тише, – сказал я. – Маленький рядом, в безопасности. А ты пойдешь в свободный вольер!

Я снял его со стола и отправил в пустой вольер, опустил на старый коврик. Пухлежуй обнюхал коврик, лизнул его, одобрил и улёгся, распластавшись, как блин на сковороде. Через десять секунд захрапел.

Теперь надо понять что здесь происходит. Я набрал Саню. Гудки шли долго – четыре, пять. На шестом щелкнуло.

– Братишка! – голос Сани ворвался в динамик вместе с шумом улицы: гудки мобилей, голоса, далёкий лай. – Как ты? Как Пухля? Пухля в порядке? Ты его покормил? Он капусту любит, если что, только мелко порезанную, а то давится!

– Александр, – отчеканил я.

Шум на том конце стих. Саня знал, что полное имя означает серьёзный разговор.

– Ты зачем скинул мне своего пета без предупреждения? Я ухожу на вызов, оставляю Ксюшу на хозяйстве с чётким приказом никого не впускать, а ты влетаешь и вручаешь ей зверя, которого по документам не существует. Она – ассистент на стажировке, а не камера хранения для контрабанды. И когда я предлагал, ты же не хотел его оставлять!

Пауза. На том конце загудел мобиль, кто‑то крикнул «двигай!», и голос Сани вернулся – приглушённый, будто он отошёл от толпы и прикрыл микрофон ладонью.

– Погода поменялась, Мих, – произнёс он совсем другим тоном, тихим и сосредоточенным, – я сейчас на задании. Серьёзный движ, мутный, подробности потом. Пухля будет мешать и привлекать внимание. Присмотри за ним пару дней, брат, лады? Я приеду, заберу, проставлюсь, чем хочешь. Корм куплю. Коврик новый куплю. Мих, ну пожалуйста, я сейчас реально не могу разговаривать, тут люди ждут…

– Саня…

– Всё, Мих, спасибо, ты лучший, я перезвоню!

Щелчок. Гудки.

Я посмотрел на телефон. Выругался про себя. Длинно, витиевато, с использованием терминологии, которую не печатают в учебниках по фамтехнологиям.

«Серьёзный движ, мутный». У Сани любой движ был серьёзным и мутным, от перепродажи контрабандных кормов до доставки чужих пухлежуев через полгорода. Но голос был другим – не обычный Санин трёп, а напряжённый, рваный. Что‑то действительно происходило. Или он стал лучше врать, что при его профессии было вполне вероятно.

В любом случае, пухлежуй остался у меня. Со всеми вытекающими. Точнее, со всеми вытекающими слюнями.

– Ксюша, – сказал я, убирая телефон. – Подойди.

Она подошла быстрым шагом, по дороге задев локтем стеллаж. Флакон с антисептиком покачнулся, но устоял. Прогресс.

Я достал из кармана связку ключей Панкратыча и покрутил на пальце. Стальные бородки звякнули, и ключи крутнулись в воздухе с тяжёлым металлическим блеском.

– Видишь? – указал я.

Ксюша уставилась на ключи с таким вниманием, будто я показывал ей артефакт из Дикой Зоны.

– Мы расширяемся, – сказал я. – За стеной есть пустующий цех. Панкратыч отдал в аренду. Завтра начну искать строителей, и через пару недель у нас будет нормальный стационар с отдельными боксами для каждой стихии. А то мы тут скоро взорвёмся: лёд рядом с огнём, огонь рядом с кислотой, кислота рядом с совой, и сова рядом со всеми сразу, потому что ей плевать на технику безопасности.

Ксюша захлопала в ладоши. Очки съехали. Глаза загорелись тем огнём, от которого я обычно искал укрытие.

– Михаил Алексеевич! Это же потрясающе! Можно я помогу с дизайном? Я читала про фэншуй для животных! Там написано, что правильная энергетика помещения ускоряет заживление Ядра на тридцать процентов! Нужны успокаивающие цвета – бледно‑голубой для водных видов, тёплый персиковый для огненных, и ещё кристаллы! Аметист снимает стресс, а розовый кварц…

– Ксюша.

– … розовый кварц гармонизирует эфирные потоки, я в книжке читала, там был целый раздел про…

– Ксюша.

Она замолчала. Рот остался приоткрытым, как у рыбы, которую вынули из воды на середине вдоха.

– Фэншуй для зверей – это замечательно, – сказал я тоном, которым говорят с пациентами, убеждёнными, что гомеопатия лечит рак. – Кристаллы – прекрасная идея. Мы обязательно обсудим это. Потом. А сейчас иди заполняй карточки на Шипучку и пухлежуя. Вид, состояние, дата поступления, предварительный план лечения. Образец я тебе показывал. Справишься?

Ксюша кивнула, и энтузиазм переключился с дизайна на документацию так мгновенно, что мне стало завидно. Умение Ксюши загораться любой задачей было, пожалуй, её главным профессиональным качеством – и одновременно главной опасностью, потому что загоралась она легко, а вот не поджечь при этом окружающее пространство получалось далеко не всегда.

Она схватила блокнот, ручку и села за стол, высунув кончик языка от усердия.

Я посмотрел на часы. Шесть вечера. За окном темнело, дождь усиливался, и стекло покрылось мелкими каплями, похожими на бисер.

Рабочий день закончен. Пора домой – если словом «домой» можно назвать съёмную комнату в квартире, где тебя считают яичным вором.

Квартира встретила тишиной и запахом, от которого я остановился в прихожей и принюхался.

Запах был странным. Растительное, плотное, с горькой нотой – она забиралась в ноздри и обосновывалась там с уверенностью квартиранта, заплатившего за год вперёд. Травы, море и ещё какой‑то третий компонент, тяжёлый, от которого нёбо заныло превентивно.

Я разулся, повесил куртку на крючок и прошёл на кухню.

Олеся стояла у плиты.

Без макияжа, в домашней футболке и тренировочных штанах, волосы убраны в хвост. На плите что‑то булькало в кастрюле, и от кастрюли поднимался пар, зеленоватый и зловещий.

Кирилла на кухне не было. Его кроссовки отсутствовали в прихожей – ушёл куда‑то.

Олеся обернулась. Посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что‑то, чего я не видел раньше: тонкая, едва заметная искра торжества, которую она даже не пыталась спрятать. Мы сухо поздоровались.

– Михаил, – произнесла она ровно. – Садитесь. Ужин готов.

– Вы готовили? – спросил я осторожно, потому что Олеся и кулинария до этого пересекались только в точке «варёные белки и сельдерей», и внезапная готовка настораживала, как тишина перед артобстрелом.

– Раз уж мы соседи, – она пожала плечом, – и раз уж вы так щедро заполнили холодильник… решила приготовить на всех.

Она открыла кастрюлю. Пар ударил в потолок. Внутри было нечто, отчего у меня тут же подкатило к горлу…