Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 53 страниц)

Глава 24

Вместе…

Шведская семья что ли? Я на такое не подписывался! Мне чужды всякие извращения…

Видимо, на моём лице это отразилось, от чего Кирилл отшатнулся и замахал руками.

– Вы не так поняли! – выпалил он, и голос подскочил на октаву. – Не в том смысле! Мы с девушкой снимаем двушку. Занимаем одну комнату. Из второй на днях съехал жилец – парень, который тут со мной работал, он в Москву свалил, и хозяйка заявила, что если мы не найдём замену до конца месяца и не будем платить за всю квартиру целиком, то мы вылетаем. А у нас таких денег нет.

Он выпалил это одним духом, сбиваясь, глотая окончания, и к концу фразы уже не говорил, а почти умолял, и руки его рисовали в воздухе какие-то лихорадочные схемы, призванные объяснить геометрию квартирного вопроса.

Я медленно выдохнул. Тик на левом веке затих.

Не вместе. Не в одной комнате. Не с ним.

А в соседней комнате, в съёмной двушке, где уже живёт пара.

Коммуналка, по сути.

Классический питерский формат – полтора века истории, от дореволюционных доходных домов до современных съёмных квартир, и суть одна: общая кухня, общий коридор, чужие люди через стенку.

Шестидесятилетний интроверт внутри меня скривился. Коммуналка – это утренняя очередь в ванную, когда тебе нужно в клинику к девяти, а кто-то за дверью решил принять ванну с пеной и провести там сорок минут.

Это чужие волосы в стоке душа. Чужая музыка через стенку. Чужой запах готовки на общей кухне. Чужие разговоры, которые слышишь, даже когда не хочешь. Это всё, чего я избегал последние тридцать лет той, прежней жизни, где у меня была отдельная квартира и блаженная, абсолютная тишина.

Но та жизнь кончилась. А в этой я сплю на продавленной медицинской кушетке, от которой у меня хрустит позвоночник, и каждое утро встаю с ощущением, что меня пропустили через мясорубку.

Рынок аренды – настоящая пустыня. Нормальных вариантов – ноль. Дешёвые выглядят как клоповники. Нормальные стоят космических денег. И вблизи нет ничего подходящего. Дальние же рассматривать нет смысла.

А тут – свободная комната в двушке. В пешей доступности, ведь салон связи недалеко от моего района. И если цена вменяемая…

Покровский, включи прагматизм. Ты шестьдесят лет принимал решения, исходя из того, что есть, а не из того, что хочется. Хочется – отдельную квартиру с видом на Неву. Но есть только кушетка с пружиной в ребро или комната с соседями на выбор.

– Мне нужно посмотреть на условия, – сказал я сухо, не снимая маски строгого взрослого, потому что маска была полезная: она держала дистанцию. – Я привык к тишине.

Кирилл выдохнул с таким облегчением, будто ему только что отменили смертный приговор.

– Да, конечно! Пойдёмте, это десять минут пешком, я покажу! Квартира нормальная, честно, мы с Лисой чистоплотные, я вам клянусь! – заверил он.

С Лисой. Его девушка судя по всему. Что ж…

Он уже выскакивал из-за прилавка, хватал куртку с вешалки, выключал кассовый аппарат и гасил витрину одновременно.

Я стоял и смотрел, как двадцатидвухлетний парень закрывает салон связи, путаясь в ключах и не попадая в замочную скважину от волнения, и думал: а ведь мне самому двадцать один.

По паспорту.

Для Кирилла я – ровесник, может, чуть старше, обычный молодой человек в мокрой куртке. Он не видит шестьдесят лет за этим лицом. Он видит потенциального соседа, который, кажется, нормальный и платёжеспособный.

Ладно. Посмотрим.

Десять минут пешком превратились в двенадцать, потому что Кирилл шёл быстро, срезал дворами, а я за ним не поспевал – не от усталости, а потому что дворы были тёмные, мокрые, и в одном из них я наступил в лужу, которая оказалась глубже, чем выглядела.

По дороге Кирилл расслабился. Снял с себя продавца, как снимают рабочую форму, и под ней обнаружился нормальный, живой, усталый парень, который говорил быстро, перескакивал с темы на тему и жестикулировал даже в темноте, хотя жесты его никто не видел.

– Я вообще-то в этом салоне временно, – рассказывал он, обходя припаркованный фургон. – Учусь заочно на логиста, но работа нужна сейчас, а не через два года, когда диплом дадут. Лиса моя в кофейне работает, бариста, смены по двенадцать часов, ног к вечеру не чувствует. Мы сюда из Твери перебрались полгода назад, думали – Питер, перспективы, всё такое. Перспективы есть, только платят за них в три раза меньше, чем они стоят.

Я слушал, кивал и думал, что история стара как мир: молодые переезжают в большой город, город жуёт их и выплёвывает, а они упрямо ползут обратно и просят добавки. Кирилл был из тех, кто ползёт. Это располагало.

– Мы, кстати, хотели пета завести, – сказал он вдруг, и голос потеплел. – Лиса мечтает о миниатюрном грифончике, знаете, такие маленькие, пушистые, с кисточками на ушах. Но хозяйка категорически запретила. Сказала: «Никаких тварей в квартире, от них шерсть и вонь». Тварей! Так и сказала!

Он произнёс это с обидой, и я подумал, что в мире, где аномальная фауна стала частью жизни и быта, назвать пета «тварью» – примерно как назвать чьего-то ребёнка «существом». Формально допустимо, по сути – оскорбление.

– А вы, кстати, чем занимаетесь? – спохватился Кирилл. – Вы сказали – хирург?

– Фамтех. Лечу аномальных животных. У меня Пет-пункт в этом районе.

Кирилл остановился посреди двора и посмотрел на меня так, будто я сказал, что владею замком на Луне.

– Серьёзно⁈ Вы – фамтех? Прямо настоящий?

– Прямо настоящий. С лицензией и кушеткой, на которой сплю, потому что квартиры нет, – кивнул я.

– Офигеть, – сказал Кирилл с искренним уважением. – Лиска обалдеет. Она вообще фанатка петов, у неё вся лента в этих видео, знаете, где пушистые грифончики делают «мур-мур».

Я не знал, но промолчал.

Дом оказался панельной девятиэтажкой – типовой, серой, из породы тех, что строили в семидесятых и которые с тех пор стоят, как часовые, которых забыли сменить. Подъезд чистый – кто-то следил. Лифт работал. Четвёртый этаж, квартира направо.

Кирилл открыл дверь, и я шагнул внутрь, мысленно приготовившись к худшему. Опыт учил: когда двадцатидвухлетний парень говорит «квартира нормальная», это может означать что угодно, от «относительно пригодна для жизни» до «крысы ушли только на прошлой неделе».

Худшего не случилось.

Прихожая узкая, но аккуратная: вешалка, полка для обуви, зеркало. На полу – чистый ламинат, не новый, но целый. Стены покрашены в светло-серый, без потёков и пятен. Пахло чем-то цитрусовым – то ли освежитель, то ли остатки моющего средства.

Я заглянул на кухню. Маленькая, метров шесть, но опрятная: плита газовая, холодильник гудит ровно, раковина блестит, на столе – ни крошки. Над раковиной располагалась сушилка с двумя чистыми тарелками и кружкой.

Ванная крошечная, как и положено в хрущёвском наследии, но сантехника рабочая, плитка целая, душ настоящий, с лейкой, с горячей водой. Я покосился на кран и мысленно произнёс слово «горячий душ» с такой нежностью, с какой в прошлой жизни произносил имена близких.

– А вот комната, – Кирилл открыл дверь направо.

Комната была небольшая – метров двенадцать. Окно выходило во двор, и за стеклом виднелся тихий, пустой двор с детской площадкой, а не помойка и не стена соседнего дома. Обои – нейтральные, бежевые. Розетки – две, рабочие. Плафон на потолке был целый.

И кровать.

Двуспальная, широкая, с матрасом, который при нажатии ладонью мягко прогнулся и мягко вернулся на место, и пружины внутри не скрипнули, не хрустнули и не попытались воткнуться мне в руку.

Я стоял и смотрел на эту кровать, как моряк смотрит на берег после трёх месяцев в открытом море. Матрас. Мягкий. Широкий. Без пружин, торчащих наружу, без продавленной середины, без запаха медицинского спирта.

– Сколько? – спросил я, и голос прозвучал ровнее, чем я чувствовал.

– Тридцать тысяч в месяц, – сказал Кирилл. – Плюс коммуналку делим пополам, это ещё плюс три-четыре. Интернет включён. Стиралка общая, она в ванной.

Тридцать тысяч. В этом районе, где однушки начинались от сорока пяти и уходили в небеса, тридцать за комнату со свежим ремонтом, тишиной и кроватью, на которой можно спать, не рискуя сколиозом, – это был подарок. Не идеальный – таковым была бы отдельная квартира, но идеального я ждал бы ещё месяц, а позвоночник ждать отказывался.

– Соседи шумные? – спросил я.

– Мы с Лисой? Нет. Она после смен падает и спит. Я после салона – то же самое. Мы тихие, реально. Телевизора нет, музыку не слушаем. Максимум она иногда подкаст включает перед сном, но в наушниках.

Я обошёл комнату по периметру, трогая всё, до чего дотягивались руки, как покупатель на рынке, который не верит продавцу и проверяет товар сам.

Окно открылось легко, без скрипа, закрылось плотно, и из щелей не сквозило, что для питерской панельки граничило с фантастикой. Батарея под подоконником грела ровно и уверенно, я подержал на ней ладонь секунд пять и убедился, что тепло настоящее, а не остаточное.

Шкаф в углу оказался пуст и чист, предыдущий жилец не оставил после себя ничего – ни забытой вешалки, ни пыльного носка на верхней полке. Я воткнул зарядку от нового телефона в розетку у кровати, и индикатор послушно загорелся зелёным.

Всё работало. Всё было чистым. И всё стоило тридцать тысяч.

– Годится, – сказал я. – Беру.

Кирилл расплылся в широкой улыбке и на секунду стал похож не на измотанного продавца, а на нормального двадцатидвухлетнего парня, у которого жизнь наконец подкинула что-то хорошее.

Отличный вариант перекантоваться, пока клиника окончательно не встанет на ноги. Комната, душ, кровать. Здесь можно существовать как человек, а не как приложение к медицинской кушетке.

Я вернулся в Пет-пункт.

Было уже поздно – за десять вечера, улица опустела, только дождь шелестел по карнизам, мелкий, ровный, привычный, как дыхание спящего города. Открыл дверь, включил свет в подсобке.

Пуховик поднял голову и моргнул – сонно, лениво, одним ухом дёрнул, узнавая мои шаги. Фиксаторы на лапках мигали зелёным. Дыхание ровное, температура в норме. Я сменил ему воду, подсыпал в кормушку специальную смесь – рыбный концентрат с минеральной добавкой, рассчитанной на укрепление костной ткани, и почесал за ухом. Барсёнок ткнулся носом в ладонь и снова уронил голову на лапы.

Искорка спала в тазу, высунув кончик морды над водой. Пузырь – один в минуту, замедленный ночной режим. Температура воды – тридцать семь, чуть ниже дневной нормы, и я долил тёплой из чайника, чтобы выровнять. Саламандра не проснулась, только оранжевое мерцание под кожей чуть усилилось, а потом снова угасло.

Феликс сидел в клетке под покрывалом и молчал. Когда я поднял край, чтобы поставить внутрь миску с нарезанной курятиной, янтарный глаз уставился на меня из темноты, и клюв щёлкнул – коротко, тихо, почти задумчиво. Забрал мясо и отвернулся.

– Веди себя прилично, – сказал я. – Я вернусь утром.

Щелчок клюва. Молчание.

Я проверил замки, выключил свет и вышел. Впервые за две недели ушёл из Пет-пункта на ночь, оставив зверей одних. Сердце кольнуло. Привычка быть рядом, держать руку на пульсе, и отпускать её было тяжелее, чем я ожидал.

Но звери стабильны, вольеры заперты, температура в подсобке держится, и если что-то случится – новый телефон лежит в кармане, а от квартиры до клиники десять минут быстрым шагом.

Справятся. И я справлюсь.

Кирилл встретил меня у двери квартиры с таким видом, будто боялся, что я передумаю по дороге.

– Я уже позвонил хозяйке, – сообщил он, впуская меня в прихожую. – Сказал, что нашёл жильца. Она обрадовалась. Говорит, аванс нужен до конца недели.

– Аванс будет после договора, – сказал я, ставя сумку с вещами на пол.

– В смысле?

– В прямом. Никаких денег без договора субаренды. Завтра решаешь вопрос с хозяйкой: я, она и ты садимся, подписываем бумаги – сроки, сумма, права, обязанности, условия расторжения. После подписания я перевожу деньги. Всё по закону, с датами и подписями.

Кирилл посмотрел на меня с выражением человека, которому предложили решить задачу по высшей математике посреди ночи.

– Это… обязательно? – уточнил он.

– Обязательно. Ты платишь хозяйке по договору?

– Ну… да, у нас бумага есть.

– Отлично. Значит, в эту бумагу вписывают меня, или составляют отдельный договор субаренды. Без этого я не плачу, не заезжаю и не распаковываю сумку. Это не каприз, Кирилл. Это здравый смысл. Сегодня мы договорились, а завтра хозяйка передумала и выставляет меня без возврата аванса, и я останусь с пустым кошельком и кушеткой.

Он вздохнул. Потёр затылок. Кивнул.

– Ладно, завтра позвоню ей. Она тётка нормальная, должна согласиться.

– Вот и отлично, – слегка улыбнулся я.

Потом огляделся. Квартира была тихая – из-за закрытой двери соседней комнаты не доносилось ни звука.

– А где твоя девушка? Познакомиться бы, – сказал я.

– Лиса? Спит уже. У неё завтра смена с шести утра, она в десять отрубается. Познакомитесь утром, она нормальная, вы подружитесь.

Я пожал плечами. Утром так утром. Навязываться незачем, потому что разбудить человека, чтобы представиться, это не знакомство, а хамство.

– Полотенце в ванной – голубое, это ваше, – Кирилл показал рукой. – Наши – белые. Горячая вода есть, напор хороший. Если что – я в соседней комнате.

Я кивнул, взял из сумки смену белья, зашёл в ванную и закрыл дверь.

Горячая вода ударила в плечи, и я простоял под душем минут пятнадцать. Дольше, чем следовало, дольше, чем позволял здравый смысл, но плевать на него, потому что это был первый нормальный горячий душ за две недели.

Не ледяная струйка из ржавого крана в подсобке, не влажные салфетки и раковина, а настоящий, полноценный, обжигающий поток, от которого кожа краснела и мышцы отпускало, и напряжение, скопившееся в спине за четырнадцать ночей на кушетке, медленно стекало вниз вместе с водой.

Я вышел из ванной, прошёл в комнату, закрыл дверь.

Ох, какой же кайф!

Кровать стояла у стены, широкая, застеленная чистым бельём, и матрас чуть прогнулся, когда я сел на край, и пружины не скрипнули, и ничего не впилось в спину, и простыня пахла стиральным порошком, а не антисептиком.

Я лёг. Вытянулся во весь рост. Закрыл глаза.

Спина… Та самая спина, которая молила о пощаде и получала в ответ только пружину между лопаток, расправилась, каждый позвонок встал на место, мышцы обмякли, и по телу прошла волна такого чистого, абсолютного, почти религиозного облегчения, что я непроизвольно выдохнул вслух.

Настоящая кровать. Горячий душ за стеной. Тридцать тысяч в месяц. Соседи за стенкой, но тихие. Десять минут до клиники.

Жить можно.

Я закрыл глаза и мгновенно провалился в сон, как камень в воду, без мыслей, тревоги и без пружины в ребро.

Проснулся я от тишины.

Квартирной, мягкой, настоящей тишины, в которой единственным звуком было тиканье часов где-то в коридоре и далёкий, еле различимый гул города за окном.

Потолок был белый. Не потолочная плитка подсобки с жёлтыми пятнами от протечки, а нормальный, ровный, покрашенный потолок. Свет сочился сквозь шторы – серый, питерский, но всё равно утренний, и в нём плавали пылинки, ленивые и спокойные.

Я пролежал так с минуту, просто привыкая. Спина молчала. Впервые за две недели – молчала, будто её подменили, и каждый позвонок стоял там, где ему полагалось, а мышцы вдоль хребта были расслаблены, и ничего нигде не хрустело.

Встал. Квартира похоже пустая – из-за двери Кирилла не доносилось ни звука. Ушли на работу, оба: он в свой салон, Лиса, которую я так и не видел, в кофейню к шести утра. Часы в коридоре показывали семь сорок.

Живот напомнил о себе утробным, настойчивым ворчанием. Последний раз я ел вчера днём – пирожок от Валентины Степановны и чай, с тех пор прошло восемнадцать часов, и организм эти восемнадцать часов пересчитал, сопоставил с энергозатратами и предъявил счёт.

Кухня. Холодильник чужой.

Я открыл дверцу и заглянул. Яйца – десяток, почти полный. Масло в маслёнке. Паштет в стеклянной баночке, куриный. Хлеб – нарезной батон в пакете, свежий. Молоко. Сыр, кусок, в пищевой плёнке.

Чужое. Всё чужое. Кирилла и Лисы, купленное на их копеечные зарплаты. Блин… дилемма!

Глава 25

Я постоял перед открытым холодильником, и внутренний шестидесятилетний дед строго нахмурился и произнёс то, что положено произносить в таких ситуациях: так делать некрасиво. Чужая еда – чужая собственность, точка. Неважно, что живот сводит, неважно, а ближайший магазины еще не открыты.

Но калории нужны сейчас. Врач, который работает на пустой желудок, – плохой врач. Руки дрожат, внимание расфокусировано, диагностика страдает. А у меня больше двадцати приёмов в день и зверь, которому я могу случайно вколоть не ту дозу, потому что в глазах поплыло от голода.

Прагматизм победил этику со счётом три-ноль.

Я разбил на сковородку четыре яйца, поджарил тосты, намазал паштетом, сварил кофе в турке, которую нашёл на полке. Сел за стол, съел всё за семь минут и вымыл за собой посуду.

Вечером зайду в супермаркет и забью холодильник доверху. Яйца, два десятка. Масло. Хлеб. Паштет, два. Молоко, два литра. И ещё чего-нибудь сверху – колбасу, сыр, фрукты. С процентами. Компенсация за моральный ущерб, нанесённый чужому холодильнику.

Совесть скрипнула, но удовлетворилась авансом.

Пет-пункт встретил меня сюрпризом.

Сюрприз стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу, в знакомом пальто и знакомых очках-блюдцах, и пританцовывал от утреннего холода так, будто под ним был не асфальт, а горячая плита.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич! – Ксюша засияла, увидев меня, и я подумал, что если когда-нибудь в Питере отключат электричество, можно использовать её улыбку вместо уличного фонаря. – Я пришла пораньше! Думала, вдруг вы уже открыли, а тут закрыто, и я стою, и холодно, и…

– Доброе утро, – я достал ключ и открыл стеклянную дверь. – Заходи.

Мы зашли. Привычный запах антисептика, шерсти и чуть-чуть – совсем чуть-чуть – озона от Феликсовой дымовой завесы, который въелся в стены и, похоже, останется с нами навсегда.

Я включил свет, проверил зверей – Пуховик спал, Искорка мерцала в тазу, Феликс молчал под покрывалом. Прошёл в подсобку переодеться.

Ксюша уже натягивала свой фартук, когда я вернулся. Она стояла у вешалки, и энтузиазм в ней пузырился, как газировка, которую встряхнули и ещё не открыли.

Я посмотрел на неё, подумал секунду, потом полез в ящик стола, достал связку ключей и снял с неё запасной – плоский, медный, от входной двери Пет-пункта.

– Держи, – протянул я.

Ксюша уставилась на ключ в моей ладони, как на бриллиант.

– Это…

– Ключ от клиники. Будешь приходить и открывать самостоятельно. Я теперь живу не здесь, поэтому первой на месте будешь ты. Утром – открываешь, включаешь свет, проверяешь температуру в вольерах, кормишь зверей по графику, который я напишу. Потом готовишь приёмную к работе. К моему приходу всё должно быть в порядке.

Ксюша взяла ключ обеими руками. Бережно, как берут что-то хрупкое и невероятно ценное.

– Я буду приходить к восьми! – выпалила она. – Нет, к половине восьмого! Нет, к восьми – но буду всё делать быстро! Наведу идеальную чистоту, покормлю Пуховика и Искорку и Феликса, протру все поверхности, разложу инструменты, а ещё…

– Ксюша.

– Да? – захлопала она глазами.

– Достаточно.

Она набрала воздуха, чтобы продолжить, но удержалась. Кивнула. Потом не удержалась:

– А ещё я буду ваш халат стирать и гладить! А то он у вас уже помялся и пахнет арахнидом!

Я посмотрел на свой халат, висевший на крючке. Он действительно был мятый и пах чем-то, в чём арахнид был лишь одной из составляющих. В полной гамме присутствовали ещё антисептик, собачья шерсть, совиная дымовая завеса и память о четырнадцати ночах на кушетке.

– Договорились, – сказал я. – Сервис растёт.

Ксюша спрятала ключ в карман пальто, застегнула карман на пуговицу, проверила, застёгнут ли, расстегнула, проверила ключ на месте ли, застегнула снова и только тогда успокоилась.

День прошёл гладко.

Клиенты шли потоком – к обеду я принял четырнадцать зверей, и Ксюша работала рядом, подавала инструменты, заполняла карточки (без котиков), фиксировала пациентов мягкими руками, и за весь день не уронила ни одного предмета. Ни одного. Впервые за всё время нашей совместной работы.

Я даже проверил – посмотрел на пол, на столы, на полки. Всё стояло, лежало, висело. Целое, неразбитое, непролитое.

Прогресс, который граничил с чудом.

После обеда пришла молодая мама с дочкой лет шести – привела на осмотр декоративного хамелеона, у которого слезился левый глаз.

Банальный конъюнктивит, пять минут, рецепт на капли. Но пока я капал хамелеону в глаз, девочка стояла рядом, привстав на цыпочки, и смотрела с тем выражением жадного любопытства, которое бывает только у детей, когда они видят, как взрослые делают что-то настоящее.

– Мама, а можно я тоже буду помогать доктору? – спросила она.

И мир дёрнулся.

Не сильно, не катастрофически, а так, как дёргается старая плёнка в проекторе, когда кадр застревает и изображение на секунду замирает, и ты видишь одну и ту же картинку дважды, потому что мозг уже показал тебе следующую, а глаза ещё держат предыдущую.

Девочка. Маленькая. Хочет помогать доктору.

Маша.

Меня затопило. Медленно, тяжело, как затапливает комнату, когда вода прибывает не рывком, а по миллиметру, и ты не замечаешь, пока не становится поздно.

Я закончил осмотр, выписал рецепт, улыбнулся маме, проводил до двери, а внутри уже поднималось то самое чувство – сосущее, тёмное, стыдное, – которое приходит, когда понимаешь, что забыл про человека.

Маша. Девочка с ободранными коленками, которая притащила мне Пуховика в первый день, которая подметала пол с энтузиазмом десанта, которая рекламировала мой Пет-пункт всему двору и приводила клиентов – Зинаиду Павловну, которая устроила лучшее сарафанное радио какое может быть.

Которая смотрела на меня огромными глазами и верила, что я лучший фамтех в мире, хотя тогда я был просто парнем с оплавленным линолеумом и криво наклеенной табличкой.

Она не появлялась уже целую вечность. Неделю? Я не помнил, когда видел её в последний раз, и от этого стыд стал гуще, потому что если ты даже не помнишь, когда потерял человека из виду, – значит, ты не просто забыл, ты забыл настолько, что не заметил, как забыл.

Я завертелся в деньгах, арендах, клиентах, сове, квартире, телефоне – закрутило, как центрифуга, и Маша вылетела за пределы моего поля зрения, а я даже не оглянулся.

А вдруг что-то случилось?

Мысль ударила под дых. Девочка, худая, в мокрой куртке, из соседнего дома. Я не знал ни её фамилии, ни телефона родителей, ни номера квартиры. Знал только имя и то, что она жила в доме напротив. А ведь обещала забегать каждые выходные.

Тревога заскребла под рёбрами и не отпускала.

Следующий клиент – грузный мужик из соседнего дома, привёл на осмотр бородатого панциреноса с аллергией на новый корм. Я осматривал, выписывал, а в голове крутилось одно: как найти Машу.

Карточек на первых пациентов я не заводил – тогда ещё не было системы, всё шло в живую, с колена, и контакты Зинаиды Павловны, которая знала Машу и жила в одном с ней подъезде, я не записал.

– Зинаиду Павловну давно видели? – спросил я мужика, когда тот расплачивался. Это была отчаянная попытка. Но она сработала.

– Зинаиду? А, из третьего подъезда? Видел вчера, корзинку тащила с кошкой. Она мне вас и посоветовала. Кстати, кошка у неё – вот такая, – он развёл руки, показывая размер, – лежит и не летает. Тяжёлая, как гиря.

– Мне нужен её номер. У вас есть?

Мужик порылся в телефоне.

– Вот. Мы в одном чате по дому.

Я набрал номер. Три гудка, четвёртый – щелчок.

– Алло? – голос пожилой женщины, настороженный.

– Зинаида Павловна, здравствуйте. Это Покровский, из Пет-пункта. Помните меня?

– Ой, Михаил Алексеевич! Конечно помню! Здравствуйте, дорогой! А мы только вчера с Барсичкой про вас вспоминали, она у меня совсем тяжёлая стала, лежит, не летает, и живот…

– Зинаида Павловна, мне нужно на неё посмотреть. Роды могут быть со дня на день, и лучше, если я проверю состояние Ядер котят до того, как начнётся. Можно я зайду сейчас?

– Ой, ну конечно, заходите! Третий подъезд, четвёртый этаж, квартира шестнадцать. Я чайник поставлю!

– Спасибо, буду через десять минут.

Я сбросил вызов и посмотрел на Ксюшу.

– Я уйду на полчаса, может, на час. Ты остаёшься за старшую.

Глаза за стёклами очков стали размером с чайные блюдца. Ксюша выпрямилась, расправила плечи и приняла выражение лица, которое, вероятно, должно было означать ответственность, а на деле больше напоминало выражение рядового, которому только что присвоили генерала.

– Справлюсь, Михаил Алексеевич! – клятвенно заверила она.

– Не сомневаюсь. Правило: ничего не трогать. Если придёт клиент – записываешь в журнал, говоришь, что доктор вернётся через полчаса. Клетки не открывать. Вольеры не открывать. Лекарства не давать. Если что-то загорится, зазвенит или заговорит – звони мне.

– Понятно!

– Повтори.

– Ничего не трогать, записывать клиентов, звонить вам!

– Молодец.

Я взял медицинскую сумку и вышел. Навестить Барсичку уже точно подходил срок. Так что можно совместить полезное с полезным

Зинаида Павловна открыла дверь в фартуке, из квартиры пахло кошачьим кормом и свежезаваренным чаем, и на пороге она выглядела точно так же, как в мой первый день: невысокая, сухонькая, в очках на цепочке и с выражением одновременно гостеприимным и тревожным.

– Это вам, – я протянул ей коробку конфет, большую, килограммовую, в нарядной бордовой обёртке с золотым бантом.

Купил по дороге в кондитерской на углу, потому что обещал себе ещё три недели назад и тянуть дальше было стыдно. Зинаида Павловна устроила моему Пет-пункту такую рекламу по сарафанному радио, что половина клиентов приходили со словами «нас Зинаида Павловна послала» – и за это одно ей полагался не конфетный набор, а памятник.

– Ой, Михаил Алексеевич, ну зачем вы! – она прижала коробку к груди и порозовела от удовольствия. – Не надо было! Я же просто людям рассказала, что у нас тут хороший доктор появился, молодой, но толковый…

– Вот за это и конфеты. Проходить можно?

– Проходите, проходите, ботинки не снимайте, у меня пол холодный. Барсичка вон там, на коврике, не поднимается уже третий день. Я ей и корм «Нимбус» купила, как вы велели, и зефирки убрала, и фен в шкаф, но она всё равно лежит. Живот огромный, Михаил Алексеевич. Я боюсь.

– Не бойтесь. Сейчас посмотрим.

Барсичка лежала на антистатическом коврике в углу комнаты и выглядела как пушистый серый дирижабль, совершивший аварийную посадку.

Некогда воздушная и невесомая, Дымчатый Сквозняк превратилась в тяжёлую меховую подушку с раздувшимся животом. Густая дымчатая шерсть, чуть серебристая на кончиках, топорщилась на боках, а живот жил собственной жизнью: по его поверхности время от времени пробегала лёгкая рябь, и я видел, как под кожей что-то мягко шевелится. Котята. Активные, подвижные. Хороший знак.

Я опустился на колени рядом с ковриком, поставил медицинскую сумку на пол и достал сканер-браслет.

Барсичка подняла на меня круглые жёлтые глаза, узнала и мурчнула – тихо, утробно, с лёгким электрическим потрескиванием, которое свойственно эфирникам.

«Тяжело… устала… когда уже…»

– Скоро, – ответил я мысленно. – Потерпи.

Навёл браслет. Голографический экранчик высветился, побежали данные:

[Вид: Сквозняк дымчатый |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 3

Сила: 5 – Ловкость: 3 – Живучесть: 9 – Энергия: 7

Состояние: Поздняя беременность, 3 плода, Ядра сформированы]

Три котёнка. Ядра сформированы. Я переключил сканер в глубокий режим и медленно провёл над животом – три мягких пульсирующих сигнала, каждый со своей частотой, каждый стабильный. Формирование Ядер завершено, энергетические оболочки плотные, каналы прорисованы.

Кончиками пальцев я прощупал живот. Барсичка мурчнула громче, но не напряглась, потому что доверяла. Мускулатура матки была мягкой, эластичной, с первыми признаками подготовки к родам. Шейку я проверил осторожно, через переднюю стенку, и она уже начала размягчаться. Не сегодня, но со дня на день – может, через два-три дня, может, через пять.

– Зинаида Павловна, – я поднялся и вытер руки антисептической салфеткой. – Ядра котят полностью сформированы. Три штуки. Роды начнутся в ближайшие дни, точнее сказать не берусь, у сквозняков индивидуальный цикл. Приносите Барсичку завтра утром ко мне в Пет-пункт, я положу её в стационар под наблюдение. Так надёжнее – если что-то пойдёт не так, я буду рядом.

Зинаида Павловна прижала руки к груди.

– Ой, а это обязательно? А у вас там условия? А ей не будет стресс? Она же домашняя, привыкла к своему коврику…

– Коврик можете принести с собой. Условия обеспечу: тёплый вольер, антистатическое покрытие, тишина. Стресс – минимальный, я прослежу. А вот если роды начнутся ночью дома и что-то пойдёт не так, вы не сможете помочь, а я буду далеко. Лучше перестраховаться.

Я говорил мягко, спокойно, тем самым басом, который когда-то, в той жизни, успокаивал владельцев элитных фамильяров перед чемпионскими боями. Бас главврача, от которого тревога отступает не потому что исчезает повод, а потому что рядом стоит человек, который знает, что делать.

Зинаида Павловна кивнула.

– Хорошо, Михаил Алексеевич. Завтра утром принесу. С ковриком и с корзинкой.

– Договорились, – кивнул.

Я собрал сумку, застегнул замок и, укладывая сканер во внутренний карман, спросил – стараясь, чтобы вопрос прозвучал легко, между делом, как бы случайно:

– Кстати, Зинаида Павловна. А Машу давно не видел. Она не болеет?

Я задал этот вопрос обычным тоном, тоном человека, который вспомнил о знакомом и поинтересовался из вежливости. Но внутри всё подобралось – натянулось, как струна, – потому что тревога, которая скреблась под рёбрами с обеда, за последний час не ослабла, а только окрепла, и я не мог объяснить почему. Интуиция, может быть. Или шестьдесят лет опыта, которые научили замечать, когда из привычной картины исчезает деталь.

Зинаида Павловна замерла.

Чайник за её спиной щёлкнул, выключаясь, и щелчок этот прозвучал неожиданно громко в тишине, которая упала на кухню, как тяжёлая штора.

Лицо старушки изменилось мгновенно, на глазах, будто кто-то протянул руку и стёр с него всё тёплое и гостеприимное. Осталась усталость, горечь и что-то похожее на страх.

Да это определенно был он.

Зинаида Павловна тяжело опустилась на стул. Плечи ссутулились, руки легли на колени, и она сидела так несколько секунд, глядя в пол, прежде чем подняла на меня глаза.

– А ты не знаешь про неё ничего, Михаил Алексеевич? – голос был тихий, севший, и в нём не было вопроса. – Беда же случилась у них… Страшная беда…

Дорогие друзья! Пришло время рубрики про Ваших домашних питомцев:

Всем привет! Меня зовут Степан. Можно просто Стёпа, но я предпочитаю полное имя, ибо оно солиднее.