Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 53 (всего у книги 53 страниц)

Комарова колебалась. Я видел, как глаза её метнулись от двери хирургии к двери стационара и обратно. Шкаф – или журнал? Интуиция – или процедура?

Процедура победила.

– Ладно, – буркнула она. – Показывайте журнал. А потом – шкаф.

Ксюша метнулась к стационару, распахнула дверь и пропустила Комарову вперёд. Мужчина в пиджаке достал стилус и последовал за ними.

Три секунды. У меня было три секунды, пока они входили в стационар и поворачивались спиной к коридору.

Из стационара донёсся голос Комаровой:

– Где третий бокс? Это какой? С мимиком?

Голос Ксюши нарочито подробный:

– Да, вот, Антонина Викторовна, третий бокс, Шипучка, кислотный мимик, вот журнал, вот сертификат карантина, обратите внимание на дату, тут всё по стандарту…

Я рванул дверь хирургии.

– Шестаков! – шипящий шёпот, хлёсткий, как удар по щеке. – Вылезай. Сейчас.

Шкаф распахнулся. Саня вывалился оттуда с безумными глазами и клетка в его руках качнулась, и из‑под ткани Феликс скрипнул:

– Узник совес…

– Молчать! – я зажал ткань рукой, прижав её к решётке так, чтобы хоть как‑то заглушить звук. – Саня, бегом. Парадная дверь. Выходишь и уходишь. Тихо. Быстро. Сейчас.

Саня кивнул, прижал клетку к груди и побежал. По коридору, через приёмную, к выходной двери бесшумно, на носочках, как бегают дети, играющие в прятки, когда водящий уже близко.

Ксюша тянула время. Каждое слово – лишняя секунда.

Саня добежал до приёмной. До двери оставалось четыре метра. Три. Он протянул руку к ручке…

Шаги в стационаре. Каблуки Комаровой – быстрые, решительные. Она шла обратно.

– Всё в порядке с журналом, – голос инспекторши приближался к двери стационара. – Теперь шкаф.

Да чтоб тебя! Почему так быстро⁈

Саня замер у двери. Повернул голову ко мне. Глаза белые. Рука на ручке. Если открыть, скрипнет колокольчик. Комарова услышит. Выглянет. Увидит парня с клеткой, выбегающего из клиники во время проверки.

Нельзя.

Я в два шага оказался рядом, схватил Саню за шиворот худи и дёрнул вниз. Он рухнул на колени, как подкошенный, и я впихнул его за стойку администратора – туда, где пространство от глаз посетителей закрыто листом ДСП.

– Сиди, – прошипел я ему в ухо. – Не дыши.

Саня скрючился в углу между ножкой стола и стеной, прижимая клетку к коленям. Голова втянута в плечи. Глаза дикие, белые, как у кролика, пойманного в луч фар. Ткань на клетке чуть шевельнулась, Феликс заворочался и Саня прижал её ладонью.

Стойка закрывала его с трёх сторон, но с четвёртой со стороны приёмной, между краем ДСП и полом, оставался просвет сантиметров в пять. Колени Сани почти упирались в этот край. Стоило Комаровой наклониться, заглянуть за стойку или уронить что‑нибудь на пол и конец.

Я выпрямился. Одёрнул халат. Провёл ладонью по лицу, стирая выражение, загоняя пульс обратно в норму. Маска. Профессионал.

Комарова вышла из стационара, прошла по коридору и толкнула дверь хирургии. Я шёл за ней в двух шагах, и шёл спокойно, с тем размеренным видом, с каким хозяин показывает гостю последнюю комнату перед чаем.

Шкаф.

Комарова подошла к нему. Взялась за ручку. Потянула.

Створки распахнулись.

Халаты. Простыни. Стопки полотенец на верхней полке. Упаковка одноразовых шапочек на нижней. Больше ничего. Пусто, бело и скучно, как содержимое бельевого шкафа любой поликлиники в стране.

Комарова несколько секунд смотрела внутрь. Рука потянулась вперёд, пальцы раздвинули халаты – один, второй, третий. Заглянула за стопку простыней. Посветила фонариком телефона в дальний угол.

Пусто.

Я стоял рядом с выражением мягкого терпения на лице, и внутри у меня колотилось сердце, потому что на полу шкафа, если приглядеться, можно было заметить мелкое белое перо – Феликсово, пуховое, прилипшее к плинтусу. Маленькое, с ноготок мизинца. Незаметное, если не искать.

Комарова не искала. Или искала – но не там.

– Удовлетворены? – спросил я.

Она захлопнула створку. Повернулась ко мне. В глазах стоял холод и досада, а за досадой что‑то похожее на подозрение, стойкое, не утихающее, такое, с каким следователи уходят с места преступления, когда улик нет, а чутьё кричит.

– Идёмте, – бросила она. – Надо подписать акт.

Мы вернулись в приёмную. Комарова подошла к стойке, положила портфель на край стола и достала бланк акта проверки. Мужчина в пиджаке расположился рядом, открыл планшет и принялся переносить записи.

Я встал у стойки со своей стороны. Внизу, под столешницей, в сорока сантиметрах от коленей Комаровой, скрючился Саня. Клетку он прижимал к себе обеими руками, и ткань на ней была неподвижна. Неужели наконец проникся серьёзностью момента?

Комарова разложила бумаги на стойке, положила рядом запасную ручку и начала что‑то шкрябать. Несмотря на свои габариты и внешность, почерк у неё был мелкий‑мелкий. Такой в школе учителя называли бисером и очень не любили его проверять. Ибо прочесть без лупы это было невозможно.

Комарова закончила. Поставила свою размашистую подпись. Кто бы сомневался. Почерк мелкий, зато подпись королевы Британии.

И в момент начертания последней загуглин Комарова смахнула запасную ручку, лежавшую на краю стойки. Та окатилась, докатилась до края, замерла на мгновение и полетела вниз.

К ногам Сани.

Да что тебя!

Комарова нагнулась на автомате. Наклон корпуса, поворот головы вниз, рука тянется к полу.

Ксюша стояла ближе и не опоздала. Вот умеет же когда надо.

Её маленькая нога в стоптанной кеде наступила на ручку первой. Точно, с координацией, которая у Ксюши включалась в моменты настоящей опасности и бесследно пропадала во все остальные. Ручка легла под подошву, прижатая к полу.

– Ой! – Ксюша присела, и в этом суетливом движении – полуреверансе, полуприседании – она незаметно, под прикрытием халата, пнула Саню по колену. Коротко. Точно. Саня вздрогнул, вжался в стену и утопил голову глубже.

– Извините, Антонина Викторовна! – Ксюша подняла ручку и протянула инспекторше с виноватой улыбкой. – Прямо мне под ногу упала, надо же!

Комарова выпрямилась. Взяла ручку. Посмотрела на Ксюшу тяжёлым долгим взглядом.

– Вы, девушка, – произнесла она медленно, – всё время что‑то роняете.

– А сейчас вот поймала, видите, – Ксюша потупилась. Очки съехали. – Но у меня с детства… координация… мама говорит, это в папу, он тоже всё роняет, целыми сервизами…

– Достаточно, – отрезала Комарова.

Она повернулась к акту. Еще раз пробежала глазами и передала коллеге. Мужчина в пиджаке расписался рядом.

– Покровский, – произнесла Комариха, не поднимая головы. – Подпишите вот здесь. И здесь. Ознакомлен, дата, подпись.

Она протянула акт через стойку. Я взял ручку, пробежал глазами по тексту. О как! А вот то, что я сейчас прочитал, было удивительно.

Глава 20

Замечание по пункту девять‑четыре, это про падение инструментов. И всё…

Больше ничего. Ни серьёзных нарушений, ни зацепок, ни красных флажков.

Чисто.

Сперва я подумал, что у меня галлюцинация, потом перечитал ещё раз. Но ошибки не было.

И я поставил свою подпись.

– И вторую копию, – Комарова подвинула ко мне следующий лист. Я расписался и в ней.

– Акт составлен, – Комарова убрала свой экземпляр в портфель. – У вас всего одно замечание. Несущественное.

Она произнесла «несущественное» так, будто это слово причиняло ей физическую боль. Как будто каждый звук был иголкой, вонзающейся в её инспекторскую гордость.

– Спасибо за проверку, Антонина Викторовна, – совершенно спокойно сказал я. – Мы рады, что всё в порядке. Будем рады видеть вас снова.

Фраза «будем рады видеть вас снова» из арсенала корпоративной вежливости, означающей ровно обратное. Комарова это поняла. Мужчина в пиджаке вряд ли, он уже убирал планшет в сумку, застёгивал молнию.

Комарова застегнула портфель. Выпрямилась. Посмотрела на меня.

В глазах у неё горело. Комарова проиграла этот раунд и знала это. По лицу её было видно, что игра не закончена. Вернётся. Она всегда возвращается.

– До свидания, Покровский, – произнесла она. – Мы ещё увидимся.

– Не сомневаюсь.

Каблуки застучали по линолеуму. Дверь открылась, впустив в приёмную сырой апрельский воздух. На этот раз колокольчик звякнул тихо и покорно, как звякают колокольчики, когда уходит беда.

Дверь закрылась.

Мы с Ксюшей стояли посреди приёмной и молча, не шевелясь, слушали, как удаляются шаги по тротуару. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

За окном мелькнул серый силуэт Комаровой, потом тёмный пиджак мужчины, они свернули за угол, и растворились в питерской дымке.

На пару мгновений в приёмной воцарилась тишина.

Но вдруг из‑под стойки раздался тихий, сдавленный голос Сани:

– Можно… мне… выйти?..

Я обошёл стойку.

Саня сидел в углу на корточках, между ножкой стола и стеной, и прижимал к груди клетку, накрытую кухонным полотенцем. Колени у него тряслись, лицо блестело от пота, а фингал под правым глазом приобрёл какой‑то новый, болезненно‑лиловый оттенок, будто за последний час пережил самостоятельную эволюцию.

– Шестаков, – сказал я. – Вылезай уже.

Он поднял на меня глаза. Секунду смотрел так, словно проверял, не розыгрыш ли это, и точно ли за моей спиной не стоит Комарова с наручниками. Потом медленно, начал распрямляться. Колени хрустнули. Спина тоже. И Саня болезненно скривился.

Он встал. Покачнулся. Упёрся ладонью в край стойки и замер, привыкая к вертикальному положению.

– Я теперь вообще боюсь показываться раньше времени, – голос у него был сиплый, сорванный, будто он полчаса кричал шёпотом. – У меня чуть сердце не остановилось, Мих. Она ручку уронила, и я в эту секунду прощался с жизнью. Прямо мысленно составлял завещание: тебе Пухлю, худи Ксюше, фингал никому, пускай со мной похоронят.

Из‑под полотенца на клетке донёсся сдавленный скрипучий голос:

– Пролетариат не сдаётся! Даже в застенках!

К сожалению, способ с накрытием клетки тканью уже перестал помогать. Эх, спокойствие было недолгим.

– Феликс, – Саня посмотрел на клетку с выражением, в котором злость мешалась с нежностью в пропорции примерно семь к трём. – Если бы ты заткнулся на пять минут раньше, я бы сейчас чувствовал себя на десять лет моложе.

– Свобода слова неотчуждаема! – парировал Феликс из‑под полотенца.

– Свободу слова я тебе сейчас ограничу тряпкой в клюв, – пообещал Саня.

Я забрал у него клетку и отнёс обратно в стационар, на привычное место, в угол у стены. Снял полотенце.

Феликс сидел на жёрдочке, нахохленный, с тем видом оскорблённого достоинства, с каким сидят революционеры после неудачного допроса. Левое крыло чуть оттопырено. Видимо, в тесноте шкафа примяли. Я поправил ему перо двумя пальцами, и Феликс сердито щёлкнул клювом, но не укусил.

– Классовый мир достигнут? – спросил я.

– Временное перемирие, – буркнул Феликс. – До следующего посягательства на свободу передвижения.

Видимо, он уже забыл про наш договор. Или просто решил проигнорировать. Это уже неважно.

Я вернулся в приёмную. Ксюша стояла посреди комнаты и тряслась. Руки ходили ходуном, и халат на плечах ходил вместе с руками.

А потом она подпрыгнула. Буквально оторвалась от пола обеими ногами, взмахнула кулаками в воздухе и выдохнула с такой силой, что слегка подпрыгнули карточки на стойке:

– Она ни к чему не придралась! Документы сработали! Одно замечание! Одно! Про лоток! Михаил Алексеевич, мы это сделали!

Глаза у неё за стёклами очков сияли, и в этом огне плескались одновременно облегчение, остатки ужаса и та особая весёлая истерика, которая накрывает людей после того, как они пережили что‑то по‑настоящему страшное и теперь могут наконец об этом думать в прошедшем времени.

Саня тоже расплылся. Его фингал от улыбки собрался в складку, отчего лицо приобрело асимметричное, но вполне счастливое выражение.

– Ксюх, ты там с лотком вообще огонь! – он ткнул в неё пальцем. – Я из‑за стойки слышал, как она загремела, и подумал: «Ну всё, Мельникова опять что‑то уронила». А потом сообразил, что это был тактический манёвр, и у меня прямо гордость за коллегу!

– Не «опять», Шестаков, – Ксюша поправила очки и расправила плечи. – Это был контролируемый сброс отвлекающего шума. Я это специально.

– Специально? Ты⁈ Тебе⁈ Специально что‑то уронить⁈ – Саня всплеснул руками. – Ксюх, у тебя это природный дар!

Ксюша открыла рот, чтобы возразить, и по лицу её пробежала борьба между оскорблением и осознанием, что Саня, в сущности, сделал ей комплимент, просто завернул его в обёрточную бумагу из издёвки. Рот закрылся. Очки поправились. Плечи выпрямились.

– Иди к чёрту, Шестаков, – сказала она и улыбнулась.

Я стоял, прислонившись к стене рядом с дверью стационара, и смотрел на них двоих. Молодые, напуганные и счастливые. Двадцать два и двадцать три года, весь мир впереди, и самая большая проблема в жизни, это инспекторша с портфелем. Они заслуживали этот момент, заслуживали радость и облегчение. Я собирался дать им насладиться, прежде чем портить вечер.

Потому что портить было чем.

Что‑то не складывалось. Эта мысль сидела в голове с того момента, когда Комарова начала осмотр стационара. Она за весь час проверки не утихла, а наоборот, окрепла и обросла подробностями. Шестидесятилетний фамтех внутри меня, сейчас нервно барабанил пальцами по внутренней стенке черепа и требовал внимания.

Слишком гладко всё прошло.

Комарова, эта женщина, готовившаяся к этому визиту несколько дней, вернулась из командировки, написала предписание, притащила коллегу, ворвалась в клинику с портфелем наготове. Она ненавидела меня всей душой после закрытой двери, после четырнадцатого пункта, которым я ткнул ей в лицо при первом визите.

И при всём этом, она проверила стационар за пятнадцать минут. Журнал содержания вскрывать не потребовала, историю происхождения каждого зверя не попросила, даты регистрации с датами приобретения не сверила. Даже в финансовую ведомость не заглянула, чтобы убедиться, что расходы на корм совпадают с количеством питомцев. Подписала акт с одним замечанием и ушла.

Комарова. Инспекторша, способная за час обнаружить пылинку на вентиляционной решётке и составить по ней протокол на трёх страницах. Сдалась после одного лотка.

Нет. Так не бывает. За сорок лет в системе я научился одному: если чиновник уходит довольным, то жди беды. А если чиновник уходит злым, но быстро – жди большей беды.

Но нагнетать сейчас было незачем. Ребята устали, нервы у всех были размочалены, и если я скажу «мне кажется, что‑то не так», они посмотрят на меня глазами побитых щенков, и вместо отдыха я получу панику.

Шестьдесят лет опыта подсказывали: иногда лучшая тактика, это отпустить людей домой и думать в одиночестве.

– Ладно, – я оттолкнулся от стены и хлопнул в ладоши. – На сегодня всё. Вы молодцы. Ксюша, за лоток отдельное спасибо, это была работа мирового класса. Саня, за нервы извини, но другого выхода у тебя не оставалось. Расходимся по домам. Отдыхать.

Ксюша сняла халат, повесила на крючок и надела куртку. Рюкзак с брелоком‑котёнком закинула за плечо.

– Михаил Алексеевич, – она остановилась у двери. – А завтра?..

– Завтра работаем как обычно. Приём с девяти. Ничего экстренного.

Она кивнула и вышла.

Саня задержался. Постоял у стойки, потёр затылок, посмотрел на потолок, потом на меня.

– Мих, – сказал он. – Спасибо.

– За что?

– За то, что не убил. Ты имел право. После бланков, после всего. Ты мог бы меня вышвырнуть, и был бы прав. А ты не вышвырнул. И даже не орал… ну, почти не орал.

Я посмотрел на него. На мокрые от пота вихры, на куртку, перекосившуюся на одном плече. Друг детства. Балбес. Катализатор катастроф. Человек, ради которого я дважды рисковал свободой и один раз жизнью.

– Иди домой, Шестаков, – сказал я. – Выспись. Съешь что‑нибудь нормальное. И забери Пухлежуя. Он тебе под ботинок успел нагадить, пока ты сидел под стойкой.

Саня опустил глаза. Под его ботинком действительно натекла маленькая лужица, и Пухлежуй сидел рядом с таким невинным видом, будто это произошло само по себе, а он вообще ни при чём.

– Пухля! – Саня подхватил зверя. – Ты же обещал терпеть!

Пухлежуй облизнул ему нос.

Они ушли. Дверь закрылась.

Я остался один в приёмной. Выключил верхний свет. Проверил стационар: Пуховик спал, Искорка дремала, Шипучка свернулась на камне, Феликс смотрел на меня одним глазом с жёрдочки. Покормил всех. Вымыл руки. Повесил халат.

Запер клинику и вышел на улицу.

Питер к вечеру притих. Дождь еще днем кончился, и теперь город лежал, затихший. Фонари горели жёлтым, лужи отражали небо, а воздух пах сыростью и далёкой выпечкой. Валентина Степановна, видимо, ставила ночную опару.

Я шёл домой. Десять минут, привычный маршрут мимо кафе «У Марины» (окна тёмные, Олеся уже ушла), мимо закрытой парикмахерской с неоновой вывеской «Кудри».

Мозг не давал покоя. Крутил картинку визита снова и снова.

Комарова пришла с комиссией. Приёмную осмотрела тщательно, стационар поверхностно, а хирургию формально. Подписала акт. Ушла.

Странно, что она даже не пыталась искать подвох в документах. Сканер прошёлся по чипам, номера совпали, зелёный индикатор, и всё. Откуда у маленького Пет‑пункта на окраине появились четыре зарегистрированных зверя за последние три дня она спрашивать не стала. Выписку из центрального реестра с историей изменений не потребовала. Любой опытный инспектор копнул бы глубже.

Будто она пришла для галочки и настоящая цель была в другом. А в чём?

Мысль билась в голове, как муха в стакане: кругами, упираясь в стенки и не находя выхода. Что Комаровой было нужно на самом деле? Если не нарушения, тогда что? Информация? Разведка? Пересчитать зверей, зафиксировать обстановку, составить карту помещений? Для чего?

Я свернул во двор, поднялся по лестнице и вставил ключ в замок. Механизм щёлкнул, дверь открылась, и в нос ударил привычный запах квартиры: жареная картошка, мыло, чуть‑чуть хвои от освежителя в коридоре. Он окутал меня, как тёплое полотенце после бани.

Скинул ботинки, повесил куртку на крючок и прошёл по коридору. Из кухни падал желтый, ровный свет от потолочной лампы. Чайник, судя по звуку, недавно вскипел: крышка чуть постукивала от остаточного пара.

Кирилл сидел за столом на кухне. Руки сложены перед собой, плечи ровные. На столе стояли две кружки, обе пустые. Чайник стоял рядом, но Кирилл не наливал. Ждал.

Обычно, когда я возвращался с работы, Кирилл встречал меня одним из двух способов: либо жарил картошку и звал к столу, либо торчал в своей комнате перед компьютером и кричал через стену «чайник на плите!». Добродушный, шумный, бесхитростный парень, у которого проблемы выражались в максимально простых формах: кончилось пиво, начальник на работе дурак, Wi‑Fi тормозит.

Сегодня не было привычного шума. Кирилл сидел за столом с лицом, с которого кто‑то стёр все привычные черты и нарисовал новые: жёсткие, серьёзные. Губы сжаты, брови чуть сведены, и глаза, обычно открытые, доверчивые, они смотрели на меня так, что я мгновенно, на рефлексе, перешёл из режима «пришёл домой» в режим «что случилось».

– Проходи, Миха, – произнёс Кирилл. – Садись. Разговор есть.

Голос ровный, без интонаций. Он явно репетировал заранее.

Я медленно опустился на стул напротив. Положил руки на стол. Не скрещивая, открытыми ладонями вверх, это был язык тела, означающий «я слушаю и мне нечего прятать». За шестьдесят лет научился распознавать ситуации с порога, и эта читалась яснее, чем анализ крови при остром воспалении.

Кирилл смотрел мне в глаза. Затем набрал воздуха в грудь. Выдохнул. И спросил:

– Ты чего Лису обидел?