Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 53 страниц)

Глава 9

– Ядро у фенека шестого уровня, – продолжил я, – не каждый браслет этот диапазон тянет. Но если я сейчас пропишу его в журнал – в реестр ветеринарной службы автоматически уйдёт сигнал: «В такой‑то клинике регистрируется существо редкого класса». А через день‑два ко мне приедет проверка с вопросом, откуда у Пет‑пункта на окраине легально взялся фенек. Из документов у нас предъявить нечего.

– А если не регистрировать? – осторожно спросил Панкратыч.

– Не регистрировать нельзя. Если у фенека будут проблемы со здоровьем, а у него обязательно будут – зверь импортный, климат ему чужой, стресс переезда огромный, – он попадёт ко мне в клинику. А клиника без регистрации редкого класса – это незаконное содержание. И тогда сяду уже я.

Панкратыч снова посидел молча. Переварил.

– Ладно. А если, – он посмотрел на меня исподлобья, – я его… ну… отпущу? Куда‑нибудь в лес. Сам пусть живёт.

Я посмотрел на зверька. Маленького, с большими ушами, с доверчивым взглядом и пульсирующей перламутровой шерстью. В апрельский питерский лес, с его тающим снегом, мокрой землёй и болотами. С хищниками, расплодившимися в пригородах во все эпохи. С холодом, от которого у крохотного существа с тропической родословной тельце за три часа остынет.

– Не переживёт, – ответил я. – Фенеки живут в сухих тёплых климатах. В Питере он в лесу замёрзнет к утру.

Панкратыч ещё раз выругался. Уже тихо, с чувством, с пожеланием всем сразу: фенеку, мужику с Птичьего, собственной жадности и питерской погоде.

Я смотрел на него, и в голове крутилось одно и то же. Панкратыч – человек хороший, надёжный, в трудную минуту за своих встаёт горой. Но есть у него одно дивное свойство: каждый раз, когда ему нужно кому‑то сделать приятное, он с математической точностью выбирает тот вариант, который обернётся геморроем для всей округи. То Шипучку‑мимика Валентине в подарочной коробочке, то теперь фенека контрабандного. Ну взял бы кольцо, Семён Панкратыч. Золотую цепочку. Серьги с жемчугом. Да хоть бы букет подсолнухов, в конце концов, Валентина Степановна всё равно растаяла бы. Нет, надо было непременно питомца из‑под полы.

Впрочем, ворчать было уже поздно. Зверь на платке, деньги уплачены, путь обратно закрыт.

– Ладно, – сказал Панкратыч. – Покровский. Выручай.

– Я же спрашивал: вы‑то зачем его купили, Семён Панкратыч?

Он посмотрел на меня. Сначала в глаза, потом поверх моего плеча – в стенку. Потом снова в глаза. И на его обветренных щеках медленно, как закат в ноябре, проступил румянец. Не тот лихорадочный румянец, с которым он влетел в клинику, а другой, тёплый, стыдливый, мужицкий.

– Да это… – голос у него сел. – Это подарок. Боевому товарищу. От души.

Ага.

Переводил я с панкратычевского не первый день. С того самого момента, как первый раз заметил, что каждое утро мой арендодатель заходит в пекарню к Валентине Степановне, выходит оттуда с полиэтиленовым пакетиком, и до обеда у него почему‑то благостное настроение. «Боевой товарищ» в панкратычевском словаре означал «женщина, к которой он пытается подкатить уже несколько лет, но стесняется». Других «боевых товарищей» у него в природе не водилось: внуки не в счёт, жены нет, дружков‑сослуживцев из армии он потерял двадцать лет назад.

Значит, Жемчужный фенек – Валентине Степановне.

На пару минут я засмотрелся на эту картину. Пекарня. Столик с пирожками. Панкратыч с перламутровым зверьком в руках. Валентина, зардевшаяся, как семиклассница… Нет, последнее было лишнее. Простое: пожилая женщина, всю жизнь пекшая булки, у которой за всю эту жизнь, возможно, не случалось подарка дороже букета роз. А тут – Жемчужный фенек. По цене хорошей машины.

– Понял, – сказал я вслух. – Подарок боевому товарищу – это святое. Только, Семён Панкратыч, есть загвоздка.

– Какая?

– Дарить такого зверя нужно только под присмотром специалиста. То есть меня.

Панкратыч нахмурил брови.

– Это ещё почему?

Я посмотрел на фенека. Фенек посмотрел на меня и уши у него слегка дёрнулись, как антенки, улавливающие звуковой сигнал.

Эмпатия у меня работала как двусторонний радиоприёмник. Я слышал зверя и зверь, в каком‑то смысле, слышал меня. Не буквально мысли (этому феньку никто никогда мыслей не передавал и не учил), но тональность, настроение, общий характер намерений – он считывал.

И сейчас я чувствовал, что передо мной существо раскрытое, любопытное и не особо агрессивное, но – и это было важно – существо с ярко выраженной половой принадлежностью. Фенеки – виды территориальные, и на запах чужого фенека противоположного пола реагируют резко, особенно самки.

Я наклонился пониже, сделал вид, что внимательно изучаю зверька, и поднял глаза на Панкратыча с самой серьёзной своей профессиональной физиономией.

– Так я и думал, – произнёс я тем самым тоном, каким ставят диагноз. – Это девочка.

– И чего?

– А того, Семён Панкратыч, что девочки плохо ладят с девочками на первой встрече. У фенеков это отдельная беда – особенно при знакомстве с человеческими самками. Запах другой самки в доме фенечка воспринимает как территориальную угрозу. Если знакомство пройдёт без подготовки, он может укусить, обмочить шубу, убежать под диван и полгода не выходить. И тогда ваш подарок обернётся катастрофой, боевой товарищ обидится, отношения испортятся навсегда. Вам оно надо?

Панкратыч замер.

Лицо у него переменилось. Из красного оно стало сначала бледным, потом опять красным, но уже другим красным – не от стыда, а от растерянности перед неожиданным техническим препятствием.

Я выдержал паузу. Смотрел на него с лёгкой доброжелательной озабоченностью врача.

– Сроки горят… – пробормотал Панкратыч. – Валентина сегодня печёт свои плюшки с корицей, к одиннадцати в пекарне уже очередь, я думал занести до очереди, чтобы без свидетелей…

Он задумался. Посопел. Поскрёб щетину.

– Хрен с тобой, – выдохнул он. – Сможешь провести знакомство? Чтобы девочка понравилась девочке?

Я мысленно заулыбался. Панкратыч, мой суровый, громогласный, упёртый как танк арендодатель, не заметил, что он только что сам себя выдал с потрохами. Подтвердил, что речь идёт о женщине. И одновременно подтвердил, что подарок – не просто «боевому товарищу», а конкретной «девочке», на которую у него какие‑то нежные планы, и эти планы он тщательно скрывает ото всех, включая меня, себя и, вероятно, саму Валентину Степановну.

– Смогу, – я встал, отряхнул колени и пошёл к шкафу с препаратами. – Командуйте, когда выезжать. Только я возьму с собой пару вещей.

Из верхнего ящика я достал маленькую пробирку с розоватой жидкостью – социальный феромон, стандартный ветеринарный препарат, который приводит зверя в состояние «я всех люблю». Нейтрализует агрессию на полтора‑два часа, безопасен для организма, на больших пациентов действует слабо, а вот на мелких – отлично. Уложил пробирку во внутренний карман.

Вторым достал ампулу с транквилизатором сверхлёгкого действия, чисто на крайний случай – если фенек решит, что хочет укусить Валентину Степановну за палец. Ампулу – туда же.

Третьим – маленький скальпель в стерильной обёртке, потому что, как показывала практика, у меня в клинике и у меня в жизни в любой непонятной ситуации скальпель рано или поздно нужен.

– Готово, – я застегнул карман куртки. – Берите фенека, сворачивайте платок обратно. Идём.

Панкратыч поднялся с пола. Взял зверька на руки. Осторожно, будто подбирал воробья‑подранка с тротуара. Фенек ткнулся ему в ладонь носом, лизнул палец, и Панкратыч тихо, совсем по‑детски, хмыкнул.

– Ишь, пузан. Узнал кормильца.

– Узнал. Они умные, Семён Панкратыч. Имейте в виду.

– Имею.

Он завернул фенека в платок, бережно, оставив отверстие для воздуха, и спрятал под куртку. Мы вышли из клиники. Я запер дверь и двинулся следом за Панкратычем.

* * *

Саня поворачиваться отказывался. Работал тряпкой.

Комарова привстала со стула. Сделала шаг вокруг столика. Вцепилась пальцами в Санин подбородок и повернула его лицо к себе.

Секунду длилось молчание. Комарова смотрела на Саню. Саня смотрел на Комарову. На его лице застыло выражение, с которым хорошо пойманный бегун смотрит на финишную ленточку – с досадой, но и с каким‑то уважением.

– Я вас знаю! – взвизгнула Комарова. – Я вас знаю! Это вы вчера! В кафе! Пролили на меня чай!

– Да вы меня с кем‑то путаете, – не моргнув глазом, отозвался Саня. – Я официант.

– Вы – паразит! Криворукий паразит! Я этот ваш фингал на сто лет вперёд запомнила!

– Вы меня с кем‑то путаете!

– ДЕРЖИТЕ ЕГО! – проорала Комарова.

Саня в эту секунду боковым зрением заметил то, чего Комарова пока не заметила: Ксюшину куртку в дверях, с оттопыренной подмышкой, в которую была спрятана папка. Глаза его на долю секунды встретились с глазами Ксюши.

Он улыбнулся.

И заорал на всё кафе:

– Ой, у меня молоко убежало!

Поднос полетел на стол. Тряпка – в сторону Сидорова. Дипломат, стоявший на крышке подноса, качнулся и с глухим стуком рухнул на пол, раскрывшись наполовину и вывалив из себя какие‑то бумаги. Сидоров вскочил, попытался поймать дипломат, опрокинул стул. Комарова отшатнулась от Саниного подбородка и бросилась ловить падающие бумаги. В этот же момент с кухни донёсся пронзительный женский голос:

– Кто пустил на кухню⁈ А ну вернись!

«Настоящая Сабрина, – мимолётно сообразила Ксюша. – Вернулась».

Саня использовал всю эту вакханалию, метнулся к выходу, пронёсся мимо ошарашенной Ксюши, схватил её за руку на лету и буквально выволок её на улицу.

Колокольчик над дверью возмущённо зазвенел.

– БЕЖИМ! – выдохнул Саня.

Они побежали.

Как именно они бежали, Ксюша потом вспоминала обрывками. Саня тянул её за руку. Она волочилась за ним, как тряпочная кукла, спотыкаясь на тротуаре и сжимая локтем украденную папку под курткой. Где‑то позади остались Комарова, Сидоров, упавший дипломат и, видимо, настоящая Сабрина, распекающая в служебном коридоре неизвестного вора фартука.

Они нырнули в первую же подворотню. Выскочили во двор‑колодец. Пробежали мимо мусорных баков, мимо облезлой жестянки с надписью «Во двор не ставить», мимо кота, сидевшего на крыльце и лениво на них уставившегося.

Вторая подворотня. Второй двор. Третий.

Старые питерские дворы в плохую погоду – лучшие союзники беглецов. Крыши нависают, водосточные трубы сплетаются в лабиринты, арки ведут из двора во двор, и хороший бегун может прошить кварталы насквозь, так ни разу и не выйдя на главную улицу.

Саня этот маршрут, судя по уверенности, знал наизусть.

Только в пятом или шестом дворе он остановился. Прижал Ксюшу к стене рядом с собой. Оба они задыхались, и изо рта у каждого шёл белый пар.

– Погоня? – выдохнула Ксюша.

– Не, – Саня высунулся из‑за угла, осмотрел пустой двор. – Не побежит она. Ленивая. А Сидоров свой дипломат будет собирать, там бумаг разбросано метра на три. Ушли.

Он повернулся к Ксюше и посмотрел ей в лицо. В его глазах, под пластом усталости и остывающего адреналина, вспыхнуло что‑то такое, чего она раньше у него не видела. Уважение. Настоящее, неподдельное, лишённое его обычной ёрнической подложки.

– Ксюх, – он тяжело дышал. – Ты…

– Я?

– Ты – торпеда. Реально. Я за тобой краем глаза следил. Ты прошла – как будто тебя там вообще не было. Я себе представлял, как ты пойдёшь, – и думал, что ты сейчас стул опрокинешь, или чашку свалишь, или на Комариху кофе прольёшь… А ты прошла – и ничего. Ни звука. Это невероятно.

– Я… я не знаю, – Ксюша прислонилась к стене, и ноги у неё дрогнули, и колени подогнулись. Она съехала по стене на корточки. – У меня так бывает. В операционной. И сейчас тоже.

– Хирургический режим?

– Ага.

– Ксюх, я тебе честно скажу, – Саня присел на корточки рядом. – Я тебя такой ещё не видел. Это… впечатляет.

Она засмеялась. Тихо, глухо, в кулачок, и смех у неё вышел нервный, прерывистый, но он был. И вместе с ним из груди наконец ушла тяжесть, сжимавшая её последний час. Ушла – и на её место хлынуло мелкое, трясущее облегчение, от которого у Ксюши застучали зубы.

– Дай, – сказал Саня, протягивая руку. – Папку.

Она расстегнула молнию, вытащила из‑под куртки тёмно‑зелёный пластик с красной опломбированной лентой и белый конверт поверх. Передала Сане.

Он взвесил папку на ладони. Посмотрел на неё с уважением, подобающим тяжёлой, важной вещи.

– Это, Ксюх, – произнёс он тихо, – пять жизней. Пять маленьких жизней в одной пластиковой коробке.

Ксюша посмотрела на папку. Перевела взгляд на свои мокрые, красные от холода руки. И, наконец, на Саню.

И ей стало одновременно страшно и хорошо.

* * *

Пекарня Валентины Степановны располагалась в соседней двери можно сказать. Над входом висела деревянная вывеска, а на двери – колокольчик, подозрительно похожий на мой собственный клинический.

Когда мы вошли, нас окатило тёплой, плотной, сытной волной.

Пахло свежим хлебом. Настоящим, домашним, испечённым в печи, от такого запаха у любого человека желудок мгновенно вспоминает, что живот – штука ненасытная. К хлебу мешалась корица, следом топлёное масло и ваниль. Воздух был наполнен густым духом сдобного теста, поднявшегося за ночь, жареных пирожков с капустой и печёных с яблоком, и всё это прошивалось сверху карамельной сладостью только что вынутых из духовки плюшек.

Я невольно потянул ноздрями. Желудок у меня, только что спокойный, возмущённо заурчал.

Очереди пока не было. Только одна старушка у прилавка покупала батон и полбулки Бородинского, и Валентина Степановна с добродушной неторопливостью нарезала ей хлеб на тонкие ломти.

– Проходите, – донеслось из‑за прилавка. – Минуточку, я сейчас.

Голос у Валентины Степановны был низкий, тёплый, с той особой певучей интонацией пекарок Русского Севера, в чьём роду наверняка была сибирская бабушка с поволжским прадедом.

Старушка расплатилась, уложила хлеб в авоську и неторопливо вышла. Колокольчик звякнул.

Валентина Степановна подняла глаза и увидела Панкратыча.

И тут случилось то, что я видел много раз в жизни и что всегда меня трогало независимо от возраста и опыта. Лицо Валентины Степановны дрогнуло. Не улыбкой, нет, – а каким‑то сложным выражением, в котором мелькнули сразу радость, удивление, смущение и тень застенчивости. Она поправила косынку. Провела ладонью по фартуку. Опустила руки на прилавок и тут же их подняла, не зная, куда деть.

– Сёма, – сказала она тихо.

Я незаметно отступил на полшага в сторону, к стене, к стенду с наклейками акций – чтобы не мешать. Получилось так, что я видел их обоих в профиль, а они – главным образом друг друга.

Панкратыч прочистил горло. Кашлянул. Снова прочистил.

– Валентина Степановна, – произнёс он, и голос у него сел, и громовой арендодателевский бас превратился в хриплый шёпот смущённого сельского паренька. – Я… это… ну…

Он сунул руку за пазуху. Достал кулёк.

Руки у него тряслись, и я видел, как фенек внутри платка дрогнул, повозился и снова устроился. Мгновенное беспокойство прошло: я на секунду надавил через эмпатию ощущение покоя – очень тонко, почти неощутимо, – и фенек затих.

– Это… вам. От души.

Он протянул свёрток через прилавок.

Валентина Степановна приняла кулёк. Взяла его обеими ладонями, осторожно, будто взяла у него что‑то драгоценное и живое. Лицо у неё порозовело ещё сильнее.

– Сёма… ну зачем вы… я же говорила…

– Разверните.

Она положила свёрток на прилавок. Развернула платок одним уголком, потом вторым, потом – третьим и четвёртым, так, как несколько минут назад раскручивал Панкратыч у меня в приёмной. Я стоял у стены и смотрел.

Платок раскрылся. И на прилавке, на фоне клетчатой ткани, среди крошек муки и стружек свежего хлеба, появился он.

Жемчужный фенек. Тот самый, маленький, с огромными ушами и перламутровой шерстью. Сидел, подогнув под себя тонкие лапки. Уставился на Валентину Степановну чёрными блестящими глазами‑пуговицами.

Валентина Степановна издала тот короткий, высокий, совершенно женский звук, который у женщин определённого возраста вырывается при виде чего‑то невыносимо милого. Что‑то среднее между «ах!» и «ой!» и «боже мой».

– Ах! – выдохнула она, и глаза у неё мгновенно намокли. – Боже мой, Сёма! Какая прелесть!

Пухлые ладони её потянулись к зверьку. Она подхватила его под пузцо, подняла – фенек доверчиво свесил лапки, уши его встопорщились, нос потянулся к её щеке, – и прижала к груди.

– Какая… – она гладила мех ладонью, и перламутр переливался под её пальцами, – какая пушистая! Какой хорошенький! Сёма, ну разве ж так можно, я же…

Она прижалась щекой к фенековской шёрстке. Зверёк пискнул, одобрительно, и лизнул ей подбородок.

Панкратыч стоял по ту сторону прилавка и смотрел. На лице у него, обычно хмуром, красно‑обветренном и суровом, появилось выражение, которого я у него прежде не видел никогда. Смесь восторга, облегчения, нежности и такой тихой мужской гордости, что я отвернулся, чтобы не подсматривать.

Вроде, пронесло.

Валентина Степановна что‑то шептала зверьку. Гладила. Целовала в макушку. Фенек млел у неё на руках и, судя по эмпатическим сигналам, уже считал её своей мамой на ближайшие сорок лет.

Всё шло идеально.

Идеальнее, чем я рассчитывал. У меня в кармане лежали феромон, транквилизатор и скальпель – на все случаи жизни, – и ни один из них не понадобился. Знакомство «девочки с девочкой» прошло без подготовки, естественно, гладко, потому что Валентина Степановна в фенеке увидела не существо, а ребёнка, а фенек в Валентине Степановне почувствовал запах муки, масла, корицы и пекарской теплоты – и расслабился окончательно.

– Ай, маленький… – Валентина Степановна отодвинула фенека от щеки, чтобы посмотреть ему в мордочку. – Ай, какие у тебя ушки… какой носик… какие глаз…

Она замолчала.

В пекарне повисла тишина.

Та особая тишина, которая наступает, когда человек только что что‑то сказал, и у него в голове со щелчком вставилось понимание, что он сказал не совсем то, что хотел. Или, наоборот, – то самое, только неправильное.

Она смотрела на фенека. Смотрела внимательно, с тем сосредоточенным прищуром, с которым бабушки рассматривают на булках пятна и решают, что с ними делать. Её ладонь замерла у фенековской макушки.

– Ой… – произнесла она тихо. – Постойте.

– Что? – Панкратыч дёрнулся.

– А что это… – Валентина Степановна наклонилась к фенеку ближе, прищурилась сильнее. Лицо её слегка побледнело. – А что это у неё глазки… какие‑то красные?

В пекарне стало очень тихо.

Панкратыч повернул голову и посмотрел на меня. Глаза у него были огромные. В этих глазах читался только один вопрос, короткий и отчаянный:

«Покровский. Что?»

Я шагнул к прилавку. Наклонился над зверьком.

И увидел то, чего не заметил в приёмной – может быть, потому, что свет у меня в клинике был приглушённый, а здесь, в пекарне, под яркой лампой над прилавком, всё видно совсем по‑другому.

Глаза у Жемчужного фенека светились. Едва‑едва, на грани различимости, но отчётливо – тонким, нездоровым рубиновым оттенком, проступающим из‑за радужки.

Ох, блин. Не пронесло. Все пошло, совершенно, не по плану.

Рубрика про домашних питомцев!

Всем привет! Сегодня история от нашей читательницы – Ольги Ольгиной.

'Всю жизнь я мечтала о белой изящной кошечке.

Но четвероногие, как правило, появляются в нашем доме неожиданно.

Я никогда не просматривала ленты с предложениями купить или взять бесплатно питомца. И вдруг у подруги увидела «перепощеное» в соцсети фото интеллигентнейшего угольно‑чёрного с золотыми глазами создания на старой лестничной площадке, которого жители дома на другом конце Москвы уже месяц подкармливали и отчаялись найти его хозяев…

На следующий день Тьма‑На‑Ножках на меня внимательно посмотрел и… повалился спиной мне на ступни, подставляя пузико. Так у нас появился невероятно умный, ласковый и преданный, воспитанный член семьи – Марвик (для посторонних – Марвин). Ко всем прочим талантам Марви оказался настоящим Макаренко от кошачьих: умеет найти подход к любому котёнку и без «мордобития» научить приличному поведению в приличном доме.

Честно, не представляю, каким образом это двухлетнее чудо оказалось на улице.

Вершиной его педагогической карьеры стало усыновление беспризорника. Наши взрослые дети притащили крошечного полуторамесячного котёнка, которого четыре часа, задействовав двух местных сантехников, вытаскивали из подвала. Дети по‑честному хотели взять котёнка себе, но у малыша был полный набор паразитов и уличных болячек, а у детей уже жила на тот момент шестимесячная кошечка… На семейном совете решили, что поскольку у нас с мужем есть изолированная комната, то пока лечим, котёнок будет жить у нас, а дети потом его заберут. Паспорт малышу оформили на гордое имя Тобиас.

Три недели, пока был карантин и шло лечение, Марви практически не отходил от закрытой двери. Естественно, тоже переболел всем, кроме паразитов… И, когда малыша выпустили в свет, принципиально таскал Тобика везде за собой за шкирку, показывал лоток, миски, вылизывал, играл… В общем, через месяц стало ясно, что уже никто никого, видимо, не отдаёт…

А через два месяца я сильно простудилась и лежала с температурой под сорок. Марви от меня отходил только до лотка и поесть. На вторую ночь, когда совсем плохо было, я очнулась от странного пыхтения около уха. Открыла глаза и сначала подумала, что у меня галлюцинации начались: на кровати были разбросаны кошачьи игрушки, а маленький Тобик упорно разыскивал и затаскивал ко мне всё мягкое и весёлое… Даже мягкую игрушку – крыску, которая тогда была больше него, затащить умудрился. Полночи детëныш работал, а потом свалился от усталости среди всей этой кучи. Вот так втроём, в окружении «няшек», мы и выздоравливали.

Вот уже четыре года они вместе. Вместе лечили раздроблённую лапку Тобика, вместе отходили после тяжёлой операции у Марви… Вместе встречают человеческих гостей и принимают на пансион кошек и собак от детей и знакомых, когда людям надо уехать.

И оба, даже во сне, услышав наши шаги, с закрытыми глазами вытягивают мордашки в нашу сторону и начинают мурлыкать. И очень ждут, когда их погладят.'