Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 53 страниц)

Глава 6

Я поставил чайник на стол. Медленно, чтобы руки были на виду и чтобы ни один из пяти шкафов в чёрных костюмах не решил, что я потянулся за чем-нибудь острым.

– Доброе утро, – спокойно сказал я. – Чем могу помочь?

Мужчина в белом костюме улыбнулся шире. Золотые зубы блеснули так, будто он их специально полировал перед выходом.

– Золотарёв, – представился он, и это прозвучало не как имя, а как диагноз. – Вениамин Аристархович. Спонсор Гильдии «Стальные Когти». Полагаю, вы с моими ребятами уже знакомы.

Спонсор. Вот теперь стало яснее.

Спонсор – это кошелёк, который держит Гильдию на коротком поводке, решает, кому из бойцов платить, а кого списать, и за спиной которого, как правило, стоит кто-то ещё крупнее.

Какой именно Синдикат финансировал Золотарёва – пока неясно, но масштаб чувствовался уже по тому, как пятеро амбалов, каждый из которых мог бы в одиночку разобрать мою клинику до фундамента, стояли вокруг него тихо и ровно, как мебель.

– Знаком, – кивнул я. – Один из них вчера притащил мне саламандру с требованием эвтаназии. Без медицинских показаний.

Золотарёв чуть наклонил голову. Улыбка не погасла, но глаза стали холоднее.

– Вот об этом и поговорим, – сказал он, постукивая пальцем по набалдашнику трости. – Вы, юноша, удерживаете мою собственность. Пет, зарегистрированный на балансе моей Гильдии, находится у вас в помещении без моего ведома и согласия. Я бы хотел забрать то, что мне принадлежит. И побеседовать с тем, кто решил, что имеет право распоряжаться чужим имуществом.

Амбалы за его спиной чуть подобрались и чуть уплотнились, как грозовое облако перед тем, как ударить.

Вот тут, наверное, полагалось испугаться. Побледнеть, залепетать извинения, может быть, даже попятиться. И будь мне действительно двадцать один, а не шестьдесят один в обёртке от двадцати одного, я бы, наверное, так и сделал.

Но в той, другой жизни, я ужинал с людьми, рядом с которыми Золотарёв со всей своей свитой выглядел бы как дворовый хулиган на приёме в посольстве.

Я посмотрел на него спокойно, как профессор смотрит на первокурсника, который пришёл спорить об оценке.

– Вениамин Аристархович, – сказал я ровным голосом, – давайте я вам расскажу, что произошло, а вы решите, на кого из нас двоих стоит злиться. Ваш сотрудник, молодой человек в дорогих кроссовках, ворвался в мою клинику с требованием немедленно усыпить животное. Без осмотра, документов и медицинских показаний. Это, к слову, административное правонарушение по статье 9.12 Кодекса об Аномальной Фауне.

Золотарёв шевельнул бровью. Чуть-чуть, но достаточно, чтобы я понял – слушает.

– Я провёл осмотр. Ваша саламандра страдала острым воспалением терморегуляционных каналов. Узлы забиты, энергия не проходит, зверь горит изнутри и не может остановиться. Причина – дешёвый синтетический корм, стимуляторы для форсированного роста, или, что вероятнее, смесь из того и другого. Ещё пара часов, и каналы схлопнулись бы навсегда. Вы бы потеряли имущество стоимостью, по моей оценке, тысяч пятьдесят-шестьдесят.

Золотарёв перестал стучать по набалдашнику. Это тоже было говорящей деталью.

– Далее я провёл экстренный дренаж, снял воспаление и стабилизировал терморегуляцию. Зверь жив, каналы работают, Ядро в норме. Счёт за оказанные услуги – пять тысяч рублей. По прейскуранту, без наценки. Скажу больше: я спас ваше имущество, которое ваш же сотрудник собирался списать. Так что, Вениамин Аристархович, если вы хотите на кого-то злиться, я бы рекомендовал начать не с меня.

Тишина в приёмной была такая, что я слышал, как в подсобке булькает саламандра в тазу.

Золотарёв смотрел на меня секунд пять. Потом медленно повернул голову и бросил взгляд на ближайшего амбала – тот, мне показалось, чуть побледнел и вжал голову в плечи, как человек, который уже знает, что с ним будет после этого разговора, и не питает на этот счёт никаких иллюзий.

– Борька, значит, – процедил Золотарёв, и это имя прозвучало уж слишком зловеще.

– Я не запоминал имён, – сказал я. – Мне было не до этого, я зверя спасал.

Он снова посмотрел на меня. На этот раз без улыбки и своих золотых зубов. Показное хозяйское превосходство как рукой сняло. Просто смотрел, оценивая, прикидывая, взвешивая.

– Толковый лепила с яйцами, – сказал он наконец, и непонятно было, то ли это комплимент, то ли очередной диагноз. – Нынче на вес золота.

Он полез во внутренний карман пиджака. Один из амбалов рефлекторно дёрнулся, потом понял, что босс достаёт портмоне, а не что-нибудь другое, и снова окаменел.

Портмоне было толстым, кожаным, с золотой монограммой, и когда Золотарёв раскрыл его, я увидел внутри столько купюр, что мой блокнот с белочкой на обложке мысленно заплакал от зависти.

– Пять тысяч, говоришь? – он начал отсчитывать.

И в этот момент из подсобки донёсся звук. Тихий, но отчётливый – плеск воды и короткий, судорожный писк.

В голове вспыхнуло:

«НЕТ! ПЛОХИЕ ЛЮДИ! БОЛЬНО БУДЕТ! ЗАБЕРУТ ОГОНЬ! ХОЛОДНЫЙ СТОЛ! ИГЛЫ! НЕ ХОЧУ! НЕ ХОЧУ! УБЬЮТ!»

Саламандра услышала голос Золотарёва, и её накрыло ужасом.

Я попытался мысленно толкнуть ей ощущение покоя, как делал вчера, но куда там – она визжала так, что моё «тёплое одеяло» было как шёпот в грозу.

«ХОЛОДНЫЙ СТОЛ! ИГЛЫ! ЗАБИРАЮТ СВЕТ!»

Образы шли рваными обрывками: блестящий металл, яркий свет ламп, боль в каналах, чьи-то руки, от которых пахнет химией. Не слова, а ощущения, переведённые моим мозгом в картинки. Что-то с ней сделали. То, от чего она до сих пор не может прийти в себя.

Я сглотнул. Зачем спонсору убивать вылеченного, работоспособного пета? Саламандра после моего дренажа стоила в несколько раз больше, чем до него. С точки зрения бизнеса – чистая прибыль. А она в ужасе. Тут что-то нечисто.

Золотарёв тем временем отсчитал пять тысяч и положил их на стол аккуратной стопкой.

– Забирай, – сказал он и щёлкнул пальцами, не оборачиваясь. – Клим, грузи ящерицу.

Ближайший амбал, видимо, Клим, двинулся к подсобке. Тяжёлый, уверенный шаг, от которого пол чуть дрогнул.

«НЕЕЕЕТ!»

Я встал между ним и дверью. Просто шагнул и встал. Без рук, без поз. Просто оказался в том месте, где его путь к подсобке заканчивался мной.

Клим остановился. Посмотрел на меня сверху вниз (а смотреть пришлось сильно вниз, потому что он был минимум на голову выше) и в его глазах читалось: «Серьёзно? Ты серьёзно сейчас?»

– Животное не транспортабельно, – сказал я. – Терморегуляционные узлы нестабильны. Вчера я снял острое воспаление, но каналы ещё не восстановились. Если вы сейчас потащите её по улице, затолкаете в машину и растрясёте по питерским колдобинам – узлы схлопнутся обратно. Повторный спазм у огненного вида – это неконтролируемый выброс. Она сдетонирует. И превратит ваш шикарный белый костюм, Вениамин Аристархович, в пепел. Вместе с машиной и всеми, кто в ней окажется.

Золотарёв поднял бровь. Клим замер с протянутой к дверной ручке рукой.

– Ей нужен стационар. Минимум три дня. Тёплая вода, покой, контролируемая среда. После этого – забирайте, она будет в полном порядке.

– Три дня, – повторил Золотарёв. Улыбка вернулась, но теперь в ней было куда больше уксуса. – И сколько стоит этот «стационар»?

– Стационарное содержание огненного вида с ежедневной диагностикой и терапией – восемь тысяч в сутки. Три дня – двадцать четыре тысячи.

– Двадцать четыре? – он рассмеялся коротко и сухо. – Парень, да ты не лепила. Ты вымогатель. За двадцать четыре тысячи я в корпоративной клинике дракона на ноги поставлю.

– В корпоративной клинике вам не откажут, – согласился я. – Но ближайшая, которая работает с огненными видами, находится в центре. Сорок минут езды. Сорок минут тряски, Вениамин Аристархович. Я только что объяснил, чем это кончится.

Он постучал тростью по полу. Думал.

– Десять, – сказал он.

– Двадцать. Скидка как первому клиенту.

– Двенадцать.

– Восемнадцать.

– Тринадцать, и я закрываю глаза на то, что ты сутки незаконно удерживал моего пета.

– Пятнадцать тысяч, – кивнул я, – и лечение следующих двух ваших петов со скидкой пятнадцать процентов.

Золотарёв замолчал и посмотрел на обшарпанные стены, на чёрное пятно на линолеуме, на чайник с изолентой. На его лице промелькнуло что-то похожее на уважение, хотя у людей такого типа уважение и расчёт выглядят одинаково.

– Пятнадцать – несерьёзно. Пятьдесят процентов было бы замечательно, – сказал он.

– Двадцать.

– Сорок.

– Двадцать пять процентов. И это моё последнее слово, Вениамин Аристархович. Мне зверей лечить, а не в убыток работать.

– По рукам, – он встал, подбросил трость, перехватил за середину и ткнул набалдашником в мою сторону. – Двадцать пять процентов на двух следующих, пятнадцать тысяч рублей за стационар и пять за вчерашнее. Итого двадцать. Но если через три дня мой зверь будет в чём-то, кроме идеального состояния, – я с тебя шкуру сниму. В переносном смысле. Хотя не гарантирую.

Он добавил купюры к стопке на столе и бросил через плечо:

– Клим, сворачиваемся. Ящерица остаётся.

Амбалы потянулись к выходу. С каждым уходящим в помещении становилось светлее и заметно легче дышалось. Золотарёв вышел последним, постукивая тростью по ступенькам, и на пороге обернулся.

– Покровский, – сказал он. – Я запомню твою фамилию.

Дверь закрылась. Без хлопка, почти нежно – видимо, последний амбал проявил деликатность, или у двери просто не осталось сил хлопать.

Я посчитал деньги на столе. Двадцать тысяч рублей, настоящих, хрустящих, от которых мой блокнот с белочкой перестал бы плакать и начал петь.

Мембраны. Корм – можно закупить. Безе Валентины Степановны тоже в списке. Клиника не банкрот. Живем!

Но радость продержалась ровно до того момента, когда я зашёл в подсобку.

Саламандра лежала в тазу, вжавшись в дно, и мелко дрожала. Всполохи под кожей, которые вчера погасли и больше не возвращались, снова метались по бокам – слабые, судорожные, как у зверя, который готовится к удару. Глаза были открыты, оба, и смотрели на меня с такой отчаянной мольбой, что у меня сжалось в груди.

«…ушли?.. плохие ушли?.. не заберут?..»

– Ушли, – сказал я вслух. – Не заберут. Пока не заберут.

Присел рядом с тазом и снова толкнул через эмпатию волну покоя. На этот раз она приняла. Всполохи замедлились, дрожь начала стихать, и через минуту саламандра обмякла, положив морду на край тряпки.

– Мордатая, – сказал я тихо. – Что они с тобой делали?

Попытался выловить из её сознания хоть что-то конкретное. Но она зверь, не человек. Сложных концепций вроде «лаборатория» или «эксперимент» в её голове не существует.

Только обрывки: холодный стол, слепящий свет, иглы, чужие руки, от которых пахнет химией, и ощущение, что из неё что-то забирают. Что-то горячее, важное, без чего она перестанет быть собой.

«Забирают свет… забирают огонь…»

Я провёл ладонью по её шее. Температура нормальная, узлы мягкие, каналы работают. Физически всё в порядке. А вот что у неё внутри, за пределами физики, – другой разговор, и он мне не нравился.

Так, у меня есть три дня, чтобы разобраться и решить, смогу ли я отдать её обратно людям, от одного голоса которых она забивается на дно таза.

– Пока отмокай, – сказал я. – Статы в норме, каналы проводят, температура стабильная. Твоя задача – лежать, греться и не думать о плохом.

Она закрыла глаза. Не от доверия – скорее от усталости. Но мне и этого пока хватило.

Я поменял воду у нее в тазу и повернулся к кушетке.

Пуховик не спал. Пуховик сидел в своем углу обложенный тряпками, и увлечённо жевал угол пледа, от которого пахло чабрецом, а на морде у него было выражение полного счастья.

– Эй, – я осторожно вытащил ткань из его пасти. – Это не еда.

«…вкусно пахнет…»

– Это. Не. Еда.

Он посмотрел на меня с такой обидой, будто я отобрал у него смысл жизни. Но тут же отвлёкся, потому что в этот момент его задняя правая лапка дёрнулась. Не рефлекторно, осознанно. Он уставился на неё с таким удивлением, будто увидел впервые, а потом попробовал ещё раз. Лапка дёрнулась снова, сильнее, и упёрлась в стенку коробки.

Он оттолкнулся.

Слабо, криво. Но он оттолкнулся задней лапкой, и в его голосе, который я услышал через эмпатию, было столько изумлённого восторга, что у меня перехватило горло:

«…лапка!.. моя лапка!.. она слушается!.. ещё раз!..»

Он попробовал ещё. И ещё. Левая тоже подключилась – слабее, неувереннее, но подключилась. Он толкался обеими задними, перебирал передними, крутился в углу и пищал так, что саламандра в тазу приоткрыла один глаз, убедилась, что никто не умирает, и закрыла обратно.

Я смотрел на это и улыбался, но где-то на дне улыбки сидела тревога.

Нервные пучки оживали. Это прекрасно. Но если сейчас не зафиксировать лапки правильно, каналы Ядра в позвоночнике срастутся криво. Они уже начали восстанавливаться, и досточно быстро. Быстрее, чем я ожидал, что само по себе отличная новость, если не учитывать одного нюанса.

Без фиксации и жёсткого каркаса, который задаст каналам правильную траекторию, они срастутся как попало. И тогда лапки будут двигаться – да, но криво, с болью и ограничением. Пуховик сможет ходить, но не сможет бегать. Сможет стоять, но не сможет прыгать. Полужизнь вместо полной.

Ему нужны кинетические фиксаторы. Микрошины с приводами, которые надеваются на задние конечности и мягко, но точно задают каналам направление роста. Стандартное оборудование для реабилитации позвоночных травм первого уровня, которое есть в любой нормальной Пет-клинике.

И которого, разумеется, у меня нет.

Нужно идти покупать. Прямо сейчас, пока каналы не зафиксировались в неправильном положении. Счёт шёл не на дни – на часы.

Я взял одну из коробок в которой приносил вещи сюда. Положил Пуховика туда и обложил тряпками потуже, чтобы он не расползался и не тревожил спину, и строго, насколько мог, посмотрел ему в глаза.

– Лежать. Не двигаться. Лапками не толкаться, как бы ни хотелось. Я скоро вернусь, – велел я.

«…а тряпочку можно?..»

– Нельзя.

«…ну пожааааалуйста…»

– Нет.

Он вздохнул так тяжело, будто я лишил его последней радости в жизни, и уткнулся носом в лапки. На морде было написано смирение, но глаза косили в сторону пледа. Я знал, что стоит мне выйти за дверь – угол снова окажется у него в пасти.

Ладно. Чабрец не ядовит. Переживёт.

Я надел куртку, проверил карман – деньги на месте, часть золотарёвских двадцати тысяч уже мысленно распределённая по статьям расходов, – вышел в приёмную, перевернул табличку на «Закрыто» и повернул ключ.

И вот тут, стоя на крыльце, я почувствовал, как внутри закипает злость.

Я врач. Фамтех. Моё место у операционного стола, а не на побегушках по барахолкам. Пока я буду шататься по городу в поисках фиксаторов, кто-нибудь придёт с экстренным пациентом, увидит закрытую дверь и уйдёт.

К конкурентам, которые, может, лечат хуже, зато хотя бы открыты. И каждый такой ушедший – это не просто потерянные деньги, это потерянное доверие, которое потом не купишь никакими скидками.

Мне срочно нужен ассистент.

Живой человек, который может принять зверя, пока меня нет, сварить чай, помыть пол и не упасть в обморок при виде шипящей твари. Я вспомнил про Саню, но тот сейчас где-то бегал от бандитов «Железных Псов», и рассчитывать на него было примерно так же надёжно, как на расписание питерских электричек.

Нет, Саня точно не подойдет. Нужен кто-то другой. Но это потом. Сейчас – фиксаторы.

На улице было сухо. Я остановился на крыльце и посмотрел под ноги с подозрением: серый питерский асфальт без единой лужи и мокрых разводов. Небо висело низко, серое и тяжёлое, но дождя не было. Питер без дождя – это всё равно что кот без шерсти: вроде бы тот же, а чего-то не хватает, и смотришь с недоверием, ожидая подвоха.

Ладно. Пока сухо – надо пользоваться.

Барахолка аномальной медтехники располагалась в пятнадцати минутах ходьбы через дворы. Официально это место называлось «Технический рынок Приморского района», но все знали его как «Помойку», и название было заслуженным.

Три ряда гаражей с поднятыми воротами, между которыми на раскладных столах, картонных коробках и просто на расстеленных газетах лежало всё, что когда-либо имело отношение к аномальной фауне и при этом вышло из строя, устарело или было украдено.

Пахло дешёвой алхимией – такой специфический коктейль, от которого щекочет в носу и хочется проверить кошелёк, потому что ощущение, что тебя уже обокрали, возникает здесь ещё на подходе.

Между рядами бродили покупатели – в основном такие же начинающие фамтехи, каким я выглядел со стороны: молодые, бедные, с выражением лиц людей, которые точно знают, что их обманут, но надеются, что не очень сильно.

Нужный прилавок я нашёл в третьем ряду. За ним стоял мужик лет пятидесяти, кряжистый, с обветренным лицом и хитрыми глазками, которые оценивали каждого подходящего быстрее, чем мой смарт-браслет сканировал Ядро.

Над прилавком висела картонка с надписью от руки: «Реабилитационное оборудование. Гарантия. Чеки выбиваем».

Гарантия на барахолке – это, конечно, примерно как обещание вечной любви от человека, которого ты знаешь десять минут. Но выбирать не приходилось.

– Кинетические фиксаторы, – сказал я. – На задние конечности, первый уровень.

Мужик расплылся в улыбке и обнажил золотой зуб – видимо, в этом городе они были чем-то вроде униформы для определённого сорта людей.

– Есть, студент! – он нырнул под прилавок и выложил передо мной пару фиксаторов в потёртой коробке. – Новьё! Прямо с завода Синдиката! Первый уровень, сервоприводы, полный комплект. Отдам за двадцать пять тысяч, только ради твоих красивых глаз!

У меня всего двадцать. А он хочет двадцать пять тысяч. За фиксаторы, которые в заводской упаковке стоят восемь. На барахолке, где ценник обычно ниже заводского раза в три. «Новьё с завода Синдиката», ну-ну.

Оборзел в край.

Глава 7

Я взял левый фиксатор в руки. Повертел. Поднёс к глазам.

Провёл пальцем по сервоприводу. Качнул шарнир. Понюхал ремешок.

– Новьё, говорите, – сказал я ровным голосом. – Левый сервопривод люфтит на полтора миллиметра. У нового допуск – ноль три. Значит, этот отработал минимум полгода, причём не в клинике, а в поле. Пружины растянуты, калибровка сбита. Ремешки пахнут потом теневой гончей, характерный запах, ни с чем не спутаешь.

Мужик за прилавком перестал улыбаться. Глазки забегали.

– А вот здесь, – я потёр пальцем контактную площадку на внутренней стороне, и под пальцем обнажился тёмный, запёкшийся налёт, – кислотная слизь. Засохшая. Вы эту штуку сняли с мёртвого пета и даже спиртом не протёрли. Если надеть это на живого зверя – заражение Ядра через микропорезы обеспечено. Инкубационный период – двое суток, летальность – семьдесят процентов.

Мужик открыл рот. Закрыл. Снова открыл, и по лицу его было видно, что он перебирает варианты ответа и ни один не кажется удачным.

– Даю тысячу рублей, – сказал я. – Или я иду вон к тому патрульному Инспекции, – кивнул в сторону конца ряда, где действительно маячила фигура в форме, – и рассказываю, что вы торгуете биологически опасным, нестерилизованным оборудованием, снятым с трупов в Дикой Зоне. Статья 11.4, если не ошибаюсь. До пяти лет.

Мужик побагровел. На его лице отразилась борьба между жадностью, страхом и желанием сказать мне что-нибудь, от чего у моей бабушки завяли бы уши. Победил страх.

– Тысяча двести, – выдавил он.

– Тысяча. И шприцы. Вон те, в синей упаковке, новые, заводские, я вижу пломбу. Штук десять. В качестве моральной компенсации.

Он посмотрел на меня так, как смотрят на стихийное бедствие – с ненавистью и пониманием, что сопротивляться бесполезно. Швырнул фиксаторы в пакет, отсчитал десять шприцев и сунул мне, бормоча что-то про «обнаглевшую молодёжь» и «раньше таких в подворотнях учили вежливости».

– Спасибо, – сказал я. – Приятно иметь дело с профессионалом.

Он сказал мне в ответ слово, которое я, пожалуй, воспроизводить не буду, но интонацию оценил.

Я убрал добычу в карман куртки и пошёл обратно. На душе было хорошо. Не потому что обобрал барыгу – честно говоря, ему и тысяча была переплатой за эти фиксаторы. А потому что в кармане лежало то, что через час вернёт Пуховику шанс ходить. По-настоящему ходить, бегать, прыгать, делать всё то, чего он никогда в жизни не делал и о чём даже не знал, что это возможно.

Неплохое начало дня. Если не считать вторжения. Но к этому, подозреваю, придётся привыкнуть.

Возвращаться тем же путём мне не хотелось, и я решил срезать через основные торговые ряды. Не то чтобы я торопился – Пуховик, конечно, ждал, но пять лишних минут погоды не делали. А вот посмотреть, чем живёт рынок, было полезно. Хотя бы для того, чтобы понимать, на что у меня нет денег.

Рынок гудел. Не в переносном смысле – буквально гудел, потому что где-то в глубине рядов работал генератор, питавший десятки кустарных неоновых вывесок, которые мигали над палатками и подмигивали прохожим, как подвыпившие друзья: «Скупка ядер», «Алхимия 24/7», «Чешуя оптом – спроси у Толика».

Мимо меня прошла бабка в стёганом пуховике, которая яростно торговалась с продавцом за пакетик чешуи каменного василиска. Продавец вяло объяснял, что чешуя только в партиях по десять, а бабка, тыча ему в грудь пальцем, на повышенных тонах доказывала, что именно эта чешуя, и никакая другая, спасает её от ревматизма, и если он, прохвост, не продаст ей три штучки россыпью, она расскажет всему району, чем он тут на самом деле торгует.

Продавец бледнел.

Чуть дальше подросток лет четырнадцати пытался удержать на поводке трёхглазого мопса-мутанта, который с пеной у пасти рвался к совершенно обычному, облезлому питерскому голубю.

Голубь сидел на ограде и смотрел на мопса с выражением настолько презрительного равнодушия, что мне на секунду показалось – третий глаз есть не у мопса, а у голубя, просто он его не показывает из скромности.

Я шёл мимо всего этого великолепия, придерживая пакет с фиксаторами во внутреннем кармане куртки, и краем глаза высматривал то, что мне было нужно куда больше шприцев и фиксаторов.

Вольеры. Нормальные, стационарные, в которые можно поселить зверя и не бояться, что он оттуда выберется, сожрёт угол пледа или сдетонирует посреди ночи.

Картонная коробка для Пуховика – это было не решение, а оскорбление самого понятия «стационар». Таз для саламандры – ещё хуже. Если завтра привезут третьего пациента, мне его что, в ведро сажать? Или к себе на колени?

Я достаточно походил и ничего подобного не было, но тут… я увидел павильон.

Просторный, захламлённый, с ржавой вывеской «Сетки, клетки, вольеры, террариумы – от Петровича», под которой кто-то приписал маркером «и от его дочки тоже». В глубине павильона, за горами коробок, мотками проволоки и стопками пластиковых поддонов, стояли они – три больших стационарных клетки-вольера с металлическими рамами, сетчатыми стенками и выдвижными поддонами на дне.

Именно то, что нужно.

За прилавком восседала девушка. Другого слова я подобрать не смог, потому что человек, который сидит на высоком табурете, закинув ногу на ногу и лениво листая ленту в смартфоне, с таким видом, будто весь окружающий мир задолжал ей крупную сумму и не торопится возвращать, – этот человек не сидит. Он восседает.

Смуглая брюнетка, карие глаза, пухлые губы, и объективно очень красивая, – но выражение её лица транслировало такую глубокую, экзистенциальную ненависть к каждому потенциальному покупателю, что красота эта работала примерно как табличка «Осторожно, злая собака» на заборе загородного дома: вроде бы предупреждает, а ты всё равно лезешь.

Я подошёл к прилавку и спросил:

– Здравствуйте. Вольеры ещё в продаже?

Она даже не подняла глаз от смартфона. Но ответила:

– Две тысячи штука.

Я моргнул. Две тысячи за стационарный вольер с металлической рамой – это было… скажем так, неожиданно. В магазине такой стоил бы пятнадцать-двадцать. Даже на барахолке за подержанный просили минимум пять. А тут – две.

Первая мысль: джекпот. Вторая, тут же наступившая на первую и крепко придавившая: подвох. Потому что в моей жизни, особенно в последние два дня, ничего хорошего без подвоха не случалось, и я не видел причин, почему эта традиция должна прерваться именно сейчас.

Я обошёл прилавок и подошёл к вольерам. Осмотрел первый. Рама – целая, без трещин, сварные швы на месте. Провёл пальцем по прутьям – чистые, ни следов кислоты, ни радиационного налёта. Замок – работает, защёлкивается с приятным щелчком. Поддон – выдвигается, без заеданий. Сетка… потускнела и местами пожелтела, а краска на раме кое-где облупилась, но это косметика, не конструкция.

Второй вольер – то же самое. Третий – аналогично.

Девушка за прилавком наконец оторвалась от браслета и посмотрела на меня с тем особенным раздражением, которое возникает у продавцов при виде покупателя, который щупает товар слишком долго.

– Мужчина, они не кусаются, – сказала она. – Клетки как клетки. Целые. Просто старые.

– Почему так дёшево? – спросил я напрямую.

Она фыркнула.

– Потому что модель снятая с производства. Пять лет на складе у бати проторчали, краска облупилась, сетка потускнела. Место занимают, пылятся, а батя новый товар завезти хочет – неоновые переноски для мажоров, с подсветкой и блютузом. Сказал: слей по себестоимости, хоть угол освободи.

Вот теперь я ей поверил. Не потому что она говорила убедительно – она говорила хамски, лениво и с таким видом, будто объяснять мне что-либо было ниже её достоинства. Но именно это и убеждало: человек, который врёт, обычно старается. А эта не старалась вообще.

– Беру все три, – сказал я.

– Шесть тысяч, – она протянула руку.

Я отсчитал деньги и положил на прилавок. Она пересчитала, не торопясь, и убрала в ящик.

Пока она считала, я скользнул взглядом по витрине за её спиной. Хирургические зажимы, тонкие пинцеты, набор скальпелей в кожаном чехле, стерилизатор на два лотка.

Всё то, без чего мой Пет-пункт оставался полевым госпиталем, а не клиникой. Руки потянулись к кошельку, но голова вовремя их остановила. Кредитные деньги надо беречь. Фиксаторы и вольеры – необходимость, а инструменты подождут. Лучше вернусь со списком и холодной головой.

– Доставка есть? – спросил я.

Она посмотрела на меня так, будто я спросил, есть ли у неё личный вертолёт.

– Ноги есть?

– Понял, – сказал я. – Спасибо за исчерпывающий сервис.

– Не за что. Приходите ещё. Или не приходите. Мне, честно говоря, без разницы.

Я подхватил первый вольер. Тяжёлый, неудобный, с торчащими во все стороны прутьями, которые норовили зацепиться за каждый угол. Вернулся за вторым. Потом за третьим. Девушка смотрела на то, как я пытаюсь унести три клетки одновременно, с выражением сдержанного научного интереса, как энтомолог наблюдает за жуком, который пытается затащить в нору ветку в десять раз больше себя.

Помогать она, разумеется, не собиралась.

Дорога обратно заняла вдвое больше, чем дорога туда. Три вольера, даже разобранные, – это не то, что удобно нести в руках, особенно когда эти руки принадлежат двадцатиоднолетнему телу, которое ещё вчера максимум таскало учебники из библиотеки.

Внутренний специалист прекрасно знал, как распределить вес и какой хваткой нести, но молодые мышцы об этом знании не подозревали и тряслись от натуги, как у первокурсника на разгрузке.

К Пет-пункту я подошёл взмокший, с гудящими плечами и твёрдым намерением никогда больше не экономить на доставке, даже если эта доставка стоит как крыло от самолёта.

У дверей, как я с горечью и ожидал, не было никого. Ни очереди, ни одинокого клиента, ни даже случайного прохожего, который заблудился бы и зашёл по ошибке. Табличка «Закрыто» висела ровно так, как я её оставил, и выглядела при этом удручающе уместно.

Желудок напомнил о себе – протяжно и с чувством.

Завтрак я пропустил, вчерашний борщ давно переварился, а запах сухого корма из шкафчика, который раньше не вызывал никаких ассоциаций, вдруг показался подозрительно аппетитным. Плохой знак.

Но еда подождёт. Пока пациент не стабилизирован – никакой еды.

Это правило я установил для себя ещё в той жизни, когда работал в Фам-центре, и за все годы ни разу не нарушил. Не потому что железная воля – просто однажды, очень давно, я отвлёкся на бутерброд, а мантикора на столе перестала дышать. С тех пор бутерброды ждут.

Затащил вольеры внутрь, прислонил к стене. Вымыл руки. Тщательно, до локтей, с мылом, как перед операцией, потому что кинетические фиксаторы – это, по сути, и есть операция, только без скальпеля.

Зашёл в подсобку.

Пуховик встретил меня так, будто я уходил не на час, а на год. Пищал, крутился в коробке, тыкался носом в мои пальцы, и, как я и подозревал, угол пледа был мокрый от слюны и пожёванный до состояния, в котором определить его первоначальный цвет мог бы только криминалист.

– Ну-ну, мелкий, – я осторожно достал его из коробки и уложил на стол под лампу. – Сейчас будет немного непривычно, но ты потерпи.

«…чешется спинка… почеши… и тряпочку верни, она вкусная…»

– Тряпочку не верну. А спинку почешу, но потом. Сначала дело.

Я достал фиксаторы из пакета. Протёр спиртом – дважды, потому что бог знает, где они побывали до барахолки. Проверил сервоприводы, микрозамки, контактные площадки.

Люфт в левом приводе я уже знал – компенсирую при установке, подложу прокладку из бинта. Не идеально, но для первого уровня Ядра сойдёт.

Аккуратно взял Пуховика за задние лапки.

Он дёрнулся – больше от неожиданности, чем от боли. Каналы в позвоночнике пульсировали, я чувствовал это пальцами: тёплые, живые, работающие. Нервные пучки проводили сигнал, мышцы начинали отвечать. Ещё немного, и каналы зафиксируются сами, и если к тому моменту лапки будут стоять криво – они зафиксируются криво. Навсегда.

Сейчас. Именно сейчас.

Я приложил левый фиксатор к левой задней лапке, выровнял по оси, защёлкнул первый микрозамок. Пуховик пискнул.

«…что это?.. холодное… жмёт немножко…»

– Это протез, мелкий. Временный. Поносишь пару недель, потом сниму, – объяснил я.

Второй замок. Третий. Ремешок сел плотно, но не туго, чтобы не пережать кровоток. Повторил на правой лапке. Проверил симметрию – ровно, оба фиксатора на одной высоте, углы совпадают.

– Готово. Сейчас включаю.

Я нажал кнопку питания на левом фиксаторе. Сервопривод тихо загудел, контактные площадки потеплели, и по лапке побежал слабый ток – не электрический, а энергетический, стимулирующий каналы Ядра, задающий им направление роста.

Включил правый.

Пуховик вздрогнул всем телом. Резко, сильно, как от удара тока, и на секунду я испугался, что перестарался с контактом, что площадки сели неровно и замкнули что-то не то.

Но потом в голове раздался голосок, и он был не испуганный, а искренне удивлённый:

«Ой… как тепло! И щекотно!»

По белой шерсти барсёнка пробежала волна серебристого света. Не слабые искорки, как вчера и сегодня утром, – мощная волна, от носа до кончика хвоста, как будто кто-то включил внутри него прожектор. Воздух в подсобке мгновенно вымерз, изо рта у меня вырвалось облачко пара, а на стенках таза с саламандрой выступил иней.