Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 53 страниц)

Глава 13

Дождь начался ночью и к утру не прекратился.

Мелкий, злой, косой – тот самый питерский дождь, который не льёт, а висит в воздухе молекулярной взвесью, пропитывая одежду насквозь за пять минут. Зонт от него не спасал, потому что капли летели не сверху, а отовсюду: с неба, от стен, с тротуара, отскакивая от луж и забираясь за шиворот с изобретательностью, достойной лучшего применения.

Я шёл к клинике привычным маршрутом – через двор, мимо детской площадки с облезлым деревянным грибком, под аркой, где всегда тянуло сквозняком, – и думал о вчерашнем вечере.

Торт. Кухня. Олеся.

«Вы настоящий. Это сейчас редкость».

Слова висели в голове, как застрявшая мелодия, и я позволил им повисеть ещё минуту, потому что они были приятными, а такие вещи в моей жизни случались нечасто. Потом аккуратно снял их, как снимают повязку с зажившей раны, и убрал.

Мне шестьдесят один год. По паспорту – двадцать один, но документ врёт, а опыт не врёт никогда. И опыт говорил мне ровно одну вещь: не лезь.

Кирилл – хороший парень. Открытый, бесхитростный, из тех, кто делится последней картошкой и не считает яйца в холодильнике. Он пустил меня к себе за копейки, когда я спал на кушетке в собственной клинике и ел лапшу быстрого приготовления. Подлость по отношению к таким людям стоит дороже, чем любая женщина, и расплата за неё приходит не извне – она приходит изнутри, в три часа ночи, когда некому врать, кроме себя.

Олеся – умная, глубокая, загнанная жизнью девушка, которая заслуживает тепла. Но оно должно прийти от Кирилла, а не от соседа с багажом и зверинцем на работе.

Решение принято. Заблокировано, опечатано, убрано на полку. Вопрос закрыт.

Я свернул за угол и увидел дверь своего Пет‑пункта. Она открылась, колокольчик звякнул, и мир за порогом сменился.

На улице – слякоть, серость, ветер с Финского залива, пробирающий до рёбер. Внутри – тепло, свет, запах кофе и антисептика. Ксюша стояла у стойки с кружкой в одной руке и тряпкой в другой, протирая столешницу круговыми движениями, от которых на полированной поверхности оставались мыльные разводы.

– Доброе утро, Михаил Алексеевич! – она сияла так, что хотелось надеть солнцезащитные очки. – Кофе вот сварила! Всех покормила! Шипучка плюнула в стекло, но система нейтрализации сработала! Пуховик пробежал три круга по стационару! А Феликс сказал, что утренний кофе – опиум для масс, но зерно съел!

– Доброе, – ответил я, вешая мокрую куртку. – Кофе – это хорошо.

Халат на плечи, пуговицы застёгнуты, рукава одёрнуты. Привычный ритуал, после которого мир менял агрегатное состояние: кухня с Олесей оставалась за дверью, а здесь начиналась территория, на которой я знал каждый квадратный сантиметр.

Кофе оказался горячим, крепким и чуть пережаренным – Ксюша никак не могла подружиться с кофемолкой, которую мы купили пару дней назад, и сыпала зёрна на глаз, отчего каждая чашка была лотереей. Сегодня повезло: горчило терпимо, а кофеин ударил в кровь быстро, разгоняя остатки утренней вялости.

Мы начали с подсобки.

Последние пустые коробки, старые полки, треснутые пластиковые поддоны, моток проводки, который кто‑то бросил в углу ещё до моего заселения, – всё вынесли в коридор и сложили у входа. Ксюша тащила коробки, прижимая к груди, и дважды чуть не уронила стопку на Пухлежуя, который увязался следом и путался под ногами, пытаясь облизать всё движущееся.

Когда подсобка опустела, я встал посреди неё и осмотрелся.

Двенадцать квадратных метров. Бетонные стены, потолок с трещиной, пол – линолеум, потёртый до серости. Ещё вчера здесь стояли вольеры, таз Искорки, клетка Феликса, мойка Шипучки, и воздух был густым от пара, холода, кислоты и революционных лозунгов одновременно. А теперь – пусто, тихо, и сырой бетон дышал свободой, которой не знал с момента постройки здания.

Здесь будет операционная.

Я уже представлял её у себя в голове. Чистая, стерильная, с белыми стенами и кафелем на полу.

В центре будет хирургический стол с антигравитационной платформой, на которой зверь лежит в невесомости, и хирургу не нужно поддерживать тело руками. Над столом – бестеневая лампа, не та убогая настольная, которой я подсвечивал рану медведю, а настоящая, хирургическая, с семью сегментами и регулируемой цветовой температурой. В углу – сейф‑холодильник для препаратов, с кодовым замком, с разделением на температурные зоны: седативные отдельно, стимуляторы отдельно, алхимические реагенты отдельно.

Стол с антигравом стоит от трёхсот тысяч. Лампа – от ста пятидесяти. Холодильник – от восьмидесяти. Итого – больше полумиллиона, и это минимум, без учёта шкафа для инструментов и покраски стен.

Полмиллиона. При текущем потоке – три‑четыре месяца, если ничего не случится.

Если…

– Михаил Алексеевич, – Ксюша заглянула в дверь, – а можно я тут полочку повешу? Для инструментов? У меня дома есть дрель, папина, я умею!

– Ксюша, – ответил я, – ты не будешь вешать полочку. Ты будешь протирать стены антисептиком и ждать, пока я закажу нормальное оборудование. А дрель отдай папе обратно, пока цела.

– Дрель или я?

– Обе.

Она хихикнула и убежала в приёмную. Я допил кофе и пошёл в стационар.

Утренний обход – ритуал, священный, как молитва, и такой же обязательный. За сорок лет хирургической практики я усвоил правило, выбитое в камне: утром – обход, вечером – обход, а между ними – всё остальное. Пациент, которого не осмотрели утром, может умереть к обеду, и виноват будет не зверь, а врач, которому лень было встать и проверить.

Стационар встретил меня гулом вентиляции и ровным белым светом. Сорок квадратных метров, керамогранит, чистые стены – каждый раз, когда я входил сюда, внутри что‑то разжималось, и мысль «мой стационар» грела не хуже кофе.

Пуховик уже бежал мне навстречу. Белый, маленький, с прижатыми ушками и виляющим хвостом, цокая коготками по плитке, и задние лапки подгибались на поворотах, но держали. Иней от каждого шага таял за секунду, и на керамограните оставались крошечные влажные следы, которые тут же высыхали.

«…человек!.. мой человек!.. пришёл!..»

Я присел и провёл рукой по спине барсёнка. Температура – минус два, идеально. Шерсть густая, блестящая. Мышечный тонус задних конечностей – ощутимо лучше, чем вчера; лапки пружинили под ладонью, и Пуховик, пользуясь моментом, лизнул мне запястье шершавым ледяным языком.

– Хорошо, – сказал я. – Молодец.

Искорка нежилась в тёплой ванночке. Вода – тридцать восемь градусов, я проверил ладонью, – парила лёгким облачком, и саламандра лежала на дне, полупогружённая, с полузакрытыми оранжевыми глазами и выражением блаженства, от которого становилось понятно, что если реинкарнация существует, то в следующей жизни я хочу быть Искоркой. Всполохи под кожей мерцали ровно, медленно, в ритме покоя.

Она пустила пузырь. Большой, медленный, с карамельным запахом, и он поплыл вверх, к вентиляционной решётке, и вытяжка всосала его за секунду. Идеально. Пар не оседал на стенах, конденсата не было, и воздух оставался сухим.

Шипучка спала в террариуме, свернувшись калачиком на подстилке. Белая шерсть поднималась и опускалась, и из носа время от времени надувался мыльный пузырь, лимонно‑жёлтый, лопался о стекло и оставлял на нём мутноватое пятно, которое система нейтрализации расщепляла через секунду. Кислотный хищник, способный проплавить сейфовую дверь, – мирно дрыхнущий в бронетеррариуме за сорок две тысячи. Каждая копейка, как я уже говорил, себя отрабатывала.

Феликс сидел на жёрдочке, прямо и горделиво, под грамотой от Ксюши. Белоснежное оперение с серебристыми кончиками маховых лежало идеально, оба глаза были открыты и наблюдали за мной с тем выражением, с каким партийные функционеры следят за визитом начальства.

– Буржуазный комфорт, – скрипнул он, когда я подошёл, – не усыпит мою классовую бдительность, товарищ главврач. Мы наблюдаем. Мы всё видим.

– Вижу, что зерно съел, – заметил я, заглядывая в кормушку.

Феликс с достоинством отвернулся. Кормушка была пуста – идеология традиционно проигрывала метаболизму. Я подсыпал корма и перешёл к осмотру показателей: навёл браслет на каждого обитателя, записал данные. Ядра стабильны, пульсации ровные, температурные режимы в норме. Рутина – самое прекрасное слово в медицинском словаре, потому что оно означает, что никто не умирает.

В приёмной зазвенел колокольчик. Первый клиент.

Утро потекло привычным ритмом: клиенты, осмотры, назначения.

Первым пришёл пожилой мужчина с электрической черепахой, у которой разрядился панцирный накопитель. Зверюга была размером с кастрюлю и весила килограммов пять. Мужчина держал её на вытянутых руках, подальше от себя, потому что черепаха периодически искрила из‑под панциря и била током.

– Раньше только чуть‑чуть покалывало, – жаловался он, пока я осматривал разряженный накопитель через браслет, – а вчера я её на колени посадил, и она мне по ноге дала так, что штанина задымилась.

Стандартный случай: засорённые конденсаторные протоки, избыточный заряд ищет выход. Прочистка, дренаж, двадцать минут работы.

– Не сажайте на колени, – посоветовал я, отдавая черепаху. – И не гладьте мокрыми руками.

– А сухими можно?

– Сухими можно. Но на всякий случай – лучше в резиновых перчатках.

Мужчина ушёл, бережно прижимая черепаху к груди. Черепаха искрила ему в подбородок, но тихо, на уровне статического электричества.

Вторым клиентом оказалась девочка лет двенадцати с кристаллическим хамелеоном, который застрял в режиме невидимости и не мог выключиться. Зверёк сидел на плече, и о его присутствии я узнал только потому, что девочка разговаривала с пустым местом и кормила его мухами из банки, которые исчезали в воздухе.

– Он там, – уверяла девочка, тыча пальцем в пустоту. – Просто стесняется.

Я навёл браслет. Действительно, пульсация Ядра фиксировалась в точке на левом плече, третий уровень, мимикрия активирована. Заклинивший переключатель хроматофоров – проблема нередкая у молодых хамелеонов, у которых Ядро растёт быстрее, чем нервная система успевает адаптироваться.

Точечный массаж зоны за ушами – три круговых движения, нажим на узел, – и хамелеон проявился: маленький, ярко‑зелёный, с выпуклыми глазами, вращающимися в разные стороны, и кристаллическим гребнем на спине, переливающимся от стресса.

Девочка взвизгнула от радости. Хамелеон от визга снова пропал. Пришлось повторить.

– Через неделю на контрольный приём, – сказал я, выписывая рецепт на витамины. – И не кричите рядом с ним, он от этого нервничает.

– Я буду шептать, – пообещала девочка.

К обеду поток иссяк. Ксюша поставила чайник и достала из сумки контейнер с домашними бутербродами – хлеб, масло, сыр, всё честно и просто. Предложила мне половину.

Я взял и откусил. Хлеб был мягким, сыр настоящим, и на несколько минут клиника погрузилась в ту уютную обеденную тишину, которая бывает только в маленьких помещениях, где работают двое и понимают друг друга без слов.

Пухлежуй лежал на коврике у стойки.

Обычно в обед он активизировался – запах еды действовал на него, как стартовый пистолет на спринтера. Язык начинал работать с удвоенной частотой, целясь во всё съедобное и несъедобное в радиусе метра, огромные глаза приобретали выражение голодающего сироты, и от него шла по эмпатии непрерывная трансляция: «…есть!.. хочу есть!.. вкусно пахнет!.. дайте!.. пожалуйста дайте!..»

Сейчас он лежал молча. Морда на лапах, глаза полуприкрыты, бурая шерсть поднималась и опускалась с заметным усилием, как будто каждый вдох давался чуть тяжелее, чем нужно.

– Ксюша, – сказал я, не отрывая взгляда от Пухлежуя. – Отломи кусочек хлеба и дай Пухле.

Ксюша послушно достала кусочек хлеба из упаковки и опустилась на корточки рядом с ковриком.

– Пухляша, – проворковала она, протягивая кусочек к тупоносой морде. – Вкусненькое! Хлебушек! Иди сюда, маленький!

Пухлежуй повёл носом. Обычно на этом этапе язык уже летел навстречу добыче, промахивался, летел снова и в итоге забирал угощение вместе с половиной пальцев, оставляя на руке слюну, которую приходилось вытирать полотенцем.

Язык не вылетел. Пухлежуй понюхал хлеб, шевельнул ноздрями, и вместо радостного облизывания отвернул морду в сторону. Медленно, тяжело, с таким выражением, какого я у него не видел ни разу.

Потом его грудная клетка вздрогнула. Рот приоткрылся, и из глотки вырвался звук – хриплый, металлический, как если бы кто‑то провёл ржавым гвоздём по стеклу. Пухлежуй срыгнул воздух – с кислым привкусом, от которого Ксюша отшатнулась.

– Ой! – она прижала ладонь к носу. – Пухлечка, ты что? Животик болит?

Пухлежуй лёг обратно и тяжело вздохнул. Глаза закрылись.

Я поставил кружку на стол.

За все время работы с животными я усвоил одну аксиому, вшитую в подкорку: зверь, который отказывается от еды, – болен. Всегда. Для существа, чей единственный смысл жизни заключался в том, чтобы облизать весь мир и съесть его вторую половину, отказ от куска белого хлеба был симптомом уровня красной тревоги.

Я подошёл, присел рядом и положил руку на бок Пухлежуя. Тёплый мех, густой, привычный. Сердцебиение – чуть ускоренное. Дыхание – неглубокое, с тем самым металлическим присвистом, который я услышал при срыгивании.

– Ксюша, перчатки. И помоги поднять его на смотровой стол, – попросил я.

Мы подняли Пухлежуя вдвоём, поскольку обычно при подъёме он извивался, лизался и распластывался на руках, как тёплое тесто. Сейчас он обмяк и повис, не сопротивляясь, и только глаза следили за мной, мутные и вялые.

Я надел перчатки, включил лампу над столом и навёл браслет.

Экран мигнул. Полоска загрузки побежала слева направо, данные начали поступать: сердечный ритм – сто двадцать, повышен, но в пределах видовой нормы для стресса. Температура тела – тридцать восемь и два, чуть выше обычного. Дыхание – поверхностное, частота вдвое выше нормы. Ядро…

Браслет выдал ошибку. Красная плашка замигала посреди экрана: «СКАНИРОВАНИЕ ПРЕРВАНО. Обнаружена экранированная аномалия в зоне ЖКТ. Данные Ядра недоступны. Рекомендуется ручная диагностика».

Я нахмурился. Экранированная аномалия. Браслет не мог считать Ядро, потому что что‑то в желудочно‑кишечном тракте блокировало сигнал. Такое бывало при проглатывании металлических предметов – монет, деталей ошейников, – но сигнатура была другой. Металл давал характерный «шум» на сканировании, а здесь стояла чистая стена: полная экранировка, будто между браслетом и Ядром встал свинцовый лист.

Полная экранировка. Такую не даёт ни монета, ни ключ, ни проглоченная батарейка. Такую даёт специальное покрытие, разработанное для одной‑единственной цели – скрыть содержимое от сканеров.

Я отложил браслет и начал пальпировать.

Пухлежуй лежал на спине, раскинув короткие лапки, живот вздымался и опускался с каждым вдохом. Густая бурая шерсть скрывала контуры тела, и пальцы тонули в ней по вторую фалангу, прежде чем добирались до кожи. Я вёл руки вниз по грудной клетке, мимо рёбер, к мягкому, растянутому животу, привыкшему вмещать объёмы пищи, несовместимые с размером зверя.

Желудок. Левая доля – мягкая, пустая. Правая – мягкая. Кишечник – нормальный тонус, газов чуть больше обычного, но терпимо.

Центр живота. Я надавил аккуратно, двумя пальцами, и Пухлежуй пискнул, коротко и жалобно, затем дёрнул задней лапкой.

Под пальцами оказалочь что‑то плотное. Гладкое. Овальное. Размером с крупное куриное яйцо. Твёрдое, но не костяное – упругое, с еле ощутимой вибрацией, как будто внутри работал какой‑то механизм на минимальных оборотах.

Я прощупал ещё раз. Медленнее, точнее, отмечая положение предмета относительно органов. Желудок. Нижняя треть. Предмет лежал свободно, не впаянный в стенку, не обросший тканью – просто лежал внутри, слишком тяжёлый, чтобы пройти дальше по тракту, и слишком гладкий, чтобы вызвать немедленную обструкцию.

Вот почему Пухля не подавал признаков раньше – капсула не мешала, пока зверь был активен и много ел. Набитый желудок обволакивал предмет пищевой массой, амортизировал давление на стенки. А теперь, когда желудок опустел, капсула легла на слизистую напрямую, и вес начал давить, и стенки воспалились, и аппетит пропал.

Это не кость. Не игрушка. Не проглоченная крышка от бутылки, которую Пухлежуй однажды сожрал на глазах у Сани, за что тот получил подзатыльник.

Это контейнер. Экранированная капсула с защитным покрытием, разработанным для того, чтобы сканеры на таможне, на блокпостах и в ветеринарных клиниках не засекли содержимого.

Я убрал руки. Выпрямился. Посмотрел на Пухлежуя. Тот лежал на столе, огромные глаза смотрели на меня с тоской и непониманием, и по эмпатии шло: «…болит… животик болит… почему болит?.. хочу к мягкому коврику…»

Потом я посмотрел в стену.

Саня Шустрый. «Серьёзный движ, мутный, подробности потом». «Придержи Пухлю ещё немного, лады?» «Клянусь Пухлежуем!»

Клялся Пухлежуем. Тем самым, в которого затолкал контрабанду и скинул мне.

Пухлежуй – живой контейнер. Саня притащил его не потому, что «движ серьёзный и зверь будет мешать». Саня притащил его потому, что внутри зверя лежал груз, и груз этот нужно было спрятать, и лучшего укрытия, чем Пет‑пункт на окраине Питера, придумать было трудно. Кто будет искать экранированную капсулу в клинике для животных, в животе пухлежуя, который облизывает каждого входящего?

Никто. Гениально. И омерзительно.

– Михаил Алексеевич? – голос Ксюши донёсся издалека, хотя она стояла в двух шагах. – Что с ним? Что‑то серьёзное?

Я не успел ответить. В кармане халата завибрировал телефон.

Экран: «Саня Шустрый».

Совпадение, от которого по позвоночнику прошёл холодок, – тот самый, знакомый, какой бывает, когда разрозненные факты вдруг выстраиваются в линию и линия эта ведёт туда, куда идти не хочется.

Я снял трубку. Набрал воздуха, готовый высказать Сане всё – про капсулу, про Пухлежуя, про «серьёзный движ» и про то, что использовать живого зверя как контейнер для контрабанды – это статья, и не одна.

– Ну что, контрабанд…

– Покровский? – оборвал меня голос. – Фамтех?

Не Саня. Голос мужской, низкий, хриплый, с той ленивой хрипотцой, которая бывает у людей, привыкших, что их слушают с первого слова и переспрашивать не положено. В интонации – ноль суеты, ноль нервозности, только спокойная, деловая тяжесть, как у кувалды, которую подняли и держат на весу.

Я замолчал. Мозг переключился за полсекунды – из режима «ругать друга» в режим «оценка угрозы», отточенный десятилетиями работы в мире, где неправильное слово стоило дороже неправильного диагноза.

– Кто это? – спросил я ровно.

– Тебе знать не обязательно, – ответил голос. – Обязательно тебе знать другое. Твой друг Шестаков взял заказ, который не ему предназначался. Влез в чужую цепочку, перехватил посылку и побежал прятать. Мы его нашли. Пообщались. Он рассказал, куда спрятал товар.

Пауза. Я слышал дыхание в трубке – ровное, спокойное, и на фоне – приглушённые голоса, шум машин, хлопок двери.

Потом – другой голос. Знакомый, срывающийся, с тем задыхающимся оттенком, который я узнал бы из тысячи:

– Мих! Мих, братишка, прости! Я клянусь, я просто нашёл, я думал, это бесхоз! Отдай им капсулу, или они мне ноги переломают! Мих, пожал…

Глухой удар. Шлепок. Голос Сани захлебнулся и умолк – то ли зажали рот, то ли оттащили от телефона.

– Слышал? – вернулся первый голос, без малейшего изменения тона. – Парень нервничает. Лучше б не нервничал, но – молодость, горячая кровь. Теперь к делу. Товар внутри зверя. Зверь у тебя. Нам нужен товар. Целым, в оригинальной упаковке.

Я молчал. Пальцы на телефоне побелели.

– У тебя два часа, лепила, – продолжил голос. – Адрес скину. Привозишь зверя с посылкой, забираешь своего курьера, разъезжаемся. Без ментов и без Гильдий. Время пошло. Если через два часа не приедешь – друг твой пойдёт на корм в питомник к одному нашему знакомому. Там, знаешь, химерам белок нужен. Животный. Живой.

Короткие гудки.

Я опустил телефон.

Приёмная была тихой. За окном шёл дождь, питерский, мелкий, привычный. Пухлежуй лежал на смотровом столе и смотрел на меня большими глазами, в которых не было ничего, кроме боли и доверия. Ксюша стояла рядом, и лицо у неё менялось с каждой секундой – она не слышала разговора, но видела моё лицо, а моё лицо, видимо, выражало достаточно.

– Михаил Алексеевич, – прошептала она, – что‑то случилось?

Я посмотрел на неё. Потом на Пухлежуя. Потом на часы. У меня есть два часа.

Паники не было. Паника – привилегия людей, у которых нет плана. У меня плана тоже не было, но была вещь поважнее: привычка. Сорок лет хирургической практики, тысячи экстренных случаев, когда на столе умирал зверь, а вокруг метались перепуганные техники, и от одного правильного решения зависело всё. Привычка включала холодный расчёт раньше, чем мозг успевал испугаться.

Внутри зверя находится инородное тело. Оно давит на стенки желудка, вызывает воспаление, скоро начнётся обструкция. Зверю нужна операция в любом случае, вне зависимости от того, что лежит внутри и кому это принадлежит.

Я – врач. Передо мной – пациент. Остальное – потом.

– Ксюша, – сказал я, и голос вышел ровным, тихим, профессиональным, тем самым, от которого младший медперсонал перестаёт дышать и начинает работать. – Переверни табличку на «Закрыто». Опусти жалюзи. Запри входную дверь.

Она моргнула. Рот открылся для вопроса – и закрылся. Ксюша Мельникова, при всей своей вере в Таро и ретроградный эфир, умела распознавать моменты, когда вопросы задавать не нужно.

Она кивнула и вышла из приёмной. Через десять секунд щёлкнул замок, зашуршали жалюзи, и табличка на двери повернулась словом «Закрыто» к улице.

Я подошёл к раковине. Открыл кран. Горячая вода полилась на руки, и я мыл их долго, тщательно, по хирургическому протоколу – ладони, тыльные стороны, между пальцами, под ногтями. Привычка, вбитая в мышечную память тысячами операций, и сейчас она работала как якорь: пока руки делают знакомое, мозг может думать.

Два часа. Капсула в желудке. Саня в руках у людей, из‑за которых не стоит звонить в полицию – не потому, что я боялся, а потому, что Саня до полиции не доживёт. Такие люди не блефуют.

Голос в трубке принадлежал человеку, который произносил угрозы тоном, каким нормальные люди заказывают кофе, и это означало, что для него угроза – рабочий процесс, рутина, часть профессии. С такими не торгуются, с такими выполняют условия и молятся, чтобы условия оказались окончательными.

Я вытер руки. Натянул свежие хирургические перчатки. Латекс обтянул пальцы привычной второй кожей.

Стерильный скальпель – из набора «Эфир‑9», короткий, с плазменной заточкой. Пинцет. Ранорасширитель. Лёгкое седативное – ампула с зелёной маркировкой, доза для мелких видов до десяти килограмм. Шовный материал, эфирный пластырь, тампоны. Всё разложил на стерильной салфетке, рядом со столом, в том порядке, который знал наизусть.

Пухлежуй лежал на столе и смотрел на меня. Язык свесился из пасти – вялый, бледный, не тот боевой снаряд, которым он обстреливал всех входящих с точностью, заслуживающей медали за непопадание.

«…болит… животик болит… человек поможет?..»

– Поможет, – сказал я вслух и направил лампу.

Белый круг света лёг на мохнатый живот. Шерсть засветилась, густая и тёплая, и под ней, где‑то в глубине, лежал предмет, из‑за которого мой старый друг сидел в подвале у людей, кормящих химер живым белком.

– Ну что, Саня, – произнёс я, набирая седативное в шприц. – Опять тебя вытаскивать.

Потом посмотрел на Пухлежуя. Погладил его по голове – осторожно, двумя пальцами, между ушами, там, где пухлежуи любят больше всего. Он закрыл глаза и прижался к моей ладони.

– Давай‑ка посмотрим, что этот оболтус в тебе спрятал. А потом я ему покажу, что бывает за подобное обращение с животными.