Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 53 страниц)

Глава 14

Эхо от голоса Панкратыча прокатилось по приёмной, отскочило от стен, зацепило шкаф с медикаментами, в котором звякнули флаконы, и ушло в подсобку, где Пуховик вжался в угол вольера, а Искорка нырнула в таз по самые ноздри.

Лори в своём вольере, к его чести, не дёрнулся. Видимо, после бывшего парня, который пинал клетку, крик незнакомого мужика за стеной воспринимался как лёгкий фоновый шум.

Саня за моей спиной вцепился мне в куртку и прошипел в ухо:

– Миха, он нас сейчас сожрёт. Вызывай спецназ. Или полицию. Или кого-нибудь, кто больше него, хотя я таких не знаю.

Я не обернулся. Стоял и смотрел на Панкратыча, и мысленно отмечал детали.

Итак, лицо красное, но не синеватое, значит, давление поднялось, но не критично. Жилка на виске пульсирует часто, но ровно. Руки сжаты в кулаки, но костяшки не побелели, а это значит, что бить он не собирается, только пугать.

И ещё одно: он стоял в дверях, а не вошёл. Человек, который действительно выселяет, заходит внутрь, описывает имущество и вызывает грузчиков. Человек, который стоит на пороге и орёт, хочет, чтобы его услышали, а это другая история.

– Семён Панкратыч, – сказал я. Панкратыч замер с открытым ртом, потому что готовился к перепалке, а не к ответу. – Слушаю вас, – продолжил я. – Что конкретно произошло?

– Что произошло⁈ – он взревел с удвоенной силой, хотя я не думал, что удвоение физически возможно. – А ты не знаешь, что произошло⁈ У тебя с утра очередь от двери до угла! Двенадцать человек с клетками, мешками, переносками! С тварями, которые шипят, воняют и гадят на тротуар! Валентина Степановна, между прочим, приличная женщина! Достойная! К ней клиенты с утра приходят за выпечкой, а пройти не могут! Потому что у тебя перед входом зоопарк, Покровский! Люди разворачиваются и уходят! А она теряет деньги!

– Я понимаю, – кивнул я.

– Ты не понимаешь! Ты обещал перед ней извиниться! За безе! За гарь! За дым! Обещал – и что⁈ Где извинения, Покровский⁈ Я жду! Она ждёт! А ты тут обещания раздаёшь и не выполняешь! Одни проблемы от тебя, устроил тут зверинец, от которого воняет, как из преисподней!

– Если только в этом проблема, я схожу к ней и извинюсь, – сказал я. – Прямо сейчас. И оплачу всё, что испортилось.

Панкратыч осёкся. Он готовил артиллерийский залп, а я поднял белый флаг раньше, чем он успел прицелиться, и теперь энергия, предназначенная для разгрома, не находила выхода и бурлила у него внутри, как пар в чайнике с заткнутым носиком.

– Ещё бы ты не сходил! – рявкнул он, но уже тише, на полтона ниже. – Ещё бы не оплатил! Это твоя обязанность, Покровский! Чтобы упал на колени перед ней, и молил прощение с горькими слезами! И если я ещё раз…

– Миха, скажи ему, что ты тоже жертва обстоятельств, – раздался из-за моей спины голос Сани, который, очевидно, решил, что опасность миновала, и высунулся, как суслик из норы. – Скажи, что ты не при делах, это страховой слу…

Панкратыч повернул голову к Сане. Медленно, как башня танка поворачивается к новой цели.

Саня встретился с ним взглядом.

Было в этом взгляде что-то, от чего Саня, сделал два шага назад и издал звук, который я бы описал как тихое «ик».

– А это кто? – спросил Панкратыч, обращаясь ко мне, но не отрывая глаз от Сани.

– Мой друг, – ответил я. – Он уходит.

– Ухожу, – подтвердил Саня шёпотом, схватил пухлежуя, который торчал из-за пазухи, прижал к себе и начал боком двигаться к двери, стараясь обойти Панкратыча по максимально широкой дуге, какую позволяла моя крошечная приёмная.

Панкратыч проводил его взглядом, как зенитная установка провожает самолёт.

– Покровский, – сказал он, когда Саня просочился мимо и исчез за дверью. – Через пять минут ты у Валентины Степановны. С извинениями и деньгами. Я проверю.

Он развернулся и вышел. Калоши чавкнули на ступеньках, тяжёлые шаги удалились, хлопнула подъездная дверь.

Я выдохнул. Посмотрел на дверной проём, в котором только что помещался квадратный метр человеческого гнева в клетчатой рубашке, потом на щель за стеллажом, куда улетел колокольчик.

В прошлый раз я смог вернуть его на место, сейчас это уже навряд ли получится.

– Покойся с миром, – сказал я колокольчику. – Ты нес эту службу достойно.

В подсобке Пуховик осторожно высунул мордочку из-за края вольера, убедился, что землетрясение кончилось, и вернулся к пледу. Искорка показала из воды один глаз, фыркнула пузырём и спряталась обратно. Лори спал, и голубоватое свечение капельницы мягко пульсировало по трубке, невозмутимое ко всему происходящему.

Я снял халат, надел куртку и вышел на крыльцо.

Саня стоял на углу дома, прижимая к себе пухлежуя, и выражение его лица было таким, будто он только что побывал в зоне боевых действий и вернулся с контузией. Увидев меня, двинулся мне навстречу.

– Миха, – сказал он, когда подошёл. – Это кто вообще? Это арендодатель? Если так, то это не арендодатель, а стенобитное орудие в тапках. Он тебя правда выселит?

– Нет, – сказал я. – Он хочет, чтобы я извинился перед соседкой. Пошли, поможешь.

– Куда⁈

– В пекарню. Соседнее помещение. Валентина Степановна. Я должен ей за испорченное безе.

Саня побледнел. Поправил пухлежуя, который высунул язык и облизал ему подбородок, и замотал головой.

– Не-не-не, Миха. Я знаю, как это бывает. Если он такой, то она вообще монстр. Стопроцентно. Там сидит мегера со скалкой, и скалкой она бьёт не по тесту. Я таких видел, у моей бабки соседка была – точь-в-точь, только вместо пекарни у неё был цветочный магазин, и она орхидеей…

– Саня.

– … орхидеей, Миха, по голове!

– Идём.

Пекарня располагалась в соседнем помещении – буквально через стенку от моей приёмной, с отдельным входом, над которым висела аккуратная вывеска: «Пекарня Валентины. Свежая выпечка каждый день». Вывеска была нарисована округлым, старательным почерком, и по краям нарисованы маленькие булочки с румяными боками.

Дверь – стеклянная, чистая, с кружевной занавеской на внутренней стороне. Скалки при входе не наблюдалось.

Колокольчик над дверью звякнул. И… нас накрыло.

Запах ванили ударил первым. За ванилью пришла корица, сухая и пряная, а следом тёплый дрожжевой дух свежего теста, который, казалось, не просто витал в воздухе, а физически обнимал.

Пекарня была маленькая, но ухоженная. Витрина с выпечкой – булочки, пирожки, круассаны, эклеры. Стены выкрашены в светло-жёлтый. На прилавке стояла вазочка с ромашками, и за прилавком стояла женщина, и она…

Саня рядом со мной замер. Я почувствовал, как он перестал дышать, и через секунду услышал тихое, потрясённое:

– Это… мегера?

Нет. Это была совершенно не мегера.

Валентина Степановна оказалась женщиной лет шестидесяти, невысокой, полноватой, с мягким круглым лицом, на котором морщины лежали лучиками от глаз и складочками у губ.

Седые волосы убраны под косынку, фартук в муке, а глаза – тёплые, карие, с тем выражением, которое бывает у бабушек, у хороших школьных учительниц и у людей, которые кормят голубей в парке не потому что надо, а потому что не могут иначе.

– Ой, здравствуйте! – она посмотрела на нас с приветливым удивлением, как смотрят на неожиданных, но желанных гостей. – А вы из соседнего помещения, да? Лечебница для зверушек? Я про вас слышала! Заходите, заходите!

Саня рядом со мной повернулся ко мне и одними губами, беззвучно, произнёс: «Где скалка?»

– Валентина Степановна, – начал я и сделал полшага вперёд, – меня зовут Михаил, я ваш сосед. Пришёл извиниться за вчерашний инцидент. Мне сказали, что из-за дыма у вас пострадала выпечка. И за сегодняшний.

Она всплеснула руками.

– Ой, да вы из-за этого? Из-за безе? Да ерунда какая, оно и так осело бы, я знала, что оно осядет, потому что яйца вчера были не первой свежести, второй категории, а безе из второй категории всегда капризничает, я Семёну так и сказала, а он вдруг как вскочит…

Она осеклась. Поджала губы, и на её лице появилось виноватое выражение лица человека, который сболтнул лишнее.

– Подождите, – сказал я медленно. – Вы не жаловались?

– Ну как… я просто упомянула… – она засуетилась, переставила вазочку с ромашками на другое место, потом переставила обратно. – Семён зашёл утром, как обычно, за… ну, за пирожком, он каждое утро заходит, и я между делом сказала, что очередь была и людям было трудно зайти. Я просто рассказала! А он как побагровеет, как захрипит: «Где этот Покровский, я его сейчас!..» – и убежал, я ему кричу: «Сёма, куда, стой, я не жаловалась!» – а куда там, разве его остановишь…

Она махнула рукой и вздохнула с обречённым смирением.

Я стоял и молча обрабатывал информацию.

Панкратыч. Суровый отставной военный, который орёт на меня так, что штукатурка сыплется. Каждое утро заходит в пекарню. За пирожком. К Валентине Степановне. К милой, улыбчивой женщине его возраста, которая печёт безе из яиц второй категории и называет его «Сёма».

И стоит ей мимоходом обмолвиться, что от соседа пахнет горелым, Панкратыч вскакивает, багровеет и мчится карать виновного, как средневековый рыцарь, защищающий честь прекрасной дамы, только вместо доспехов – клетчатая рубашка, а вместо коня – калоши поверх домашних тапок.

Ну конечно.

Конечно, Семён Панкратыч. Шестьдесят с лишним лет, отставной военный, суровый, гаркающий солдафон. И соседка-пекарша, которая печёт ему пирожки каждое утро и не подозревает, что его ежедневные визиты «за пирожком» – это единственный способ, которым этот бетонный человек умеет проявлять чувства.

И когда она сказала, что ей причинили неудобство, пусть даже мимоходом и без претензий, Панкратыч включил единственный режим, который знал: боевой.

Мне стало смешно. И одновременно немного трогательно, хотя «трогательно» – не то слово, которое ожидаешь испытывать по отношению к человеку, который двадцать минут назад орал на тебя так, что у саламандры вода в тазу пошла рябью.

Озвучивать свои наблюдения я, разумеется, не стал. Во-первых, потому что чужие чувства – не моё дело. Во-вторых, потому что Панкратыч, узнай он, что я его раскусил, выселил бы меня не в переносном, а в самом прямом, физическом смысле – вместе с вольерами.

– Валентина Степановна, – сказал я, – жалоба или не жалоба, но дым от меня действительно был, и безе ваше действительно пострадало. Я обязан компенсировать.

– Да что вы, не надо никаких компенсаций, какие глупости! – она замахала руками. – Ну осело, ну и что, я новую партию испекла, всё продала!

Я достал из кармана пятьсот рублей и положил на прилавок, рядом с вазочкой.

– За безе, – сказал я. – И за беспокойство.

– Ой, нет, ну что вы…

– Валентина Степановна, – я посмотрел ей в глаза, и посмотрел так, как умел смотреть, когда хотел, чтобы человек перестал спорить, – примите, пожалуйста. Мне будет спокойнее. У меня клиника, и иногда бывает шумно и пахнет не розами. Я постараюсь, чтобы это не повторялось, но если повторится, хочу знать, что мы с вами в хороших отношениях.

Она помолчала. Потом взяла купюру, аккуратно расправила и убрала в карман фартука.

– Какой вы воспитанный молодой человек, – сказала она с такой теплотой, от которой мне стало неловко, потому что «молодому человеку» было шестьдесят один, и воспитание его было результатом не генетики, а полувека набитых шишек. – Ах, если бы все нынешние молодые были такими интеллигентными! Вот скажите мне, где ваши родители живут? Мама у вас есть?

– Есть, – улыбнулся я.

– Передайте ей, что она вас прекрасно воспитала! Просто образцово! А вот возьмите-ка…

Она нырнула за прилавок и через секунду вынырнула с бумажным пакетом, из которого торчали два румяных пирожка, лоснящихся маслом.

– С мясом и с капустой, – объявила она. – Свежие, утренние. И не спорьте!

Я не спорил. Во-первых, потому что спорить с женщиной, которая даёт тебе пирожки, – грех, а во-вторых, потому что запах этих пирожков мгновенно свёл на нет всю мою послеобеденную сытость и напомнил желудку, что в мире существует горячее тесто с мясом, и отказываться от него – преступление. Даже если в будущем это грозит гастритом.

– Спасибо, Валентина Степановна. Я ваш должник.

– Заходите почаще! – она помахала нам рукой. – И зверушек лечите, это такое хорошее дело! Я вот тоже…

Договорить она не успела. Дверь пекарни открылась и в образовавшийся проем протиснулась голова мужика.

– Извиняюсь, – сказал он. – Доктора из лечебницы не видели? А то я к нему шёл, а там закрыто. Мне Зинаида Павловна сказала, четвёртый подъезд.

– Это я, – сказал я. – Что у вас?

– Да вот, – он неловко полез за пазуху и вытащил нечто, завёрнутое в шарф. – Кажется, температурит. Или не температурит. Я не знаю. Она странная вся.

Эх, плакали мои пирожки.

Из шарфа торчала мордочка – острая, с блестящими чёрными глазками и подвижным носом, который ходил ходуном, втягивая воздух. Мелкая ежевидка, судя по иглам, домашняя.

– Пойдемте, – вздохнул я и полез за ключами.

Мы попрощались с Валентиной Степановной и двинулись обратно в пет-пункт. Внутри Саня шагнул было за мной, но я остановил его жестом.

– Ты можешь подождать в подсобке. Но не трогай ничего. Вообще ничего. Особенно капельницу у Лори, – предупредил я.

– А я что, я ничего! – Саня прижал пухлежуя к груди и просочился внутрь.

Я надел халат, вымыл руки, включил лампу и принял ежевидку.

Банальный перегрев Ядра от неправильного температурного режима в квартире. Хозяин держал обогреватель рядом с лежанкой, и зверь варился, как в бане, а ежевидкам нужна прохлада. Укол жаропонижающего, рекомендации по содержанию, тысяча рублей.

Мужик ушёл. Я открыл дверь, чтобы проветрить, и обнаружил за ней пожилую пару с аквариумом, в котором плавало что-то полупрозрачное и нервно пульсирующее.

– Нам Зинаида Павловна…

– Заходите, – сказал я, даже не дослушав.

Зинаида Павловна. Сарафанное радио спального района, которое работало мощнее любой таргетированной рекламы и при этом не стоило ни копейки. Надо не забыть купить ей коробку конфет. Большую.

Полупрозрачная штука в аквариуме оказалась морской медузницей – декоративным аномальным видом, который в здоровом состоянии мерно светился и успокаивал нервную систему хозяина, а в нездоровом – пульсировал и бил слабым током при попытке сменить воду. Засорение фильтрационных каналов. Промывка, добавка в воду, полтора часа работы, три тысячи.

За пожилой парой пришла молодая мать с сыном лет семи и переноской, в которой сидел крылатый хомяк. Да, именно так – хомяк с крошечными перепончатыми крыльями, который в нормальном состоянии должен был совершать короткие планирующие полёты по квартире, а вместо этого сидел на дне переноски и дрожал, потому что правое крыло было заломлено.

Вправить крыло, наложить шину из пластиковой трубочки для коктейля, которую я обрезал до нужной длины – другой шины для крыла хомяка в моём арсенале не нашлось. И готово.

Мальчик смотрел на процедуру, раскрыв рот, и по глазам было видно, что зарождается будущий фамтех, если, конечно, его не отпугнёт реальность профессии, которая выглядит красиво только в рекламных буклетах, а в жизни…

– Доктор, а вы всех зверей можете починить? – спросил мальчик, прижимая переноску с захомяченным хомяком.

– Стараюсь, – сказал я.

– А драконов?

– И драконов.

– А если дракон большой-большой, вот такой? – он развёл руки на ширину, которая по его мнению раза в три превышала размеры приёмной.

– Таких я бы лечил на улице, – ответил я серьёзно. – Здесь он не поместится.

Мальчик задумался и кивнул, признав аргумент.

Тысяча двести за хомяка. Мать расплатилась и увела сына, который оглядывался на мою дверь до самого угла.

Между пациентами я заглядывал в подсобку. Лори лежал в вольере, капельница работала, свечение стабильное. Пуховик жевал. Искорка спала.

А Саня сидел на кушетке, уткнувшись в телефон, и пухлежуй спал у него на коленях, свесив язык.

– Саня, – сказал я, – ты мог бы хоть пол помыть. Или чайник поставить. Или вообще что-нибудь сделать.

– Миха, я моральная поддержка, – ответил он, не отрывая глаз от экрана. – Моральная поддержка не моет полы. Это против профсоюзных правил.

– У тебя нет профсоюза.

– Ну вот именно, – кивнул он, – потому и не мою.

Я махнул рукой и вернулся в приёмную, потому что колокольчик… нет, колокольчика больше не было. Просто дверь скрипнула, и вошёл следующий. Эх, а я получается скучаю по колокольчику. Надо будет купить новый.

К вечеру через мои руки прошли ещё двое: мужчина с игуаноидом, у которого потрескался гребень, и девочка-подросток с черепашкой-светлячком, которая перестала светиться. Оба случая простые, оба – быстрые, оба – оплаченные на месте.

Последнего клиента я проводил, когда за окном уже стемнело. Питер зажигал свои неоновые огни, далёкие, мигающие, из другого мира, и мелкий дождь снова сеялся с неба, размывая их в цветные пятна.

Я запер дверь. Проведал зверей: капельница у Лори почти закончилась, последние капли голубого раствора стекали по трубке, и свечение в месте входа катетера стало ровнее, спокойнее. Я убрал её вместе с катетером, обработал место входа, и Лори даже не шелохнулся.

Пуховик спал. Искорка спала. Тишина.

Саня ушёл час назад, забрав пухлежуя и пообещав «залечь на дно так, что даже рыбы не найдут», что в его исполнении могло означать что угодно, от конспиративной квартиры до кладовки у знакомого на рынке.

Я сел за стол. Стянул перчатки. Открыл тетрадь с белочкой.

Ежевидка – тысяча. Медузница – три тысячи. Крылатый хомяк – тысяча двести. Игуаноид – две тысячи восемьсот. Черепашка-светлячок – тысяча пятьсот.

Итого за вечер: девять тысяч пятьсот.

Плюс тридцать шесть тысяч осталось с утра.

Минус пятьсот Валентине Степановне за безе.

Минус обед в кафе – восемьсот с чаевыми.

Доход за день: сорок четыре тысячи двести рублей. Не считая расходников и прочих трат.

Я смотрел на эту цифру, и белочка на обложке тетради смотрела на меня, и впервые за всё время нашего знакомства мне показалось, что жёлудь в её лапках стал чуть крупнее.

Сорок четыре тысячи за один рабочий день. Если так пойдёт и дальше – а оно пойдёт, потому что Зинаида Павловна ещё не обзвонила всех знакомых, а когда обзвонит, мне потребуется не ассистент, а целый штат, – то через месяц кредитный платёж перестанет быть удавкой, а через два можно будет думать о расширении.

Я закрыл тетрадь. Убрал деньги в ящик. Повернул ключ.

Потом поставил чайник, который застонал, как и положено. Заварил чабрец, мяту, шиповник.

Сел на кушетку с кружкой, и горячий чай обжёг губы, а чабрец пахнул так, как пахнет конец рабочего дня, когда ты сделал всё что мог и даже чуть больше.

За стеной тихо работала пекарня Валентины Степановны. Пахло ванилью – слабо, почти неуловимо, сквозь бетон и штукатурку. И этот запах, вместо раздражения, которое должен был бы вызвать после всей истории с безе и Панкратычем, вдруг показался уютным.

Телефон завибрировал на кушетке, и трещина на экране подсветилась, разделив Санино имя на две половины.

Я некоторое время смотрел на него, прикидывая, стоит ли брать трубку или притвориться мёртвым, но с Саней второй вариант не работал – если не ответить, он перезвонит.

И ещё раз. И ещё. А потом придёт лично, потому что решит, что меня убили, и примчится спасать, попутно разбудив Панкратыча, Валентину Степановну и, вероятно, весь дом.

Взял трубку.

– Миха! Ты ещё не спишь?

– Сплю, – я специально зевнул.

– Отлично! Слушай, я тут подумал – тебе нельзя оставаться ночевать в клинике. У тебя завтра операция, братик. Серьёзная! А ты на этой кушетке спишь, как на пыточной доске, я видел, как ты зверей принимал спину разгибал, ты хрустел, как старый шкаф!

– Саня, я устал.

– Вот именно! Устал! И поэтому тебе нужен нормальный сон, а не мучение на этом… на этом предмете, который у тебя стоит вместо кровати. Слушай, давай ко мне, то есть к Лёне на Выборгскую. Мне всё равно ехать к нему обратно, а у него хата в сто квадратов, Миха. Сто! Это больше, чем вся твоя клиника вместе с подсобкой.

Я молчал. За стеной булькала Искорка. Потолочная трещина плыла в полутьме.

– Миха, там душ. Огромный, с горячей водой, давление такое, что сбивает с ног. Настоящий душ, а не та струйка ледяная, от которой ты каждое утро просыпаешься, как будто тебя электрошоком будят, – продолжал он.

– Саня…

– И кровать, Миха. Кровать! Ортопедический матрас. Я на нём вчера лежал, и мне казалось, что я умер и попал в рай. А ты завтра полдня над зверем стоять будешь, с иголками и пинцетами. Тебе руки нужны, Миха. Отдохнувшие руки. Ты на этой кушетке проснёшься с таким затёком в шее, что иголку не удержишь.

Я продолжал молчать, но уже по другой причине.

Потому что мерзавец попал в точку. Кушетка, на которой я спал которую ночь подряд, была узкая, жёсткая, продавленная посередине и короткая – ноги свисали с края. А свёрнутый свитер вместо подушки обеспечивал такой угол наклона шеи, что каждое утро я просыпался с ощущением, будто меня всю ночь собирали из запчастей. Причём собирали по чертежу, где половина деталей перепутана.

Спина болела. Шея болела. Плечи гудели.

В двадцать один год это решалось горячим душем и десятью минутами разминки. Но хотелось и комфорта.

А завтра операция по микрохирургии. Руки должны быть твёрдые, глаза – отдохнувшие, голова – свежая. Одно неточное движение и оболочка Ядра у Лори разойдётся, а зашить её повторно будет в три раза сложнее.

Горячий душ. Ортопедический матрас. Нормальный сон.

Шестидесятилетний радикулит внутри молодого тела проголосовал «за» мгновенно. Двадцатиоднолетняя усталость присоединилась через секунду. Голосование было единогласным.

– Адрес, – уточнил я.

Саня на том конце издал торжествующий вопль, от которого в трубке затрещало.

– Выборгская набережная, дом четырнадцать, квартира сто два! Код домофона – семь-семь-три-звёздочка! Только такси бери, тут от маршрутки далековато идти!

Я положил трубку и сел на кушетке. За окном темнел вечерний Питер, мигали далёкие неоновые вывески, и где-то за ними, в элитном районе на Выборгской набережной, ждал горячий душ, от одной мысли о котором мои позвонки издали коллективный стон предвкушения.

Кстати. Если дела пойдут так, как сегодня, то через пару недель можно будет снять нормальную квартиру. Маленькую, однокомнатную, рядом с клиникой, с кроватью и с горячей водой.

Хватит жить в подсобке, как полевой хирург. Я же ведущий фамтех страны, просто об этом ещё никто не знает, и спать на свёрнутом свитере мне не по рангу.

Перед выходом я внимательно осмотрел спящего Лори, у которого капельница закончилась и голубоватое свечение в месте входа катетера держалось ровно, насыпал свежего корма Пуховику с Искоркой и убедился, что замки на всех трёх вольерах надёжно защёлкнуты. Погасил верхний свет и запер клинику на два оборота.

До утра с питомцами ничего не случится.

Такси подъехало через восемь минут. Водителем оказался молчаливый мужик с навигатором на присоске и запахом ёлочного освежителя.

Питер за окном проплывал мокрыми огнями. Панельные пятиэтажки моего района сменились домами, которые не строили, а проектировали, с подземными парковками, консьержами за стеклом и деревьями у подъездов, подстриженными так ровно, будто их подравнивали по линейке.

Выборгская набережная, дом четырнадцать. Я набрал код, домофон пискнул, лифт поднял меня на десятый этаж, и когда дверь квартиры сто два открылась, на меня обрушилось сразу всё.

Пухлежуй. Язык. Мокрый. По лицу.

– Пухля, нет! – Санин голос откуда-то из глубины квартиры. – Нет! Мы это обсуждали! Лицо – это не территория для облизывания!

Я вытер щёку рукавом, переступил через порог и остановился.

Квартира корефана Сани была именно такой, какой бывает квартира двадцатилетнего человека, чьи родители уехали в неизвестном направлении. Сто квадратных метров элитной недвижимости – высокие потолки, панорамные окна с видом на Большую Невку, паркет, встроенные шкафы. И всё это находилось в состоянии, которое деликатный человек назвал бы «творческим беспорядком», а честный – «хлевом».

На кожаном диване лежала гора одежды. На кухонном столе стояли пустые коробки от пиццы, выстроенные в башню. В углу гостиной высилась пирамида из консервных банок, и по её архитектуре было видно, что строили её не случайно, а с художественным замыслом, возможно, под пиво.

Из комнаты вышел хозяин, и я понял, что представлял его неправильно.

Лёня Шишкович оказался не бандитом, не мажором и не прожжённым тусовщиком, а пухлым, добродушным парнем в растянутой футболке с логотипом «Абсолютной Лиги Фамильяров» и в очках с толстыми линзами, за которыми моргали близорукие, совершенно мирные глаза.

Волосы – кудрявые, непричёсанные. На щеке след от подушки, хотя время было десять вечера, что наводило на мысль о нетрадиционном режиме дня.

– О! – он увидел меня и расплылся в улыбке, широкой и совершенно искренней. – Саня, это твой друг-доктор? Который зверей лечит? Проходи, проходи! Бро, располагайся! Я Лёня! Пиво в холодильнике, чипсы на столе, туалет направо!

Он мягко пожал мне руку, с энтузиазмом и тут же отвлёкся на пухлежуя, который подкатился к его ногам и облизал тапку.

– Пухля, ты красавчик! – Лёня присел и почесал зверя за ухом, отчего хвост-обрубок заходил ходуном. – Саня, он опять мой зарядник пожевал, но я не в обиде, он такой милый!

Саня появился из кухни с тремя бутылками пива и торжественно объявил:

– Миха! Лёня! Через десять минут полуфинал! «Чёрная Звезда» против «Авроры»! Давайте к экрану, мужики!

В гостиной на стене висела плазма, размеры которой можно было описать только в единицах измерения, предназначенных для архитектурных объектов. Экран занимал пространство от шкафа до окна, и по нему уже шла предматчевая заставка – рёв трибун, прожекторы, вращающийся логотип Национальной Лиги, и комментатор, захлёбываясь от восторга, перечислял регалии бойцов.

Саня плюхнулся на диван, пристроил пиво на подлокотнике и уставился в экран с выражением ребёнка перед новогодней ёлкой. Лёня устроился рядом, подтянул к себе миску с чипсами и надел наушник, из которого доносился второй комментаторский поток – видимо, аналитический.

– Миха, садись! – Саня похлопал по месту рядом с собой. – Сейчас начнётся! Кошмаррр выходит первым, я чувствую!

Я не сел на диван. Вместо этого прошёл на кухню, нашёл среди пиццовых коробок чайник, вскипятил воду и заварил себе чай из пакетиков, которые обнаружил в шкафчике. Мяту и шиповник я носил в кармане куртки, потому что в этом городе никогда не знаешь, где окажешься вечером, а чай без мяты – не чай, а горячая вода с претензией.

Вернулся в гостиную, нашёл кресло. Глубокое, кожаное, стоявшее в углу, чуть в стороне от дивана и экрана, и сел.

Чай дымился в кружке с надписью «Лучший игрок в мире», мята пахла правильно, и в вазочке на журнальном столике обнаружилась пастила натуральная, яблочная, в сахарной пудре, которую Лёня, видимо, держал для перекуса между чипсами и пиццей, не подозревая, что это единственное в его квартире, что можно было есть без угрозы для здоровья.

На экране рёв стадиона перешёл в пульсирующий гул. Ворота арены распахнулись, и на песок выползло нечто, от одного вида которого пятьдесят тысяч зрителей замолчали, а потом взорвались криком.

Кошмаррр.

Шесть метров закованной в хитин туши. Боевой скорпионид, флагман «Чёрной Звезды», выведенный в их лабораториях путём экспериментов, за которые стоило бы привлекать. Панцирь – чёрный, маслянисто-блестящий, клешни способны перекусить стальную балку, а хвост с жалом хлестал по песку арены, оставляя глубокие борозды. Двигался резко, рвано, взрывными рывками – замер, замер, замер, удар.

Саня подскочил:

– Вот он! Вот! Смотри, какая махина! Лёня, ты видишь⁈

– Вижу, вижу! – Лёня поправил очки и подался вперёд. – Его усилили! Смотри, чешуя другого оттенка, значит, ему прокачали защиту!

Я сидел в кресле, откусывал пастилу и пил мятный чай, и на экране перед моими глазами разворачивалось шоу, которое вся страна считала праздником спорта, а я – бойней.

Потому что я знал, чего не знали Саня, Лёня и пятьдесят тысяч зрителей на трибунах. Я знал, что Кошмаррр не чувствует боли. Не потому что храбрый, а потому что ему вкололи столько нейроподавителей, что его болевые рецепторы перегорели навсегда.

Зверь, который не чувствует боли, дерётся до последнего вздоха, а для зрителей это выглядит как «непобедимый воин». Красиво. Героично. А по факту – инвалид, который не способен понять, что его убивают.

И я знал, как выглядит закулисье. Вольеры с номерами вместо имён. Капельницы со стимуляторами перед боем и транквилизаторы после. Фамтехи, которые зашивают раны между раундами и ставят зверя обратно на арену, зная, что он не выдержит ещё одного боя, но контракт есть контракт, и Гильдия платит, а зверь – расходный материал.

На экране Кошмаррр столкнулся с противником грифоном серебряной масти, быстрым, вёртким, бьющим когтями и крыльями, и арена взревела. Грифон поднялся в воздух, ударил сверху, а скорпионид нырнул вбок и мазнул хвостом по ногам бойца.

– Ааа! Попал! – Саня вскочил и едва не опрокинул пиво. – Лёня, ты видел⁈

– Чистое попадание! – Лёня подпрыгивал на диване, и чипсы разлетались из миски, как шрапнель. – Грифону конец, ставлю тысячу!

Я пил чай. Пастила таяла на языке – кислая, яблочная, с сахарной корочкой, которая хрустела на зубах. Мята холодила горло.

В голове, как на втором экране, прокручивались этапы завтрашней операции.

Я по этапам прокручивал в голове необходимые действия и, кажется, увлекся…

– Миха! Ты вообще смотришь⁈ – Санин голос ворвался в мои расчёты. – Там нокаут! Грифон на полу!

– Угу, – сказал я, не отрывая глаз от чашки.

– Он не смотрит, – констатировал Лёня с лёгким недоумением. – Саня, твой друг реально не смотрит.

– Он странный, – Саня махнул бутылкой. – Чай пьёт с мятой, а не пиво. Во время полуфинала.

– Тяжёлый случай, – Лёня покачал головой с сочувствием и вернулся к экрану, где комментатор кричал что-то про «исторический нокаут».

Я доел пастилу, допил чай, поставил кружку на журнальный столик и закрыл глаза.

Если всё пройдёт штатно – два часа. Если оболочка окажется тоньше – четыре. Если во время операции Ядро дестабилизируется, а это возможно, потому что мой браслет базовый и глубинного скана не даёт…

Ладно. Не буду думать о плохом. Плохое само придумается, если ему дать шанс.

Я открыл глаза. На экране шла повторная трансляция нокаута в замедленной съёмке – Камера показала крупный план бойца-чемпиона на краю арены. Он смотрел, как его Кошмаррр давит грифона, и лицо у него было такое, которое на трибунах принимают за решимость. Я научился узнавать другое.

Страх, что однажды так будут давить его зверя.

Но это заметил только я. Саня видел победу. Лёня видел ставки. А пятьдесят тысяч на трибунах видели шоу.

– Я пойду спать, – сказал я, поднимаясь из кресла.