Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 53 страниц)

Палец надавил. Шов скрипнул.

Решала дёрнулся.

– Два, – продолжил я.

– Стой, – сказал он быстро, и голос утратил бархат. – Стоп. Подожди.

– «Три» уже не будет, – ответил я. – Условия простые. Отстегните Саню. Он выходит, садится в такси. Когда я увижу, что машина тронулась, – ставлю капсулу и ухожу. Без торговли и гепардов.

Решала смотрел на мой палец. На шов. На капсулу. Я видел, как за гладким лбом идёт арифметика: товар стоит десятки миллионов, мальчишка‑курьер – ноль, ветеринар‑псих, которому нечего терять, стоит дороже обоих охранников вместе взятых, потому что непредсказуем. Непредсказуемый человек с пальцем на кнопке уничтожения – худший переговорщик из возможных, потому что с ним нельзя блефовать.

– Отстегните, – бросил решала охраннику, не отводя от меня глаз.

Охранник подошёл к Сане. Щёлкнули кусачки, пластиковый хомут упал на пол. Саня вскочил, пошатнулся – затёкшие руки – и посмотрел на меня с выражением, в котором благодарность мешалась со стыдом в пропорции, знакомой каждому, кого хоть раз вытаскивали из неприятностей, в которые он залез по собственной глупости.

– Иди, – сказал я, не поворачиваясь. – Такси у заднего входа. Жёлтый седан. Сядь и жди.

Саня захромал к выходу. Левая нога волочилась – видимо, приложили по голени. Охранники расступились, и я слышал его шаги по коридору, торопливые, неровные, удаляющиеся. Потом хлопнула металлическая дверь.

Я стоял и считал секунды. Десять. Двадцать. Тридцать.

За окном, сквозь дождь, мелькнула фигура – Саня пересёк парковку и нырнул в жёлтую «шкоду». Дверца захлопнулась.

– Доволен? – процедил решала.

– Почти, – ответил я.

Наклонился и аккуратно поставил капсулу на пол. Прямо передо мной, на чистый керамогранит. Выпрямился, сделал шаг назад.

– Приятно иметь дело с профессионалами, – сказал я. – И совет: гепардам дайте молока. Тёплого, с мёдом. У них стресс, обоняние восстановится через час, но до этого лучше не трогать – от испуга могут цапнуть хозяина. Профессиональная рекомендация, бесплатно.

Решала смотрел на меня. Полуулыбка не вернулась. Вместо неё на лице проступило что‑то другое – внимание, холодное и цепкое, с каким запоминают лица людей, которых стоит помнить.

– Я тебя запомнил, фамтех, – произнёс он задумчиво. – Я тебя запомнил.

– Запоминайте, – ответил я и пошёл к двери.

Охранник протянул мне телефон. Молча, без слов, и в глазах его было что‑то, чего раньше не было. Какое‑то… не уважение что ли, а скорее осторожность. Я взял телефон, кивнул и вышел в коридор.

Корпоративные плакаты с гепардами провожали меня до двери. «Скорость, точность, надёжность». Ирония, которую оценил бы Феликс.

Металлическая дверь открылась, дождь хлестнул по лицу, и я зашагал к такси. Жёлтый «седан» стоял с работающим мотором, и через мокрое стекло я видел силуэт Сани на заднем сиденье – сгорбленный, маленький, прижавший ладони к лицу.

Я сел рядом.

– Гони, шеф, – кивнул я.

Водитель бросил телефон на приборную панель, включил передачу и тронулся с места. Такси выехало с парковки, свернуло за угол, и здание «Сапфирового Когтя» исчезло за пеленой дождя, растворилось в сером питерском тумане, как будто его никогда не было.

Саня убрал ладони от лица. Посмотрел на меня. Глаза красные, губа распухла, фингал наливался фиолетовым.

– Мих, – прохрипел он. – Я…

– Потом, – оборвал я. – Всё потом.

Откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Руки подрагивали – мелко, почти незаметно, это явно адреналиновый откат, который приходит после того, как опасность миновала и тело понимает, что можно перестать держать фасад. Столько лет хирургической выдержки, тысячи операций, когда на столе умирал зверь и нельзя было дрогнуть, и всё равно руки дрожали, потому что гепарды, хомуты на руках и голос кувалды в трубке – это не операционная, и правила здесь другие.

Но Саня сидел рядом. Помятый, дурной, но живой. Такси ехало в сторону клиники, и дождь стучал по крыше, и Питер за окном был серым, мокрым, привычным.

Хороший день. В целом. Несмотря на всё. Сейчас мы приедем, я его подлатаю, и Саня мне всё расскажет.

И получит! За всё у меня получит!

Глава 16

Саня сидел рядом и дышал. Громко, рвано, через распухший нос. Фингал под глазом налился тёмно‑лиловым, губа превратилась в подушку, и весь его облик транслировал одно: человек, которого только что вынули из мясорубки и который ещё не до конца поверил, что мясорубка осталась позади.

– Мих, – начал он хрипло. – Я… я думал, это просто дорогая алхимия, честно. Я не знал, что там…

Я повернул голову и посмотрел на него. Одним взглядом, коротким, без слов. Я таким взглядом останавливал истерящих тренеров, хамящих мажоров и однажды – разъярённого егеря с электрошокером.

Саня захлопнулся. Мгновенно, как книга, которую прихлопнули ладонью. Рот закрылся, плечи осели, и он отвернулся к окну, прижав ладонь к разбитой губе.

Водитель бросил взгляд в зеркало. Меланхоличный, профессиональный – взгляд человека, который за двенадцать часов смены видел в салоне своего такси и пьяные драки, и слёзы, и один раз, вероятно, роды. Избитый пассажир с секретного склада в его шкале неожиданностей занимал, пожалуй, место где‑то между «облевал сиденье» и «забыл сумку».

Я сцепил пальцы на коленях и надавил, пока костяшки не побелели. Тремор рук утих. Медленно, неохотно, как зверь, которого уложили командой, но который ещё не решил, подчиняться ему или огрызнуться.

Такси свернуло на знакомую улицу. Впереди было приземистое здание с горящим окном. Мой Пет‑пункт. Жёлтый свет в окне, тёплый и ровный, и я подумал, что Ксюша оставила лампу в приёмной, и от этой мысли стало немного легче.

– Здесь, шеф. Спасибо, – сказал я.

И расплатился. Щедро, с чаевыми – человек честно отработал двойной тариф, не задал ни одного вопроса и не тронулся с места, пока мы не вышли из здания. В нашем мире такая лояльность стоила дороже бензина.

Водитель принял купюры, кивнул и уехал. Красные огни растворились в дожде, и мы остались вдвоём на тротуаре перед клиникой.

Саня стоял, сгорбившись, засунув руки в карманы. Мокрый, помятый, с фингалом и распухшей губой – жалкое зрелище, если бы не глаза, в которых плескалось столько всего сразу, что разбирать по ингредиентам не хотелось. Стыд, благодарность, страх, облегчение – коктейль, после которого обычно или плачут, или начинают нести чушь.

– Мих…

– Внутрь, – оборвал я. – Промокнешь.

Я толкнул дверь. Колокольчик звякнул.

Тёплый воздух ударил в лицо, и вместе с ним пришёл запах антисептика, травяного отвара и чего‑то мягкого, шерстяного, пухлежуйного.

Ксюша сидела за столом. Спина прямая, плечи поднятые, руки стиснуты на рукоятке швабры, которую она держала не как уборочный инвентарь, а как боевой посох средневекового пехотинца.

Очки сползли на кончик носа, волосы выбились из хвоста, и на лице застыло выражение человека, который последние два часа провёл в аду ожидания – самой мучительной из всех разновидностей ада, потому что в нём нельзя ничего сделать, только сидеть и представлять худшее.

Она увидела нас. Швабра грохнулась на пол.

– Михаил Алексеевич! – Ксюша вскочила, стул отъехал к стене. – Вы… вы живы! Вы оба!..

Она рванулась к нам и первым делом – я отметил это с тихим, тёплым удивлением – бросилась не ко мне, а к Сане. Обежала вокруг, остановилась перед ним, руки взлетели к его лицу.

– Ой! Бедненький! – пальцы зависли в сантиметре от фингала, не решаясь коснуться. – Тебя ранили! Лицо всё в крови! Я так переживала, думала, вас там убьют! Обоих!

Глаза за очками блестели, и голос дрожал, и она суетилась вокруг Сани, как молодая медсестра вокруг поступившего после аварии – осматривала ссадину над бровью, трогала разбитую скулу, причитала, и всё это было настолько искренне, настолько по‑настоящему, что у меня на секунду сжалось в груди.

Двадцать лет. Девочка, которая две недели назад роняла стерильные лотки и путала дозировки. А сейчас ждала нас со шваброй наперевес, потому что другого оружия в клинике не нашлось.

Саня, разумеется, расцвёл.

Побитое лицо расправилось, плечи поехали назад, грудь надулась, и на разбитых губах проступила ухмылка – знакомая, самодовольная, та самая, с которой он рассказывал истории про «серьёзный движ» в компании впечатлительных слушателей.

– Да всё нормально, Ксюх! – голос стал на полтона ниже, гуще, и в нём зазвенела медь показного героизма. – Царапина, фигня. Мы там с Михой этих амбалов раскидали – ты бы видела! Они сами нас отпустили, просили только, чтобы мы ушли, реально! Двое здоровых бугаёв, гепарды боевые – а мы их вот так, – он щёлкнул пальцами и тут же скривился от боли в затёкшем запястье, – на раз‑два.

Я стоял позади, стягивал промокший плащ и чувствовал, как на лице моём рождается выражение, знакомое каждому хирургу, который слышит, как пациент после операции рассказывает друзьям, что «да я вообще не боялся, подумаешь, наркоз».

Рука‑лицо. Мысленное, но оглушительное.

«Мы раскидали». Мы. Парень, который два часа просидел привязанный к стулу хомутом и мог только моргать здоровым глазом, теперь «раскидывал амбалов». История трансформировалась прямо на глазах, обрастая подробностями, как снежный ком, катящийся с горы, и к утру, я не сомневался, в ней появятся мечи, взрывы и, возможно, летающий мотоцикл.

Ксюша слушала. Лицо менялось – плавно, как закат переходит в ночь. Тревога ушла, облегчение ушло, и на их место пришло что‑то совсем другое. Глаза сузились. Брови сдвинулись. Губы сжались в тонкую линию, от которой у любого опытного мужчины сработал бы инстинкт самосохранения.

Саня, при всех своих талантах контрабандиста и раздолбая, опытным мужчиной не был. Он продолжал:

– И вот, представь, Ксюх, гепарды на меня летят, а я…

Пощёчина прозвучала как выстрел.

Звонкая, хлёсткая, точная – по здоровой щеке, потому что даже в гневе Ксюша не тронула сторону с фингалом. Ладонь маленькая, но приложилась с усердием, которого хватило бы на кошачий арахнид.

Саня отшатнулся. Рот раскрылся, глаза – тоже, и выражение мачо слетело с его лица, как шелуха от семечки.

– Ай! – он схватился за пылающую щёку. – За что⁈

– За Пухлю! – Ксюша стояла перед ним, руки уперты в бока, подбородок задран, и вся её невеликая фигура излучала праведное возмущение с интенсивностью, которой позавидовал бы Феликс в разгаре революционного манифеста. – Знаешь, сколько ему пережить пришлось из‑за тебя⁈ Он дышать нормально не мог! Он от хлеба отказался – от хлеба, Саня! Пухлежуй! Который жрёт всё, что не прибито! А тут лежал и даже есть не хотел, потому что у него живот болел от твоей дурацкой капсулы! Идиот!

Каждое слово падало, как молоток на наковальню. Ксюша дышала тяжело, щёки раскраснелись, очки опять сползли, и она поправила их яростным жестом, который в другой ситуации выглядел бы комично, а сейчас добавлял ей грозности.

Я наблюдал. Молча, прислонившись к дверному косяку. Плащ, от которого по‑прежнему несло ядерной смесью полыни, аммиака и мяты, висел на крючке, и запах медленно расползался по приёмной. Надо будет проветрить.

– Ксюш, – Саня попятился, выставив ладони, – ну подожди, ну я же не специально…

– Не специально⁈ – взвилась она. – Ты запихал в живот живому существу металлическую коробку! Специально! Своими руками! Руками, которыми его гладил, кормил, чесал за ушами! Он тебе доверял, а ты!..

Голос дрогнул. Ксюша замолчала, прикусив губу, и на секунду мне показалось, что она сейчас заплачет – но вместо этого она развернулась, подхватила упавшую швабру и с грохотом прислонила к стене.

Хороший момент, чтобы перевести стрелки.

– Где Пухлежуй? – спросил я.

Ксюша обернулась. Лицо смягчилось мгновенно – та скорость переключения эмоций, которая отличает двадцатилетних от всех остальных.

– В подсобке, которая теперь стала операционной, на коврике. Я постелила ему одеяло. Он проснулся минут через тридцать после вашего ухода, поскулил немножко, я дала попить воды из блюдца. Потом задремал. Хлеб не предлагала, вы сказали – мягкое, протёртое, а я не успела приготовить, потому что… – она запнулась и кинула на меня виноватый взгляд, – потому что потом швабру взяла и села ждать.

Саня, забыв про мачо‑режим и пощёчину, уже шагал к подсобке. Я перехватил его у порога.

– Тихо, – сказал я. – Не влетай. У него воспаление слизистой желудка, и любой стресс – лишняя нагрузка на пищеварительную. Зашёл, сел рядом, руки опустил. Никаких объятий, тисканий, рыданий в шерсть. Понял?

Саня кивнул. Дёрнул кадыком, как человек, который глотает ком в горле, и тихо зашёл в подсобку.

Я пошёл следом. Ксюша зашла за мной, бесшумно, на цыпочках, и это было даже трогательно: девочка, которая минуту назад выдала пощёчину, способную свалить арахнида, теперь крадётся, чтобы не потревожить больного зверя.

Пухлежуй лежал на коврике в углу. Одеяло, которое Ксюша на него набросила, сбилось к хвосту – точнее, к обрубку хвоста, потому что хвост у пухлежуев был скорее декоративной деталью, чем функциональным органом. Дыхание ровное, бока поднимались и опускались в медленном ритме. Эфирный пластырь на горле светился бледно‑голубым, подживляя слизистую.

Саня опустился перед ковриком на колени. Медленно, осторожно, как я велел. Руки положил перед собой. И замер.

Пухлежуй приоткрыл один глаз. Мутный, сонный, с тем выражением, которое у людей означает «пять минут ещё, мам». Второй глаз открылся с задержкой – зверь обработал информацию, сопоставил запах, лицо и голос, и обрубок хвоста шевельнулся. Слабо, вяло, на четверть обычной амплитуды.

Но шевельнулся.

«…человек… мой человек… пришёл…»

Голос по эмпатии был тихий, как шёпот ребёнка, которого разбудили посреди ночи. Тёплый и болезненный одновременно, и у меня, как всегда в такие моменты, что‑то сжалось в районе солнечного сплетения.

– Прости, маленький, – выдавил Саня. – Прости. Я дебил. Я тебя так подвёл.

Голос сорвался. Контрабандист, авантюрист, парень, который десять минут назад распускал перья перед Ксюшей и «раскидывал амбалов», стоял на коленях перед семикилограммовым мохнатым шаром с обрубком хвоста и всхлипывал. Открыто, некрасиво, с хлюпаньем разбитого носа и красными глазами, и в этом не было ничего наигранного – Саня действительно любил своего зверя, по‑настоящему, той простой, необъяснимой любовью, которая не зависит ни от интеллекта, ни от моральных качеств хозяина.

– Я больше никогда, – прошептал он, осторожно касаясь кончиками пальцев макушки Пухлежуя, того места между ушами, где пухлежуи любят больше всего. – Клянусь, маленький. Никогда больше…

Пухлежуй с усилием вытащил язык из пасти. Движение далось ему тяжело – мышцы были вялые после седативного, и язык вывалился неровно, криво, не тот боевой снаряд, которым он обычно обстреливал входящих с периметром поражения в два метра. Кончик дотянулся до Саниного лица и ткнулся в нос – в разбитый, распухший, наверняка болезненный нос.

Саня не отстранился. Закрыл глаза и позволил мокрому языку проехаться по ссадине, и выражение лица у него было такое, что я отвернулся.

Есть вещи, на которые не нужно смотреть. Они принадлежат только тем двоим, между которыми происходят, и любой посторонний взгляд превращает интимное в публичное, а публичное обесценивается.

Я выждал тридцать секунд. Потом встал над ними.

– Хватит, – сказал я. – Отодвинься. Дай ему лежать.

Саня послушался. Сел на пол рядом с ковриком, вытер глаза рукавом – грязным, мятым, пропитавшимся потом и дождём, – и посмотрел на меня снизу вверх. В глазах было всё, что нужно: стыд, раскаяние, благодарность и готовность выслушать.

– Зверь – это не контейнер, Шестаков, – произнёс я.

Строго произнесённая фамилия. Это работало всегда – как переключатель из режима «друзья» в режим «серьёзный разговор». Саня вздрогнул и выпрямился.

– Он тебе доверяет. Полностью. Безусловно. Так, как доверяют только существа, у которых нет второго плана и задней мысли. Он жрёт всё, что ты ему даёшь, потому что верит: ты не дашь плохого. А ты запихал ему в пасть свинцовую бомбу стоимостью в десятки миллионов, которая давила на стенку желудка и медленно выжигала слизистую.

Саня опустил голову.

– Ещё сутки – и началась бы обструкция. Знаешь, что такое обструкция у пухлежуя? Сфинктер забивается, содержимое желудка не проходит, начинается застой, потом воспаление переходит в некроз, потом – перитонит. Мучительная смерть, Саня. Медленная. Двое‑трое суток. И всё это время он лежал бы и смотрел на дверь, ожидая, что ты придёшь и поможешь.

Тишина. Пухлежуй сопел на коврике, и его сопение было единственным звуком в помещении.

– Хочешь рисковать собственной головой в синдикатских играх – твоё право. Я тебя уже вытащил, и вытащу ещё раз, потому что я идиот и ты мой друг. Но если ты ещё раз впутаешь в это животное – любое животное, – я сам тебе ноги переломаю. Без гепардов и без хомутов. Профессионально и со знанием анатомии. Ясно?

– Ясно, – выдавил Саня. – Мих, я правда…

– Ясно – достаточно.

За моей спиной стояла Ксюша. Руки скрещены на груди, подбородок задран, губы сжаты. Она смотрела на Саню с выражением прокурора, выслушавшего последнее слово подсудимого и оставшегося неудовлетворённым.

– Идиот, – добавила она. Коротко, веско, как печать на приговоре.

Саня съёжился. Огромный, длинный, нескладный парень, сидящий на полу подсобки рядом с больным пухлежуем, под двойным обстрелом – моим и Ксюшиным – выглядел меньше, чем был. Значительно меньше.

Хорошо. Так и должно быть. Стыд – лучший педагог, если его дозировать правильно. Слишком мало – не подействует. Слишком много – сломает.

Я сел на стул и выдохнул. Впервые за последние часы выдохнул по‑настоящему, глубоко, и вместе с воздухом из лёгких вышло напряжение, которое копилось с момента, когда раздался звонок с Саниного номера и голос кувалды произнёс «фамтех».

– А теперь, Александр, – я откинулся на спинку, – ты сядешь и подробно расскажешь мне всё. У кого украл. Как влез в цепочку. Кто такие эти люди из «Сапфирового Когтя». Во что именно ты вляпался. Каждую деталь, без пропусков, без «да это неважно» и без «ну ты понимаешь». Я пойму. Мне нужны факты, а не впечатления.

Саня шмыгнул носом, вытер лицо рукавом и открыл рот.

– Да, Мих, сейчас всё расскажу. Значит, месяц назад меня вызвал один тип из…

Колокольчик зазвенел.

Ксюша дёрнулась. Саня замер с открытым ртом. Пухлежуй даже ухом не повёл – седативное ещё держало.

Я встал и вышел в приёмную.

На пороге стояли две девицы.

Я узнал их мгновенно – память фамтеха хранила пациентов, а хозяев пациентов тем более. Кристина и её подруга, безымянная, потому что ни та, ни другая не удосужилась представиться при первом визите. Те самые мажорки с неоновым йорком, рекламным контрактом и восемью тысячами подписчиков. В прошлый раз они стояли на этом же пороге – надменные, скучающие, с телефонами наперевес – и смотрели на мою клинику сверху вниз, как на недоразумение, случайно оказавшееся на их жизненном пути.

Сейчас они выглядели иначе.

Первая – та, что командовала, – держала на вытянутых руках сумку. Дизайнерскую, кожаную, с блестящей фурнитурой, из тех, в которых нормальные люди носят кошельки, а эти две – живое существо. Губы дрожали, тушь потекла, и на идеально загорелом лице проступала паника, настоящая, первобытная, того сорта, который не подделаешь.

Вторая стояла за плечом и выглядела не лучше. Мокрая – видимо, бежали от машины без зонта, – волосы прилипли ко лбу, и на каблуках цокала так, будто ноги подламывались.

Из сумки выглядывала мордочка.

Йорк.

Но не тот йорк, которого они принесли в прошлый раз. Тот мерцал зеленоватым, болезненным свечением, и это было плохо. Этот не мерцал вообще ничем, и это было хуже.

Шерсть – тусклая, серая, мёртвая. Цвет линолеума в подъезде, цвет дождливого неба над промзоной, цвет всего, что потеряло жизнь и смысл. Глаза – открытые, но потухшие, и в них не осталось даже страха. Пёсик сидел в сумке, свесив голову через край, и выглядел как ёлочная игрушка, из которой вынули лампочку.

Эфирные железы. Те самые бугорки вдоль позвоночника, которые я прощупывал две недели назад – затвердевшие, забитые токсичным шампунем. Катализатор сработал именно так, как я предсказывал: раскрыл все железы разом, секрет хлынул потоком, йорк на пару часов превратился в новогоднюю гирлянду – розовый, голубой, золотой, фиолетовый, все цвета радуги, – а потом железы, истощённые гиперстимуляцией, опустели. Полностью. До дна.

Батарейка села.

– Доктор! – первая влетела в приёмную, каблуки простучали по полу. – Спасите! Он сломался! Прямо на новой фотосессии!

– У него села батарейка! – поддержала вторая, и в голосе звенели слёзы. – Доктор, вы же можете его зарядить⁈ Перезагрузить⁈ У нас завтра ещё одна съёмка, контракт горит! А он перестал светиться как ёлка! Так же хорошо было после вашего укола!

Я смотрел на них. На потёкшую тушь, на дрожащие руки, на йорка в дизайнерской сумке, который совсем недавно был живой, весёлой, светящейся собакой – пока его не начали мыть токсичным шампунем и использовать как реквизит для блога.

За моей спиной из подсобки выглянул Саня. Лицо перекошенное – наполовину от фингала, наполовину от любопытства. Рядом – Ксюша, которая увидела йорка и тихо ахнула, прижав ладони к щекам.

– Исповедь откладывается, – бросил я Сане через плечо. – Сиди, думай над поведением. И от Пухлежуя ни на шаг.

Саня кивнул и исчез в бывшей подсобке. Ксюша осталась – правильно, она ассистент, её место здесь.

Я поправил рукава. Расправил плечи. Натянул на лицо выражение, которое за сорок лет стало второй кожей – спокойную, профессиональную, абсолютно невозмутимую маску врача, для которого не существует безнадёжных случаев, только диагнозы разной степени сложности.

– Да, дамы, – произнёс я и кивнул на смотровой стол. – Кладите. Что у нас случилось?