Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 53 страниц)

Глава 14

Жалюзи были опущены. Приёмная лежала в полумраке, и единственным источником света оставалась хирургическая лампа над смотровым столом – яркий белый круг, вырезавший из темноты мохнатое тело Пухлежуя и стерильную салфетку с инструментами.

За окном стучал дождь, мерный, монотонный, и стук этот работал лучше любого метронома.

Я набрал седативное в шприц. Ампула с зелёной маркировкой – лёгкое, для мелких травоядных видов, доза строго по массе: ноль‑три кубика на килограмм, Пухлежуй весит семь, итого два и одна десятая. Округлил до двух, поскольку пухлежуи метаболизируют препараты медленнее большинства видов, растянутый желудок работает как депо, всасывание идёт дольше, и передозировка у них наступает раньше, чем у хищников той же массы.

– Ксюша, – сказал я, не оборачиваясь. – Подойди. Будешь ассистировать.

Она появилась рядом, молча, без вопросов. Халат застёгнут, перчатки на руках – надела сама, пока я готовил инструменты. Я отметил это краем сознания: учится. Быстро учится.

– Инъекция седативного, – пояснил я, вводя иглу в складку кожи за ухом Пухлежуя. – Подкожно, в заушную зону, здесь у травоядных проходит поверхностная вена, всасывание быстрое. Доза два кубика при массе семь кило. Запомни: у пухлежуев метаболизм замедленный, они переваривают пищу втрое дольше хищников, и седативное из крови тоже выводится медленнее. Передозировать легко.

Пухлежуй пискнул – коротко, жалобно – и через секунды обмяк на столе. Мышцы расслабились, голова свесилась набок, язык вывалился из пасти и лёг на стол, длинный, розовый, мокрый. Дыхание замедлилось до ровного, глубокого ритма.

«…мягко… тепло… спать…»

Голос эмпатии утихал, растворялся в дремоте, и через несколько секунд остался только фон – тёплый, мутный, сонный, как свет ночника в детской.

– Уснул, – подтвердила Ксюша, проверив зрачковый рефлекс фонариком. Зрачки сузились лениво, с задержкой – нормальная реакция для седации.

Я осмотрел разложенные инструменты. Скальпель, пинцет, ранорасширитель – хирургический набор, который я готовил минуту назад, рассчитывая на полостную операцию.

Стандартный подход: разрез брюшной стенки, гастротомия, извлечение инородного тела, послойное ушивание. Надёжно, проверено, но долго – минимум сорок минут с учётом наложения швов и обработки раны. Плюс послеоперационный период: двое‑трое суток на восстановление, антибиотики, капельницы, контроль швов.

Двое‑трое суток, которых у меня не было. У меня было два часа, и минут пятнадцать из них уже утекло.

Но дело даже не во времени. Дело в анатомии.

Пухлежуи – существа уникальные. Природа создала их как живые пылесосы: пасть огромная, пищевод широкий, желудок растяжимый до невообразимых размеров, способный вместить объём пищи, равный половине массы тела. Эволюция щедро одарила их на входе – пухлежуй мог заглотить предмет размером с собственную голову.

А на выходе из желудка стоял сфинктер – узкий, мускулистый, пропускающий только тщательно переваренную кашицу. Крупные предметы через него не проходили. Именно поэтому Пухлежуй Сани регулярно глотал несъедобное – крышки, пуговицы, однажды пульт от телевизора – и всё это застревало в желудке, пока кто‑нибудь не доставал обратно.

Обратно. Тем же путём, каким вошло.

Я отодвинул скальпель и достал из шкафа другой инструмент. Нет, все‑таки лучше не резать. И перестраховаться.

Эндоскопический зонд. Гибкая трубка длиной полметра, диаметром восемь миллиметров, на конце – миниатюрная камера и захватная петля из хирургической стали, способная раскрываться до четырёх сантиметров.

Стоил он мне двенадцать тысяч на барахолке, когда я второй раз ходил к той самой хмурой дочери Петровича, и тогда казался роскошью, за которую совесть грызла неделю. Сейчас – окупался.

А вот если не получится, тогда можно и скальпель взять.

– Меняем план, – сказал я. – Полостная не нужна. Пойдём через пищевод.

Ксюша посмотрела на зонд, потом на раскрытую пасть Пухлежуя – огромную, с рядами плоских травоядных зубов и языком, свисающим до стола, – и в глазах за очками мелькнуло понимание.

– Через рот? – уточнила она.

– Через рот. Пищевод у пухлежуев широкий, эластичный, рассчитан на крупные куски пищи. Предмет в желудке – овальный, гладкий, примерно с гусиное яйцо. Петля раскрывается до четырёх сантиметров, обхватит его с запасом. Вводим зонд, находим капсулу, цепляем, тянем. Без единого разреза, без швов, без послеоперационного периода. Зверь проснётся через полчаса и будет облизывать стены, как обычно.

– А если капсула не пройдёт через пищевод? – Ксюша задала правильный вопрос, и я мысленно поставил ей плюс.

– Пройдёт. Она вошла – значит, выйдет. Физика. Но если застрянет на кардиальном сфинктере, у меня есть миорелаксант, – я кивнул на шкаф с препаратами. – Одна капля на слизистую, и мышцы расслабятся. Подстраховка.

Я подключил зонд к маленькому монитору на стойке, который входил в комплект. Экран всего шесть дюймов, разрешение скромное, но для навигации по пищеводу хватало. Камера на конце зонда ожила, показав серый круг в лампе – потолок приёмной, перевёрнутый и размытый.

– Ксюша, встань справа. Будешь промакивать слизистую тампоном, когда скажу, и следить за дыханием. Если частота упадёт ниже восьми вдохов в минуту – говори сразу, – велел я.

Она заняла позицию. Тампоны в лотке, рука наготове.

Я раскрыл пасть Пухлежуя шире, аккуратно придерживая нижнюю челюсть, и ввёл зонд. Кончик скользнул по языку, миновал нёбо и нырнул в глотку.

На мониторе поплыла картинка: розовая слизистая, блестящая от секрета, складки пищевода, медленно раздвигающиеся перед камерой. Зонд шёл легко – пищевод был широкий, эластичный, как я и говорил, и камера продвигалась без сопротивления.

– Десять сантиметров, – произнёс я, отмечая деления на трубке. – Пищевод чистый, слизистая без повреждений. Дыхание?

– Двенадцать вдохов. Стабильно.

– Хорошо. Двадцать сантиметров. Подходим к кардиальному отделу. Сейчас будет сфинктер на входе в желудок, он расслаблен под седативным, но зонд всё равно нужно проводить мягко, без давления. Если ткнёшь – рефлекторный спазм, и придётся ждать.

Камера прошла сфинктер. Складки мышечного кольца раздвинулись, зонд нырнул глубже, и на экране открылся желудок. Полость, складчатая, тёмно‑розовая, с остатками слизи на стенках и лужицей мутной жидкости на дне. Пустой – Пухлежуй не ел с утра, и это сейчас было на руку.

И в центре, на дне, лежал предмет.

На экране он выглядел как тёмный овал с металлическим блеском, прижавшийся к нижней стенке. Гладкий, матовый, с лёгким серебристым отливом. Вокруг – кольцо воспалённой слизистой, красной, припухшей, и я понял, почему Пухля отказался от хлеба: капсула лежала прямо на складке, давя на неё собственным весом, и каждое движение желудка отзывалось болью.

– Вижу, – сказал я.

Ксюша наклонилась к монитору. Глаза за очками расширились.

– Это… что это?

– Это то, что мы достанем, – ответил я, не отвлекаясь на объяснения. – Тампон.

Она промокнула слизистую вокруг зонда на автомате, точно, быстро. Руки не дрогнули. Хорошо.

Я подвёл петлю к капсуле. На экране металлическая петля раскрылась – два полукольца разошлись в стороны, как челюсти краба, и я начал заводить их вокруг овала. Медленно. Миллиметр за миллиметром. Капсула лежала плотно, прижатая к стенке, и петля скользила по гладкой поверхности, не находя зацепа.

Первая попытка – петля соскочила. Капсула качнулась и сдвинулась на сантиметр влево.

Я выдохнул. Терпение. В хирургии торопливость убивает чаще, чем некомпетентность.

Вторая попытка. Я зашёл с другой стороны, снизу, подведя петлю под нижний край капсулы, туда, где между предметом и стенкой желудка оставался зазор. Петля скользнула в зазор, обогнула овал снизу и сомкнулась на верхней трети.

Есть.

– Захват, – сказал я. – Фиксирую.

Петля затянулась. Капсула дрогнула, но не выскользнула – хирургическая сталь вжалась в металл, и я ощутил через зонд вибрацию, лёгкую, как биение пульса.

– Начинаю извлечение. Ксюша, следи за дыханием и за пастью. Если зверь дёрнется – держи челюсть, – сказал я.

И потянул зонд на себя. Медленно, равномерно, с постоянным усилием. На экране капсула сдвинулась с места и поплыла вверх, отрываясь от воспалённой стенки. Слизистая под ней была красной, раздражённой, но без эрозий – повезло. Ещё пару дней, и началось бы изъязвление, а потом – перфорация, перитонит и вопрос жизни и смерти.

Капсула прошла дно желудка. Поднялась к кардиальному сфинктеру. Мышечное кольцо, расслабленное седативным, пропустило её с минимальным сопротивлением – я ощутил лёгкий толчок, когда овал протиснулся через складки, и тут же – свободу, означавшую, что капсула вошла в пищевод.

Дальше пошло проще. Пищевод широкий, стенки эластичные, и капсула скользила по ним, как по трубе, обволакиваемая слизистым секретом. На экране мелькали складки слизистой, розовые, влажные, расступающиеся перед металлическим овалом.

Глотка. Последнее препятствие – корень языка и надгортанник. Я приподнял голову Пухлежуя, выпрямляя ось пищевода, и потянул зонд последним, плавным движением.

Капсула выскользнула из пасти и повисла на петле, покачиваясь, облепленная слизью и желудочным секретом.

Я опустил её в стерильный лоток. Металл звякнул о нержавейку – сухой, отчётливый звук, от которого Ксюша вздрогнула.

– Всё, – сказал я. – Готово.

Пухлежуй лежал на столе, дыхание ровное, двенадцать вдохов в минуту, пульс стабильный. Седативное держало, и зверь спал глубоко, спокойно, и по эмпатии шло только тёплое, мутное «…спать… мягко…».

Я навёл браслет. Ошибка экранирования исчезла – без капсулы в желудке сканер считал Ядро свободно. Пульсация ровная, второй уровень, контур стабильный. Слизистая желудка – воспаление умеренное, без эрозий. Заживёт за двое суток при правильном кормлении.

Я наложил эфирный пластырь на горло – снаружи, поверх кожи, в проекции пищевода. Пластырь засветился голубым, и тепло от него проникло внутрь, снимая раздражение слизистой. Мера предосторожности: зонд, даже тонкий и гибкий, мог оцарапать стенки при извлечении.

– Проснётся через двадцать минут, – сказал я. – Будет вялый, но к вечеру придёт в норму. Кормить мягким: протёртая капуста, каша, никакого твёрдого. Два дня.

Ксюша кивнула, но глаза её смотрели не на Пухлежуя. Они смотрели в лоток.

Капсула лежала на нержавейке, облепленная слизью и желудочным секретом. Размером с крупное гусиное яйцо – овальная, чуть сплюснутая с боков. Поверхность матовая, серебристо‑серая, без маркировки, без надписей, без единого шва, видимого невооружённым глазом.

Я подошёл к раковине, включил воду и взял капсулу в руки. Тяжёлая – граммов двести, может двести пятьдесят. Для своего размера – слишком тяжёлая, и это подтверждало догадку: свинцовое напыление внутри оболочки, именно оно экранировало содержимое от сканеров.

Вода смыла слизь, и под ней обнаружился металл – гладкий, холодный, с характерным матовым блеском. Титан. Корпус из титанового сплава с внутренним свинцовым слоем – профессиональная контрабандистская упаковка, какую используют для перевозки ценного и нелегального груза через таможенные посты, блокпосты и ветеринарный контроль. Такую капсулу не засечёт ни один стандартный сканер, ни один браслет (мой тоже не обнаружил) и ни один досмотровый комплекс на границе Диких Зон.

Стоила такая упаковка тысяч сто, минимум. Это означало, что содержимое стоило в разы больше.

Я вытер капсулу полотенцем и поднёс к лампе. Повертел, осматривая поверхность. Без швов и стыков. Монолитная оболочка.

Почти монолитная.

Пальцы нащупали то, что глаз не заметил, – тонкую линию на экваторе капсулы, прикрытую напылением. Шов. Микроскопический, технологический, невидимый без увеличения, но осязаемый. Две половины, соединённые точечной лазерной сваркой.

– Михаил Алексеевич, – голос Ксюши за спиной был тихим, осторожным, – что это?

– Пока не знаю, – ответил я. – Сейчас узнаем.

Скальпель «Эфир‑9». Плазменная заточка – лезвие, которое режет хирургическую сталь, как масло, и титановый сплав ему не помеха, если знать угол. Я поставил кончик лезвия на линию шва и провёл вдоль – медленно, с постоянным давлением, и плазменная кромка вгрызлась в металл с тихим шипением, оставляя за собой тонкую борозду.

Полный оборот по экватору. Шов разошёлся, и капсула разделилась на две половины с мягким, пневматическим щелчком – внутри было давление, вакуумная упаковка.

Верхняя половина отошла, и я заглянул внутрь.

Гель. Прозрачный, густой, с лёгким фиолетовым отливом – стазисный раствор, я узнал его по консистенции и по запаху: слабый, химический, с нотой озона. Стазисный гель использовали в лабораториях Синдикатов для транспортировки живого биоматериала – клеточных культур, эмбрионов, яиц. Гель поддерживал постоянную температуру, подавлял клеточное деление и останавливал развитие, замораживая содержимое во времени.

В геле лежало яйцо.

Размером с перепелиное, может чуть крупнее. Чёрное. Невозможно чёрное – такого цвета, который не отражает свет, а поглощает его, и поверхность яйца казалась дырой в пространстве, провалом, за которым ничего нет. По скорлупе пробегали тонкие прожилки – тёмно‑фиолетовые, пульсирующие, живые, даже сквозь стазисный гель.

Я замер.

За свою карьеру я видел яйца грифонов, виверн, базилисков и существ, которым ещё не придумали названия. Я знал их по цвету, по текстуре, по рисунку прожилок – как ювелир знает камни.

Чёрная скорлупа. Фиолетовые прожилки. Поглощение света.

Теневая Гончая.

– Ох ты ж ё, – выдохнул я.

Теневые Гончие – потомки волков, мутировавших после Метеоритного Дождя четыреста лет назад. Одни из первых и сильнейших. Взрослая Гончая перемещалась сквозь тени, становилась невидимой в темноте, и Ядро у неё развивалось до уровней, которых большинство петов не достигали за всю жизнь. В дикой природе они встречались крайне редко – популяция сокращалась, Дикие Зоны зачищались Синдикатами, и каждый найденный экземпляр стоил состояния.

А яйцо Теневой Гончей, живое, в стазисе, готовое к выращиванию на чёрном рынке тянуло на миллионы. Десятки миллионов. Покупатели – главы Синдикатов, коллекционеры, теневые заводчики, для которых такое яйцо было пропуском в высшую лигу нелегальной торговли. Боевой потенциал, генетическая ценность, статусность – всё в одной чёрной скорлупе размером с перепелиное яйцо.

Саня Шустрый, мелкий контрабандист, который мечтал попасть на арену и подкидывал мне проблемных пациентов. «Серьёзный движ», говорил он. «Мутный», говорил он. Перехватил заказ, который не ему предназначался. Схватил посылку стоимостью в десятки миллионов, затолкал её в живот собственного пухлежуя и скинул мне, потому что решил, что Пет‑пункт на окраине – надёжное укрытие.

Сдается мне, он даже не подозревал, что именно он прячет. Просто стырил по инерции, когда возможность предоставилась.

Теперь понятно, почему за ним прислали людей с голосом кувалды. Это не мелкая контрабанда. Это элитный товар Синдикатов, за который убивают быстро и без лишних разговоров, и два часа, которые мне дали, – не щедрость, а расчёт: столько времени нужно, чтобы проверить, не связался ли фамтех с полицией.

Я аккуратно закрыл капсулу. Половинки сошлись с тихим щелчком.

– Михаил Алексеевич, – голос Ксюши звучал глухо, будто она говорила из‑под воды. – Что это?

– Яйцо Теневой Гончей, – ответил я. – В стазисном геле. Живое.

Ксюша стояла рядом, и лицо её побледнело – не от вида яйца, она не понимала масштаба, а от моего голоса, от интонации, которую я не сумел удержать. Опыт хирургической выдержки, и всё равно – голос дрогнул, потому что в руках у меня лежала бомба. Биологическая, финансовая, криминальная – всё в одном титановом корпусе.

– Это… дорого? – спросила она.

– Миллионы, Ксюша. Десятки миллионов…

Пауза. Дождь стучал в окно, Пухлежуй спал на столе, и тишина в приёмной стала такой плотной, что в ней можно было утонуть.

– Что они сделают с Саней? – прошептала она.

Я посмотрел на капсулу в своих руках. Потом на часы. Час сорок осталось. Потом на Ксюшу – побледневшую, с расширенными глазами за очками, с тампоном, который она до сих пор сжимала в кулаке.

– Убьют, – ответил я. – Если мы не вмешаемся.

Глава 15

Телефон пискнул. Входящее сообщение с Саниного номера: адрес, короткий, без комментариев. Индустриальная зона на Парнасе, строение четырнадцать. Я знал этот район – склады, логистические центры Гильдий, офисы, в которых днём занимались легальным бизнесом, а по вечерам – всем остальным. Респектабельный фасад для нереспектабельных дел.

Час сорок. Минус двадцать на дорогу, минус двадцать на обратную. Оставался час на месте, и этого должно было хватить, потому что план, который формировался в голове, не требовал времени – он требовал наглости.

Я положил капсулу на стол и подошёл к шкафу с препаратами. Открыл кодовый замок и достал с нижней полки три флакона.

Первый – концентрированный экстракт железистой полыни. Горький, едкий, с запахом, от которого у человека слезились глаза на расстоянии метра.

Второй – синтетический аммиачный раствор, разведённый до рабочей концентрации. Применялся для экстренного пробуждения зверей после глубокого наркоза: одна капля под нос, и мозг получал такой удар по обонятельным рецепторам, что нервная система включалась мгновенно.

Третий – вытяжка из феральной мяты. Безобидная травка, которую любой фамтех держал в аптечке для снятия стресса у кошачьих видов. Но в сочетании с полынью и аммиаком она превращалась в нечто совершенно иное.

Я смешал все три в пустом флаконе. Пропорция: две части полыни, одна аммиака, полчасти мяты. Встряхнул. Жидкость помутнела, приобрела зеленовато‑бурый оттенок и запахла так, что Ксюша за два метра зажала нос.

– Фу! – выдавила она. – Что это⁈

– Страховка, – ответил я.

Для человека эта смесь пахла резко. Нечто среднее между нашатырём и скипидаром, неприятно, но терпимо. А для магического зверя с его сверхчувствительной обонятельной системой – для хищника, у которого нос в десять тысяч раз острее человеческого, – эта комбинация была…. сюрпризом! Хе‑хе.

Я щедро обрызгал нижнюю часть своего тела – карманы и край брюк, ботинки. Пропитал ткань, чтобы запах держался минимум час. Флакон с остатками сунул во внутренний карман.

– Ксюша, – сказал я, надевая плащ. – Запри дверь. Жди. Пухлежуя не кормить до утра – желудок воспалён, ему нужен покой. Если через три часа я не вернусь – звони по этому номеру, – я написал на стикере десять цифр и прилепил к монитору, – скажи: «Покровский просил передать. Сапфировый Коготь, строение четырнадцать». Они разберутся.

Ксюша смотрела на меня. Рот открылся для возражения, закрылся, открылся снова.

– Михаил Алексеевич… Может, не надо? Может, всё‑таки в полицию? – пробормотала она.

– Саня не доживёт до полиции, – ответил я. – И он мой друг. Оболтус, авантюрист, контрабандист, но мой. Когда‑то я ему не помог, когда нужно было. Но сейчас помогу.

Последнюю фразу я произнёс тише, чем рассчитывал, и Ксюша её не расслышала. К лучшему.

Я взял капсулу со стола, опустил в карман плаща – тяжёлая, ощутимая, бьющая по бедру при каждом шаге – и вышел.

Дождь ударил в лицо. Мелкий, злой, питерский.

Я вызвал такси через приложение, и через четыре минуты к крыльцу подъехала жёлтая «шкода» с номером, который я машинально запомнил.

Сел на заднее сиденье. Водитель лет сорока, лысеющий, с недельной щетиной и запахом кофе посмотрел в зеркало.

– Куда? – спросил он.

Я назвал адрес. Водитель кивнул и тронулся.

– Шеф, – сказал я, когда машина выехала на проспект. – Двойной тариф, если подождёшь меня по адресу минут двадцать. Мотор не глуши.

Водитель посмотрел в зеркало ещё раз. Оценивающе, так смотрят люди, которые возят пассажиров по двенадцать часов в сутки и научились считывать клиентов за три секунды.

– Проблемы? – спросил он.

– Деловая встреча, – ответил я. – Короткая.

– Двойной тариф – это тысяча двести, – прикинул он. – За двадцать минут.

– Идёт.

Он пожал плечами и надавил на газ. Питерские таксисты не задают лишних вопросов, если тариф удваивается. Профессиональная этика.

Дорога заняла двадцать две минуты. Пробки на Лиговском были вечной питерской константой. Потом мост, за ним – промзона, и за мокрым стеклом поплыли приземистые здания из серого кирпича, складские ангары с логотипами Гильдий, заборы с колючей проволокой. Деловой район, в котором легальное и нелегальное сосуществовали в обнимку, как Пухлежуй с Шипучкой, и так же ядовито.

Строение четырнадцать оказалось двухэтажным зданием из стекла и бетона, с аккуратной вывеской: «Сапфировый Коготь. Логистический центр. Экспедиция и доставка».

Парковка пуста, кроме одного чёрного внедорожника с тонированными стёклами. Крыльцо чистое, камеры на углах, стеклянные двери с магнитным замком. Всё респектабельно, всё легально, и если бы не адрес, присланный с телефона похищенного друга, я бы принял это за обычный офис средней руки.

В том‑то и дело. Криминал в этом мире не прятался по подвалам. Криминал арендовал офисы с кондиционерами, вешал логотипы и нанимал бухгалтеров.

Гильдии были одновременно спортивными клубами, корпорациями и прикрытием для всего, что не помещалось в рамки закона. Теневые контракты, нелегальный оборот фералов, контрабанда генетического материала – всё это проходило через логистические центры с чистыми полами и охраной в форменных куртках.

Такси остановилось у заднего входа.

– Двадцать минут, – напомнил я водителю. – Мотор не глуши.

Он кивнул и достал телефон. Двадцать минут – это двадцать минут ленты новостей. Идеально.

Я вышел из машины. Дождь мгновенно облепил плащ, и запах репеллента поднялся от мокрой ткани, резкий и густой. Хорошо – влага усиливала летучесть, и радиус действия увеличивался.

Задняя дверь оказалась металлической, с домофоном. Я нажал кнопку. Щёлкнуло, загудело, и дверь открылась сама. Меня ждали.

Коридор: светлый, чистый, линолеум блестит, на стенах – корпоративные плакаты с гепардами в сбруе и лозунгом «Сапфировый Коготь – скорость, точность, надёжность!». Красивый лозунг для конторы, которая похищает людей и кормит химер живым белком.

У двери в зал стояли двое. Одинаковые куртки, стрижки, лица – тот тип мужчин, которых набирают по объявлению «охрана, ЧОП, опыт работы необязателен, главное – габариты». Плечистые, тяжёлые, с выражением профессиональной скуки на лицах.

– Телефон, – сказал первый, протягивая руку.

Я отдал. Спорить не имело смысла, а телефон мне в ближайшие минуты не понадобится.

Второй охранник провёл руками по моим бокам, карманам, спине – беглый досмотр, поверхностный. Капсулу в правом кармане плаща он нащупал и вопросительно посмотрел.

– Товар, – сказал я. – За этим и пришёл.

Он кивнул и отступил. Запах репеллента от плаща заставил его сморщить нос, но не более – для человека концентрация была неприятной, но терпимой.

Дверь в зал открылась.

Предо мной открылось просторное помещение, метров шестьдесят, с высоким потолком и панорамными окнами, залитыми дождём. Светло, сухо, тепло. Пол – серый керамогранит, стены – белая штукатурка, в углу – стойка с кулером и пластиковыми стаканчиками. Обычный офис, если не считать двух деталей.

Первая деталь: на стуле посреди зала сидел Саня.

Живой. Помятый, испуганный, с фингалом под левым глазом и разбитой губой, но живой.

Руки за спиной стянуты пластиковым хомутом, ноги свободны. Одежда мятая, волосы торчат, и выражение лица колебалось между паникой и надеждой, которая вспыхнула при виде меня, как Искоркин всполох в темноте.

– Мих! – выдавил он сквозь разбитую губу. – Братик…

– Тихо, – перебил я. Саня замолчал. Когда нужно, мой взгляд затыкал людей не хуже скотча.

Вторая деталь: гепарды.

Два зверя стояли по бокам от человека в центре зала, на коротких поводках, и при моём появлении навострили уши. Элитные боевые гепарды – длинные, поджарые, с гладкой серебристой шерстью и глазами цвета расплавленного золота.

Мускулатура играла под кожей, и каждый весил килограммов сорок, и я навскидку определил уровень Ядра – третий, стабильный, с хорошим потенциалом. Дорогие звери, ухоженные, натренированные на команду «взять».

Человек между ними заслуживал отдельного описания.

Лет тридцати пяти. Тёмно‑синий, приталенный костюм, из тех, которые стоят шестизначную сумму и сидят так, будто сшиты на теле. Рубашка белая, без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Волосы зачёсаны назад, на запястье – часы, массивные, золотые, из тех, что носят не для времени, а для сообщения. Лицо гладкое, спокойное, с ленивой полуулыбкой человека, привыкшего, что дела решаются в его пользу.

Корпоративный решала. Менеджер теневых операций. Тот тип, который в Гильдиях сидел на стыке легального и нелегального бизнеса, и обе стороны знали его в лицо. Днём он заключает договоры на поставку кормов и экипировки. Вечером забирает экранированные капсулы с яйцами фералов стоимостью в чьё‑то состояние.

– Фамтех, – произнёс он, и голос оказался другим, не тем, что звонил по телефону. Мягче, культурнее, с лёгким намёком на высшее образование. По телефону говорил кто‑то другой, из тех, кого нанимают для грязной работы. Этот руководил. – Быстро добрались. Товар принесли?

Я остановился в пяти шагах от него. Ровно – не ближе, чтобы не провоцировать, не дальше, чтобы не выглядеть испуганным. Расстояние, на котором разговаривают деловые люди.

– Принёс, – ответил я и достал капсулу из кармана.

Титановый овал блеснул в свете ламп, и глаза решалы на секунду расширились. Быстро и жадно, как у барсука, увидевшего кусок мяса. Потом вернулись в режим ленивого спокойствия.

– Отлично. Клади на стол, – он кивнул на пластиковый стол у стены, – забирай своего идиота, и расходимся.

– Сначала отпустите Саню, – сказал я. – Он садится в такси, уезжает. Потом я отдаю капсулу.

Решала посмотрел на меня. Полуулыбка не погасла, но глаза изменились. Стали холоднее, оценивающе, как у диагноста, который прикидывает, стоит ли тратить время на лечение или проще усыпить.

– Так не пойдёт, лепила, – произнёс он, и «лепила» прозвучало ласково, почти ласкательно, как кличка для домашнего питомца. – Ты не в том положении, чтобы условия ставить. Мы тут, – жест рукой, обведший зал, охрану, гепардов, – а ты один, с капсулой и, прости, пониженными шансами на переговоры. Клади товар. Забирай парня. Всё просто.

Я молчал. Смотрел на него, и холодный расчёт в голове работал с точностью хирургического сканера: двое охранников у двери, два гепарда на поводках, решала в центре. Саня на стуле. Выход – один. Такси внизу.

– Нет, – отрезал я.

Решала вздохнул. Вздох был театральный, показной, из тех, что вздыхают перед тем, как отдать команду, которую не хотели отдавать, но готовы были отдать с самого начала.

Он кивнул охраннику слева. Тот нагнулся и отстегнул поводки.

– Взять, – сказал решала негромко. – Капсулу не попортите.

Гепарды рванулись с места.

Они двигались красиво. Длинные, текучие, с серебристой шерстью, переливающейся в свете ламп, и мышцы перекатывались под кожей, и когти цокали по керамограниту. Два прыжка, три, четыре – расстояние в пять метров они покрыли за секунду, и золотые глаза были нацелены на меня с точностью, которую вбивают в боевых зверей месяцами тренировок.

Я не шевельнулся.

Гепарды долетели до расстояния в метр и встали.

Резко, рвано, как будто врезались в стену. Когти заскрежетали по керамограниту, задние лапы подогнулись, и оба зверя затормозили так, что их протащило по полу ещё полметра, и они замерли прямо передо мной, и в золотых глазах вспыхнул ужас.

Репеллент.

Смесь полыни, аммиака и феральной мяты ударила им в сверхчувствительные носы, как кувалда в гонг. Множество обонятельных рецепторов, каждый из которых был в сотни раз острее человеческого, получили одновременный удар по трём каналам: горечь, щёлочь, ментол.

Тройничный нерв взорвался болью, обонятельный эпителий парализовало, и мозг зверей получил единственный, оглушительный сигнал: ОПАСНОСТЬ. БЕЖАТЬ. НЕМЕДЛЕННО.

Комбинация, котороя я опрыскал себя, была эквивалентом светошумовой гранаты. Полынь атаковала основные рецепторы, аммиак бил по тройничному нерву, а мята, проклятая безобидная мята, усиливала оба эффекта втрое, потому что ферментный каскад в обонятельном эпителии хищников разгонял мятные алкалоиды до концентрации, парализующей всю сенсорную систему.

Первый гепард взвизгнул. Тонко, по‑щенячьи, с таким звуком, от которого хозяин любой дрессированной зверюги схватился бы за сердце. Второй поддержал – жалобный, протяжный скулёж, от которого серебристая шерсть встала дыбом.

Оба развернулись и рванули обратно через зал – не бежали, а удирали, поджав хвосты, прижав уши, с выпученными глазами и раздувающимися ноздрями, пытаясь выдохнуть запах, который не выдыхался. Первый забился под стол решалы, второй нырнул за стул Сани и вжался в пол, дрожа всем телом и закрыв морду лапами.

Элитные боевые гепарды с Ядрами третьего уровня, натренированные на команду «взять», скулили под мебелью, как щенки, которых напугали пылесосом.

Стало непривычно тихо.

Саня на стуле выпучил глаза. Рот открылся, и разбитая губа дрогнула, но звука не вышло.

Решала стоял неподвижно. Полуулыбка исчезла. На гладком лице проступило выражение, которое я классифицировал как «системная ошибка». Мозг‑то получил данные, не вписывающиеся ни в одну модель, и завис на полсекунды, обрабатывая. Его элитные звери, его главный аргумент, его инструмент давления – лежали под столом и тряслись.

Я не двинулся с места. Стоял ровно, руки свободны, капсула в правой ладони, и лицо моё, надеюсь, выражало ровно то, что должно было: гранитное спокойствие человека, который точно знает, что делает.

Через двадцать три года этот состав опубликуют в журнале, он станет стандартом для работы с агрессивными хищниками, и любой фамтех будет носить флакон в кармане.

А сейчас это выглядело как магия. Причем пугающая магия ветеринара из Пет‑пункта на окраине, который одним своим присутствием превратил боевых гепардов в комнатных котят.

Решала перевёл взгляд с гепардов на меня. Потом обратно. Потом снова на меня. В глазах его работал калькулятор – быстрый, профессиональный, считающий варианты.

Я поднял капсулу на уровень глаз. Медленно, демонстративно, чтобы все в зале видели. И положил большой палец на шов, который вскрыл скальпелем полчаса назад. Половинки капсулы держались на трении – одно нажатие, и они разойдутся, и стазисный гель хлынет наружу, и кислород доберётся до эмбриона.

– Вижу, гепарды не в форме, – сказал я. – Давайте иначе. Я нажимаю на шов. Капсула вскрывается. Давление стазиса падает, кислород выжигает эмбрион за три секунды. Ваши десятки миллионов превращаются в тухлую яичницу. Раз.