Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 53 страниц)

Глава 6

Зелёное. Густое. В массе угадывались фрагменты тофу, нарезанного кубиками и утратившего волю к жизни.

Между кубиками плавали тёмные полоски водорослей – из тех, что продают в отделах здорового питания и что на вкус напоминают содержимое аквариума, пропущенное через мясорубку. Поверх всего этого великолепия зеленели листья полыни – я узнал их по серебристому оттенку и по запаху, спутать его невозможно ни с чем, кроме лекарства от глистов.

Олеся зачерпнула половником порцию и выложила мне на тарелку. Зелёная масса шлёпнулась с мокрым звуком. Кубик тофу выкатился на край, покачался и лёг на бок, сдавшись окончательно.

Запах снова ударил в нос с расстояния вытянутой руки. Горький, йодистый, с привкусом чего‑то, что на нормальном языке называется «за что?».

Олеся села напротив. Подпёрла подбородок кулаком и посмотрела на меня. Взгляд ледяной, губы сложены в улыбку – холодную, отточенную, такую же, с какой она обслуживала проблемных клиентов: вежливость, за которой стоит расчёт.

– Ешьте, Михаил, – произнесла она. – Это полезно для желудка. Вы же вчера так красиво рассказывали Кириллу про токсическое поражение печени от жареной картошки. Вот, восстанавливайтесь. Полынь чистит кишечник, водоросли насыщают йодом, тофу – легкоусвояемый белок. Идеальный ужин для человека с вашими убеждениями.

Она произнесла «с вашими убеждениями» тем особенным тоном, которым произносят «с вашими тараканами» – формально корректно, а по существу кинжалом под рёбра.

Я посмотрел на тарелку.

Тофу, полынь, водоросли. Ядовито‑зелёный цвет. Запах, от которого нормальный двадцатилетний парень скривился бы, выплюнул и заказал пиццу.

Олеся ждала. Ждала гримасы, отказа или момента, когда фасад рухнет и за маской зожника обнаружится обычный парень, которому хочется мяса с картошкой.

Она не знала одного.

Не знала, что в моей прежней жизни мне было шестьдесят лет, и последние пятнадцать из них я провёл на строжайшей диете, прописанной гастроэнтерологом после того, как хронический гастрит перешёл в стадию, при которой жареная картошка воспринималась организмом примерно так же, как Мимик воспринимает солнечный свет – с ужасом и физической болью.

Пятнадцать лет на варёной брокколи, пресном рисе и тёртой свёкле. Пятнадцать лет ненависти к самому себе за то, что в молодости жил на фастфуде и кофе, потому что «потом разберусь». Потом пришло, и разбираться было уже поздно.

Тофу с полынью и водорослями? После пятнадцати лет диетической каторги?

Я взял вилку.

Зачерпнул. Много зачерпнул! Полную вилку, с горкой, чтобы тофу, полынь и водоросли уместились на ней единым зелёным комом.

Положил в рот.

Прожевал. Медленно, тщательно, с выражением лица, которое я отрабатывал годами на больничных обедах, где единственным блюдом была каша на воде, а единственным развлечением – самоубеждение, что она вкусная. Проглотил.

Водоросли были склизкими и пахли дном Финского залива. Тофу – безвкусным, как мокрый картон. Полынь горчила так, что от неё свело скулы и на глаза навернулись слёзы.

Ничего нового. По шкале мерзости от одного до десяти, где десять – это овсянка на воде без соли, которую я ел каждое утро с пятидесяти трёх до пятидесяти восьми, пока не нашёл рецепт с бананом, – этот салат тянул на твёрдую семёрку. Терпимо.

Я посмотрел Олесе прямо в глаза.

– Изумительно, – сказал я. – Только соли не хватает. Есть добавка?

Олеся замерла.

Улыбка застыла на её лице, как изображение на поставленном на паузу экране. Рука, подпиравшая подбородок, дрогнула. Глаза – серые, холодные, привыкшие ко всему, – расширились на долю миллиметра.

Она ждала гримасу, кашель, плевок в салфетку, поспешное бегство к холодильнику за нормальной едой. Ждала капитуляции, после которой можно с чистой совестью презирать соседа‑зожника, оказавшегося обычным трепачом.

Вместо этого сосед сидел напротив, дожёвывал полынь с водорослями и просил добавки.

Пауза длилась три секунды. Потом Олеся моргнула, опустила руку и молча встала. Подошла к кастрюле. Зачерпнула половником вторую порцию, выложила мне на тарелку – аккуратно, машинально, потому что мозг её был занят пересчётом данных, и новые данные в привычную модель не вписывались.

– Пожалуйста, – произнесла она.

Голос был ровным. Но в этой ровности появилась трещина – крошечная, незаметная для того, кто не умеет слушать. Я умел.

Кивнул. Подвинул тарелку и взялся за вторую порцию.

Олеся села напротив. Смотрела. Молчала.

На этот раз молчание было другим.

Вот так и востанавливают отношения с соседями. После такого ужина мы разошлись каждый по своим комнатам каждый с чувством выполненого долга. Она понимала, что отомстила мне за беспардонные яйца. А я был рад, что с достоинством вынес это испытание. Справедливость восторжествовала.

Утро начиналось с запаха кофе и чужого взгляда.

Олеся сидела за столом, обхватив кружку обеими руками, и смотрела на меня поверх пара. Волосы убраны в хвост, под глазами тени от недосыпа, и в самих глазах происходила работа – сложная, аналитическая, та самая, которую я вчера уловил как трещину в ровном голосе, когда она выкладывала мне вторую порцию тофу с полынью.

Лёд тронулся, но таять не собирался. Олеся относилась к тому типу людей, у которых пересмотр выводов занимает столько же времени, сколько у нормальных людей – переезд. Медленно, тщательно, с проверкой каждой коробки.

– Доброе утро, – сказал я.

– Доброе, – ответила она и отвернулась к окну.

Кроссовки Кирилла стояли у двери – значит, ещё спал. В квартире было тихо, и тишина эта, хоть и некомфортная, была лучше вчерашней войны на тофу. Прогресс. Маленький, но прогресс.

Я открыл холодильник. После моего ночного рейда в супермаркет он выглядел прилично: яйца, мясо, овощи, сыр. Нормальная еда для нормальных людей. Достал три яйца, помидор, зелень. Сковородка нашлась на сушилке.

Олеся покосилась. Я поймал этот взгляд краем глаза и понял его значение: она ждала, что после вчерашнего подвига с водорослями я продолжу диетический перформанс. Сяду жевать сырую полынь на завтрак и запивать отваром из коры дуба.

Разочарую.

Я уже усвоил, что экстремальный ЗОЖ убивает ровно так же, как его отсутствие, просто медленнее и с чувством морального превосходства. Вчерашний тофу был актом дипломатии, не образом жизни. А для работы мне нужен белок, сложные углеводы и достаточно калорий, чтобы руки не тряслись над операционным столом.

Яичница зашкворчала на сковороде. Помидор пошёл кубиками. Зелень была порезана мелко, от руки, ножом.

– Вам тоже сделать? – спросил я, не оборачиваясь.

Пауза. Я слышал, как Олеся отпила кофе.

– Нет. Спасибо.

Два слова. Но «спасибо» прозвучало иначе, чем вчера. Без иронии и яда. Просто «спасибо» – нейтральное, осторожное, как пробный шаг по тонкому льду.

Я выложил яичницу на тарелку, сел за стол напротив и молча поел. Быстро, по‑рабочему, без лишних церемоний. Олеся пила кофе и смотрела в окно, и мы существовали за одним столом в режиме вооружённого перемирия, когда обе стороны убрали оружие, но ещё не подписали мирный договор.

– Хорошего дня, – сказал я, убирая тарелку в раковину.

– И вам, – ответила Олеся.

Я вышел из квартиры и позволил себе усмехнуться на лестничной площадке. «И вам». Целая фраза без подтекста. По дипломатическим меркам – прорыв Хельсинкского уровня.

Питер выдал хмурое утро с намёком на дождь. Как обычно! Небо висело низко, серое, плотное, и пахло мокрым камнем и выхлопами.

Я шёл быстрым шагом и прокручивал в голове задачи на день.

Первое: строители. Нужна бригада – толковая, быстрая, не задающая лишних вопросов. Сорок квадратов голого бетона, превратить в рабочий стационар за две недели. Электрика, вентиляция, кислотоустойчивое покрытие на пол, перегородки для боксов. Задача нетривиальная, но решаемая, если найти людей, привыкших работать руками, а не языками.

Второе: зоопарк в подсобке. Пуховик – ледяной барсёнок в реабилитации, фиксаторы на задних лапах, температурный режим минус два. Искорка – огненная саламандра, таз с тёплой водой, температурный режим плюс тридцать восемь. Шипучка – кислотный мимик в стальной мойке, резервуар восстанавливается, плюётся каждые полтора часа. И пухлежуй на коврике в приёмной, облизывающий всё, до чего дотягивается язык. Феликс в своей клетке под покрывалом.

Пять зверей в помещении, рассчитанном на двух. Лёд, огонь, кислота, дух революции и… слюна. Одна искра не туда – и от Пет‑пункта останется кратер и пресс‑релиз.

Ремонт нужен был вчера. Буквально.

Третье: долг Золотарёву. Половина стоимости Искорки висела на мне, как жернов на шее, и Золотарёв был не из тех кредиторов, кому можно отправить извинительное письмо с просьбой о рассрочке. «Жду долга, лепила» – его слова.

Фонарь над перекрёстком мигнул жёлтым. Мобиль просигналил. Я перешёл дорогу, свернул в знакомый двор и увидел стеклянную дверь Пет‑пункта.

Внутри горел свет. Ксюша, как обычно, пришла раньше.

Я толкнул дверь, колокольчик звякнул и запах антисептика…

Стоп! Откуда колокольчик? Я посмотрел на дверь. Действительно. Висит.

Потом посмотрел на Ксюшу.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич! – Ксюша выглянула из‑за стола, очки на кончике носа, волосы в хвосте, пуговица на халате застёгнута криво. – А это я принесла и повесила, да! Все покормлены, Шипучка плюнула в мойку, но я нейтрализовала! Щелочным спреем! Как вы показывали!

– Молодец, – сказал я и пошёл переодеваться.

Халат. Привычное движение – рука в рукав, застегнуть, одёрнуть. Белая ткань на плечах, и мир меняется: кухня с Олесей остаётся снаружи, а здесь начинается территория, на которой я знаю каждый квадратный сантиметр и контролирую каждый процесс.

Пухлежуй, которого Ксюша выпустила, лежал на коврике у стойки. Я подошел туда и при моём появлении поднял голову, блеснул огромными глазами и выстрелил языком в мою сторону. Промахнулся – язык шлёпнулся на пол сантиметрах в десяти от моего ботинка и оставил мокрый след.

– Пухля, – сказал я строго. – Нет.

Пухлежуй вздохнул и положил морду на лапы. Выражение вселенской скорби. Язык свернулся и убрался обратно в пасть, медленно и неохотно, как удочка, которую сматывают после неудачного заброса.

Потом заглянул в подсобку, проверил пациентов: Пуховик бодр, фиксаторы зелёные, левая лапа двигается увереннее. Искорка спит, вода тридцать семь и шесть – нормально. Шипучка в мойке – глаза открыты, смотрит настороженно, но не шипит. Привыкает.

Обычное утро.

Оно продлилось ровно до того момента, когда я вернулся в приёмную и открыл рот, чтобы попросить Ксюшу подать мне журнал записей.

Колокольчик не зазвенел. Он захлебнулся.

Дверь влетела внутрь с таким ударом, что ручка впечаталась в стену и штукатурка треснула. Стекло задребезжало в раме, пухлежуй на коврике взвизгнул и откатился под стеллаж, а Ксюша выронила блокнот.

В проёме стоял Клим.

Бритый затылок, чёрная куртка, запах кедрового парфюма – от него рефлекторно свело челюсть, мышечная память на стресс. За Климом ещё трое: широкоплечие, в тёмном, с лицами, на которых выражение эмоций было удалено за ненадобностью, ибо сделаны по тому же чертежу.

Клим шагнул в сторону, освобождая проход, и в приёмную вкатилась клетка.

Транспортная, усиленная, на колёсиках – стальные прутья толщиной в палец, сваренные двойным швом, с навесными замками по углам и армированным поддоном. Такие используют для перевозки боевых зверей четвёртого уровня и выше, когда обычная клетка рискует стать деталью интерьера за первые тридцать секунд.

Клетка тряслась. Ходила ходуном, и колёсики скрежетали по линолеуму, оставляя чёрные полосы. Изнутри доносился рёв – низкий, утробный, от которого у меня в грудной клетке загудело, как в резонансной камере. Стёкла в шкафу с медикаментами задребезжали в такт.

Ксюша отступила к стене. Побледнела, глаза за очками стали круглыми, рот приоткрылся. Пухлежуй под стеллажом замер и притворился ковриком – инстинкт мимикрии сработал, хотя мимикрировать пухлежуи не умели, а просто распластывались по полу и старались не дышать.

Я подошёл к клетке.

Внутри бился зверь.

Шипохвостый Медведь. Боевой, крупный – килограммов под двести, может больше. Массивное тело, покрытое бурой жёсткой шерстью, и по хребту, от загривка до кончика хвоста, шёл панцирь: костяные пластины, уложенные черепицей, с шипами на конце каждой. Хвост – толстый, мускулистый, увенчанный костяным навершием, похожим на булаву, – бил по прутьям с такой силой, что сталь гудела.

Морда – широкая, с выступающим лбом и маленькими глазками, налитыми кровью. Пасть ходила ходуном, роняя пену, и клыки, каждый длиной с мой указательный палец, скрежетали о прутья.

Панцирь на спине был пробит. Две раны – одна у правой лопатки, вторая ближе к пояснице. Из пробоин сочилась тёмная жидкость, густая, с эфирным отливом, и по ней пробегали короткие разряды – Ядро искрило, нестабильное, рваное, как оголённый провод.

«…БОЛЬНО!!! ОТПУСТИТЕ!!! БОЛЬНО!!! УБЬЮ!!! БОЛЬНО!!!»

Голос в голове ударил, как кувалда. Оглушительный, яростный, но под яростью – слепая, захлёстывающая боль, от которой зверь не соображал, где он, кто рядом и зачем. Просто бился о стенки клетки и ревел, потому что рёв – последнее, что остаётся, когда больше ничего не помогает.

Болевой шок. Тяжёлый. Зверь обезумел, и при таком состоянии любое прикосновение воспримет как атаку.

Клим тяжело дышал. Куртка на плече была порвана – видимо, при погрузке медведь достал через прутья. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони и повернулся ко мне.

– Лепила, – голос хриплый, с одышкой, но с привычной командной интонацией, – босс прислал штрафного пета, как договаривались. Латай его. Завтра вечером у него бой, полуфинал Бронзовой Лиги. Сделай так, чтобы стоял на лапах.

Он произнёс «как договаривались» тоном, за каждым словом которого стояло невысказанное «и попробуй отказаться».

Я не ответил. Не посмотрел на Клима. Не посмотрел на амбалов, которые заполнили приёмную и дышали мне в затылок перегаром и парфюмом.

Я смотрел на зверя.

Навёл браслет. Голограмма развернулась, тусклая, мигающая, потому что эфирные помехи от нестабильного Ядра забивали сканер.

[Вид: Медведь шипохвостый – Класс: Фамильяр – Ядро: Уровень 5

Сила: 38 – Ловкость: 12 – Живучесть: 29 – Энергия: 24

Состояние: КРИТИЧЕСКОЕ. Множественные разрывы фасции Ядра. Нарушение целостности панциря (2 сегмента). Эфирная геморрагия. Болевой шок IV степени. Нестабильность ядерного контура]

Я прочитал. Перечитал. Свернул голограмму.

Множественные разрывы фасции Ядра. Фасция – оболочка, удерживающая энергию внутри. Порвана в нескольких местах. Ядро течёт, как дырявое ведро, и каждая минута без вмешательства – это минус процент к шансам на выживание. Панцирь пробит снаружи, но повреждения ушли глубже – в мышцу, в эфирный слой, в саму структуру Ядра.

Этого зверя гоняли на тренировках, пока он не лопнул. Накачали стимуляторами, выставили на спарринг с кем‑то тяжелее класса, и спарринг‑партнёр раскрошил ему панцирь вместе с тем, что под ним.

Знакомый почерк. Конвейер. Тьфу.

Я повернулся к Климу.

Глаза мои, подозреваю, в этот момент были такими, какими они бывали в операционной, когда ассистент допускал ошибку, угрожающую жизни пациента: холодные, пустые, с выражением, от которого ассистенты забывали дышать.

– У него множественные разрывы фасции Ядра, – сказал я. – Болевой шок четвёртой степени. Панцирь пробит в двух сегментах, эфирная геморрагия в активной фазе. Операция – минимум три часа, если повезёт. Реабилитация – месяц.

Я сделал паузу. Короткую, точную, как пауза между диагнозом и приговором.

– Никакого боя завтра не будет. Если вы выставите этого зверя на Арену, он умрёт через две минуты после начала раунда. Фасция не выдержит первого же удара, Ядро разорвёт изнутри, и вместо полуфинала у вас будет труп на арене и журналисты у входа. Красивый заголовок для Гильдии, не находите?

Клим побагровел. Медленно, равномерно, от шеи к вискам, как заполняется термометр. Он шагнул ко мне – один шаг, и мы оказались на расстоянии, при котором я видел каждый лопнувший капилляр на белках его глаз, – и наклонился.

– Ты не понял, щенок, – процедил он, и голос упал до шёпота, вязкого и тяжёлого. – Спонсор сказал – завтра бой. Полуфинал. Ставки сделаны. Деньги на кону. Мне плевать на твои фасции. Залатай его, вколи ему что‑нибудь, чтоб стоял, и хоть на верёвках повесь. Спонсор…

– Это ты не понял, – перебил я.

Голос не повысил. Наоборот – понизил, до той интонации, знакомой в моей прежней клинике всем, от санитарок до заведующих. Интонация главврача, входящего в операционную и берущего на себя ответственность.

– Вышел вон из моей операционной. Ты мне мешаешь. Заберёшь медведя, когда я скажу. Придёшь и я тебе сообщу, выжил он или нет.

Клим замер. Кулаки сжались. Я видел, как мышцы на его шее напряглись, как верёвки, и как в глазах мелькнуло желание ударить – короткое, рефлекторное, тут же погашенное расчётом. Он помнил. Помнил, чем закончилась история с Искоркой, когда его люди решили действовать поперёк моих рекомендаций. Помнил разнос Золотарёва, помнил безымянного, которого после того вечера больше не видели в свите.

– Только попробуй его угробить, – выдавил Клим. Слова прозвучали глухо, как из‑под земли. – Только попробуй, лепила. Босс тебя закопает. И меня рядом. Ты хоть это понимаешь?

– Я понимаю одно: если ты не уберёшься из этой комнаты в ближайшие десять секунд, я не смогу начать работу. И тогда он точно сдохнет. А ты будешь объяснять Золотарёву, что стоял над душой у хирурга и отнимал у него время. Часы тикают, Клим.

Медведь в клетке взревел. Прутья загудели. Флаконы в шкафу подпрыгнули.

Клим выпрямился. Посмотрел на клетку, на зверя, на кровь, натёкшую из‑под поддона и растёкшуюся по линолеуму тёмной лужей. Посмотрел на меня. И я увидел, как за его глазами медленно проворачивается механизм: риск оставить против риска забрать, страх перед Золотарёвым против страха потерять зверя, и в центре всего – мальчишка в белом халате, от которого зависит исход.

– Ладно, – сказал он.

Развернулся. Кивнул амбалам. Те потянулись к двери – тяжело, неохотно, как уходят люди, привыкшие решать проблемы силой и не понимающие, почему в этот раз не получилось.

На пороге Клим обернулся. Лицо было серым, челюсти стиснуты, и слова вышли сквозь зубы, как через мясорубку:

– Я приеду. И если медведь не дышит, лепила…

Он не договорил. Развернулся и вышел. Дверь хлопнула. Стекло задребезжало. Штукатурка над косяком осыпалась привычной белой крошкой.

Шаги по крыльцу. Хлопки автомобильных дверей. Мотор. Тишина.

Посреди моей приёмной стояла стальная клетка на колёсиках, в которой бился двухсоткилограммовый боевой медведь с пробитым панцирем и текущим Ядром. На полу – лужа эфирной крови. На стеллаже дребезжали флаконы. Под стеллажом лежал пухлежуй с выражением существа, пережившего апокалипсис.

Ксюша стояла у стены. Бледная, руки прижаты к груди, очки запотели от частого дыхания.

– Михаил Алексеевич, – прошептала она. – Что мы будем делать?

Я посмотрел на медведя. Тот ревел, бился о прутья, и из пробоин в панцире сочилась тёмная эфирная кровь, и разряды по ней бежали всё чаще.

«…БОЛЬНО!!! ПОМОГИТЕ!!! КТО‑НИБУДЬ!!! БОЛЬНО!!!»

– Работать, – ответил я. – Мы будем работать. Ксюша, тащи хирургический набор. Литиевый нейтрализатор, седативное для крупных видов – ампула с оранжевой маркировкой, третья полка, – и всё стерильное, что найдёшь. Быстро.

Ксюша моргнула. Сглотнула. Кивнула и метнулась к шкафу, и склянки на полках привычно задребезжали от её энтузиазма, а я уже закатывал рукава халата, потому что времени не было. Часы тикали, фасция рвалась, Ядро текло, и где‑то на другом конце города Золотарёв ждал результата.

Три часа минимум. Если повезёт. А если нет…

Но об этом лучше не думать. Об этом вообще никогда не стоит думать перед операцией. Перед операцией думают только о зверях. О том, что внутри клетки ревёт существо, которому больно, и существо это не виновато в том, что люди вокруг него решили, будто живая плоть – это актив, а боль – допустимая статья расходов.

Я подошёл к клетке, присел на корточки и посмотрел зверю в глаза.

– Тише, мохнатый, – сказал я негромко. – Тише. Сейчас полегчает.

И толкнул через эмпатию ощущение покоя.

Эмпатия ударилась о стену.

Не в переносном смысле – в самом буквальном. Ощущение покоя, которое я толкнул зверю, отскочило от его сознания, как мяч от бетона, и вернулось ко мне с привкусом раскалённого металла. Болевой шок четвёртой степени работал как глушилка: любой сигнал извне, будь то эмпатия, голос или прикосновение, тонул в рёве боли и не доходил до адресата.

Медведь продолжал биться. Клетка ходила ходуном, прутья гудели, и тёмная эфирная кровь на поддоне расплёскивалась при каждом ударе, оставляя на линолеуме веерные следы.

Я выпрямился и повернулся к шкафу с препаратами. Верхняя полка, справа, за панелью с кодовым замком – сейфовая секция, где хранилось то, что по закону полагалось держать под замком. Набрал код, створка щёлкнула.

Три ампулы на подставке. Оранжевая маркировка – тяжёлые седативы для крупных видов, Ядро четвёртого уровня и выше. Одна доза валит с ног взрослого грифона за сорок секунд. Для медведя в двести кило с пятым уровнем Ядра понадобятся две, и даже с двумя у меня будет окно минут в сорок‑пятьдесят, не больше. Метаболизм у боевых зверей ускоренный, препарат сгорает быстрее.

Я зарядил духовую трубку. Длинная, полуметровая, из полированного алюминия, с прицельной меткой на конце – профессиональный инструмент, не игрушка. Вторую ампулу вставил в шприц‑инжектор на длинной рукоятке – запасной вариант, если промахнусь из трубки, можно вколоть через прутья вручную.

– Ксюша, отойди к стене. Когда я выстрелю, медведь дёрнется. Если клетка опрокинется – не геройствуй, стой на месте.

Ксюша кивнула. Бледная, руки в карманах халата, но глаза за очками горели, и я видел, как она подбирается к клетке по дуге, обходя меня слева, с выражением человека, задумавшего что‑то, от чего у меня заранее похолодело в животе.

– Ксюша. К стене.

– Михаил Алексеевич, подождите, – прошептала она. – Может, не надо стрелять? Он же испуган. Я попробую его успокоить. Как Шипучку, помните? Она тоже шипела и плевалась, а потом…

– Ксюша, нет.

Она не услышала.

Привычка была сильнее приказа. За те дни, что Ксюша Мельникова проработала в моей клинике, она усвоила одну опасную истину: звери её любят. Кислотный Мимик засыпал у неё на руках. Пуховик лизал ей пальцы. Искорка гасила всполохи при звуке её голоса. Даже Феликс, принципиально игнорировавший весь род людской, однажды позволил ей почесать себе подбородок, и это было равнозначно государственному перевороту.

Ксюша решила, что она – заклинательница зверей. Диснеевская принцесса в халате и очках, к ногам которой сбегаются лесные создания, стоит ей запеть. И до этого момента реальность подтверждала иллюзию.

Она подошла к клетке. Присела на корточки. Оказалась на уровне морды медведя, и между её лицом и двумястами килограммами обезумевшей от боли плоти были только стальные прутья толщиной в палец.

– Ути‑бозетьки, – сказала Ксюша тем своим голосом, ласковым, мягким, от которого Шипучка переставала шипеть, а Пуховик начинал урчать. – Какой большой хмурый мишка. Тебе больно, да? Кто у нас тут злится? Никто тебя не обидит, слышишь? Тётя Ксюша рядом…

Медведь замер. На долю секунды – просто замер, и у Ксюши на лице мелькнула вспышка торжества, потому что она приняла замирание за эффект своего голоса. За ту самую магию, действовавшую безотказно.

Зверь замер не из‑за магии. Зверь замер, потому что зафиксировал цель.

Двести килограммов мышц и костяного панциря рванулись к прутьям. Клетка подпрыгнула, приподнялась на колёсиках и с лязгом ударилась о пол. Морда медведя впечаталась в решётку, челюсти разошлись, и клыки клацнули в сантиметре от Ксюшиного лица.

Рёв ударил ей прямо в лицо. А лапа высунулась из‑за прутьев и неслась прямо Ксюше в голову.

Рубрика про домашних питомцев!

Всем привет! Сегодня история от нашей читательницы – Светланы Фокиной.

Нет, Вселенная определённо считает, что одна кошка в моей квартире – это Ошибка Системы.

Гуляла сегодня по тротуару, и вдруг услышала тихое «мя». Стала осматриваться, увидела в снежной ямке с острыми краями что‑то тёмное.

В первый момент я аж ошалела – что здесь делает Шпротька⁈ И как она так скукожилась⁈ К счастью, оказалось, что я ошиблась. Другая киса. Но похожа – до мурашек…

Только наклонившись, поняла, что там совсем мелкий котёнок. В ветеринарке потом сказали: не больше месяца, а скорее даже меньше, если по зубам смотреть.

Снег рыхлый, протаявший, но с острыми льдинками. Судя по всему, ночью, когда ещё подмораживало, малявка упала туда и выбраться не смогла.

Так как одна нога у меня плохо гнётся, доставание мелочи из снежного плена, а глубина ямки была мне до локтя, было то ещё приключение. Но малявка наконец оказалась у меня в руках. Ледяная, мокрая, почти не шевелится.

Слава богу, ветеринарка у нас прямо через дорогу. Диагноз: переохлаждение, исцарапанное пузико – две царапины очень глубокие, края покрасневшие и вспухшие, – и до кучи эта котя была страшно голодная. Треть пакетика котёнкового паштета слизала за несколько секунд. Больше давать сразу поостереглись.

И вот теперь она вымытая, высушенная, сытая, с обработанным пузиком, дрыхнет на диване. Из‑под одеяла только что выползла. До этого из норки торчал только кончик носа.

Прошу помощи в поиске имени. Пока проходит под кодовым обозначением Мелочь и Клон – ибо ДЕЙСТВИТЕЛЬНО невероятно похожа на Шпротьку. Фото Шпротьки прилагаю ниже:

От авторов: Друзья, давайте поможем всем миром выбрать имя этому красавчику. Предложить можно здесь:

/work/570929?c=39760186&th=39760186