Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 53 страниц)

Блестящая карьера, Михаил Алексеевич. Просто образцовая.

Я доел картошку, подцепил последний ломтик лисички, обмакнул в масло с укропом и отправил в рот. Потянулся к компоту. На дне стакана оставался глоток, тёмный, рубиновый, с ягодой, которая перекатывалась по стеклу, и поднёс ко рту.

И посмотрел в окно.

Стакан замер у губ.

Через дорогу, возле закрытой двери моего Пет-пункта, топталась девушка. Тёмное пальто, короткое каре, и на носу – очки. Те самые очки-блюдца, которые можно было опознать с расстояния в два квартала, потому что линзы ловили свет фонаря и отражали его, как два маленьких прожектора.

Ксюша Мельникова.

Я поперхнулся компотом. Это была клюква, судя по кислоте. Она влетела не в то горло, и следующие пять секунд я кашлял, стуча кулаком по столу, а Олеся из-за стойки покосилась на меня с профессиональным вниманием, которое означало «если клиент умрёт, придётся вызывать скорую, а это отвлекает».

Не умер. Вроде бы.

Прокашлялся, вытер глаза, ещё раз глянул в окно – стоит! Дёргает ручку двери, обнаруживает, что закрыто, и оглядывается с растерянным видом.

Сейчас уйдёт. Развернётся и уйдёт, и я снова буду расшифровывать её клинопись и начну обзванивать в телефонный справочник района.

Я залпом опрокинул остатки компота, бросил на стол купюру. Хватит и на счёт, и на чай, считать было некогда. Вскочил, схватил куртку со спинки стула и рванул к двери.

Олеся проводила меня взглядом. Я уверен, что на её лице не отразилось ровным счётом ничего, потому что на нём никогда ничего не отражалось, но где-то в глубине мне показалось… а впрочем, показалось.

Дверь кафе хлопнула за спиной. Дождь ударил в лицо мелкой водяной пылью, и я перебежал дорогу, лавируя между лужами, в которых отражались неоновые вывески.

Ксюша уже отошла от двери. Сделала три шага к тротуару, поправила сумку на плече, вздохнула. Я увидел, как поднялись и опустились её плечи под тёмным пальто, и собралась идти.

Я догнал её и перехватил за рукав.

– Стойте!

Она развернулась. Глаза за блюдцами очков огромные, испуганные, как у совы, которую разбудили в полдень.

– Ой! – выдохнула она. – Доктор Покровский! А я… я думала, вы закрыты… я хотела…

– Ксения, – перебил я, тяжело дыша, потому что спринт через дорогу после картошки с грибами – это не то, чем стоит заниматься, даже в двадцать один, – я вчера пытался вам дозвониться. Вы какой номер оставили?

Она моргнула за стёклами.

– Мой номер? Обычный. А что? Не дозвонились?

– Дозвонился. Один раз – до мужика, который послал меня в непечатном направлении. Второй – до пиццерии «Мамма Роза». Третий – до автоответчика. Ваш номер, Ксения, – я полез в карман халата, выудил измятый листок и развернул его перед ней, – написан на языке, которого не существует ни в одном известном мне алфавите. А я, между прочим, знаю четыре.

Она взяла листок, поднесла к очкам и уставилась на собственные цифры с таким искренним удивлением, будто видела их впервые в жизни.

– Всё же понятно, – сказала она, и в голосе её звучала та абсолютная убеждённость, которая бывает только у людей, живущих в своей собственной, альтернативной реальности. – Вот, смотрите: восемь, девять, шесть…

– Это шесть⁈ – я ткнул пальцем в закорючку, которую трактовал как тройку. – Я был уверен, что тройка.

– Ну нет, это же очевидно пятёрка! Видите, тут хвостик загибается вниз?

Я посмотрел на хвостик. Хвостик загибался вниз, вверх, вбок и, кажется, в четвёртое измерение. Очевидной в нём была только полная неочевидность.

– Ладно, – сказал я через зубы. – Допустим, пятёрка. А вот это что?

Я указал на последний символ, тот самый, который при лучшем освещении и большой фантазии можно было принять за шестёрку, а при худшем – за кошку.

Ксюша посмотрела. Наклонила голову. Посмотрела ещё раз.

– А, – сказала она и слегка порозовела. – Это котик. Я его пририсовала для красоты. У меня привычка – в конце каждой записи рисовать котика. Для настроения.

Я стоял под дождём с листком бумаги в руке и смотрел на Ксюшу Мельникову. На её котика. На пятёрку, замаскированную под тройку. На очки, за которыми прятались глаза, в которых не было ни грамма раскаяния – только чистосердечное непонимание, какие вообще могут быть претензии к котику, нарисованному для красоты.

Шестьдесят лет. Тысячи пациентов. Десятки операций, в которых одно неверное движение стоило жизни. А расшифровать телефонный номер этой девушки я не смог.

– Идёмте, – выдохнул я. – Вы промокли. Я промок. Котик, надеюсь, не промок.

Я достал ключи и отпер дверь клиники. Ксюша шагнула через порог – и словно кто-то нажал кнопку «пуск» на механизме, который до этого стоял в режиме ожидания.

Пальто полетело на крючок, сумка – на стул, а сама Ксюша, не задержавшись в приёмной ни на секунду, пронеслась мимо меня в подсобку с такой скоростью, что я почувствовал движение воздуха у щеки.

Из подсобки немедленно раздался восторженный писк, от которого у Искорки наверняка приподнялась бровь – если бы у саламандр были брови.

– Барсик! Ты меня помнишь? Конечно, помнишь! Какие у тебя лапки, они двигаются! Ой, двигаются же! Доктор, его лапки двигаются! – и, не дождавшись ответа: – Саламндрочка! Привет, глазстенькая! Ты такая красивая! Пузыри пускаешь? Пускаешь!

– Это Пуховик и Искорка, – сказал я с порога.

– Пуховчиек и Искорочка, ути-пути, какие вы миленькие. Ой не могу!

«…громкая девочка… опять пришла… чешет за ухом… ладно, пусть чешет…»

Громкая девочка… Так Искорка называла другую девочку. А где кстати, Маша? Что-то она давно не появлялась. Неужели случилось чего?

Я стоял в дверном проёме подсобки и смотрел, как Ксюша Мельникова, ходячая катастрофа в очках-блюдцах, сидит на корточках между вольерами, одной рукой почёсывая Пуховика за ухом, а другой осторожно поглаживая Искорку по подбородку, и оба зверя – оба! – принимали это с выражением блаженства, которого я от них не видел ни разу.

Пуховик тёрся мордой о её ладонь и мерцал серебристыми искрами, а Искорка, которая обычно на прикосновения чужих реагировала шипением и температурой, лениво прикрыла глаза и пустила мыльный пузырь, который сел Ксюше на кончик носа.

Тишина в моей клинике закончилась. Я это понимал. Этот диагноз поставлен окончательно и обжалованию не подлежит.

Я тяжело вздохнул и вернулся в приёмную.

Дверь скрипнула.

На пороге стояла девушка в бежевом свитере – тонкая, с тёмными кругами под глазами и взглядом человека, который последние три дня не спал и держался на надежде. Я узнал её мгновенно: хозяйка Лори, та, что принесла мне теневого лори с надрывом оболочки Ядра и не смогла рассказать до конца, что случилось, потому что случилось всё из-за бывшего, который пнул клетку.

– Здравствуйте, – сказала она тихо. – Я за Муркой. Вы говорили, сегодня можно…

– Можно, – кивнул я и повернулся к подсобке: – Ксюша!

Из подсобки высунулась голова в очках.

– Да?

– Иди сюда. Встань рядом, смотри и учись, как нужно общаться с клиентами и выдавать пациентов. Ни слова, ни жеста, пока я не скажу. Понятно?

Она кивнула с такой серьёзностью, будто получила приказ на передовой, прошла в приёмную и встала рядом со мной, сложив руки по швам.

На лице её расцвела улыбка – широкая, лучезарная, профессиональная до такой степени, что я на секунду заподозрил, что она где-то тренировалась перед зеркалом. Впрочем, улыбка была искренняя, просто калибр зашкаливал.

– Присаживайтесь, – сказал я хозяйке, указав на оставшийся стул. – Сейчас принесу вашу Мурку.

Я прошёл в подсобку, открыл третий вольер. Лори лежала клубком, тени по шерсти скользили плавно и мерно, и когда я осторожно поднял её, она приоткрыла один глаз – тёмный, бездонный, с вертикальным зрачком и ткнулась мордочкой мне в запястье.

«…знакомые руки… не больно… домой?..»

– Домой, – шепнул я.

Навёл браслет – последний контрольный скан.

[Ядро: стабильно. Оболочка: целостность 97 %. Шов: зажил. Энергопотери: отсутствуют. Статус: выписка]

Девяносто семь процентов. Совсем недавно было семьдесят четыре, и оболочка расползалась под скальпелем, и Ядро вытекало тёмно-фиолетовыми клубами на стол. А теперь – девяносто семь. Ещё пара дней покоя, и будет сто.

Я вынес Лори в приёмную и аккуратно передал хозяйке. Та приняла зверя обеими руками, прижала к груди, и Лори мгновенно уткнулась мордой ей в шею и замерла, и тени по шерсти, которые в клинике шли ровно и спокойно, вдруг побежали быстрее, ярче, гуще. Зверь узнал хозяйку и растворился в ней, как ребёнок, которого забрали из больницы и наконец-то принесли домой.

Девушка всхлипнула. Тихо, коротко, уткнувшись носом в пушистый бок, и по щеке скатилась одна-единственная слеза, которую она тут же вытерла рукавом свитера, но я успел увидеть, и Ксюша тоже увидела, и у неё за стёклами очков предательски заблестело.

– Покой, – сказал я, заполняя карточку и проговаривая вслух, чтобы Ксюша слышала. – Никаких резких звуков. Кормление по часам – три раза в день, порция по весу, я сейчас напишу. Свет мягкий, рассеянный, прямых ламп избегать. Через неделю контрольный осмотр, запишу вас.

– Спасибо, – прошептала девушка. – Спасибо вам, доктор. Я думала… я боялась, что…

– Всё позади, – мягко перебил я, потому что видел, как дрожит у неё подбородок, и знал, что если не перебить, она расплачется, а если так, то расплачется и Ксюша, а тогда скорее всего она что-нибудь уронит, и момент будет испорчен. – Мурка здорова. Шов зажил. Ядро стабильно. Через месяц она будет бегать по потолку и прятаться в тенях, как прежде. Только бывшего с его ногами к ней больше не подпускайте. А если он будет также их распускать – скажите мне. Я разберусь с этим.

Девушка кивнула. Прижала Лори крепче, поблагодарила ещё раз – и ещё, и ещё, пока я жестом не показал, что благодарности принял, хватит… И ушла, бережно, как носят что-то хрупкое, ступая осторожно, чтобы не потревожить зверя, который спал у неё на груди, подёргивая хвостом.

Дверь закрылась.

Стало тихо.

Ксюша стояла рядом, и улыбка на её лице перешла из режима «профессиональная» в режим «я сейчас расплачусь от счастья», и нижняя губа подозрительно дрожала.

Я повернулся к ней.

– Ну что ж, – сказал я, и голос мой звучал ровно и тепло, потому что момент был правильный, и слова ложились в него точно, как скальпель ложится в руку перед первым надрезом. – Ты видела процесс. Приём пациента, осмотр, выписка, работа с хозяином. Поздравляю, Ксюша. Ты принята на работу. Сегодня выходишь в первую смену.

Ксюша перестала улыбаться.

Она поправила очки, которые, как обычно, сползли на кончик носа. Тяжело вздохнула – так вздыхают перед тем, как сказать что-то, от чего собеседнику станет плохо, и знают это, и всё равно говорят, потому что не сказать – ещё хуже.

– Ой, – произнесла она тихим, виноватым голосом. – А я как раз пришла вам сказать, что не смогу у вас работать.

Мир остановился. Дождь за окном замер. Флаконы на стеллаже перестали позвякивать. Даже Искорка в подсобке, кажется, задержала дыхание.

Я стоял, смотрел на Ксюшу Мельникову и чувствовал, как у меня дёргается левый глаз, и остановить это подёргивание усилием воли не получалось.

– В смысле? – произнёс я. – А зачем ты тогда сейчас стояла рядом, училась выдавать пета и улыбалась?

Глава 21

Ксюша стояла передо мной, и на её лице происходила борьба такого масштаба, что, будь это лицо побольше, туда поместился бы ещё и зрительный зал.

Вина боролась с желанием объясниться, желание объясниться – с пониманием, что объяснение будет звучать безумно, а понимание – с тем фактом, что объяснение всё равно придётся дать! Потому что я стоял в полутора метрах и смотрел на неё взглядом, от которого, по моему опыту, ординаторы в «Северной звезде» начинали заикаться.

Ксюша не заикалась. Она набрала воздуха, поправила очки, которые немедленно съехали обратно, и выдала:

– Я вчера вечером раскинула карты Таро.

Пауза.

Я ждал продолжения, потому что фраза «я раскинула карты Таро» в качестве объяснения чего-либо, кроме собственной доверчивости, продолжения требовала.

– И ещё проверила натальную карту, – добавила она, и тон её был таким серьёзным, таким прочувствованным, что на секунду мне показалось, будто речь идёт о результатах биопсии, а не о колоде картонок с нарисованными скелетами. – У меня сейчас ретроградный эфир в шестом доме исцеления.

Я моргнул.

– Ретроградный… что?

– Эфир! – она сказала это с нажимом, будто повторяла очевидное для ребёнка, который никак не может запомнить, что дважды два – четыре. – В шестом доме! Шестой дом отвечает за здоровье и служение. Когда эфир в нём ретрограден, всё, к чему я прикасаюсь в медицинских учреждениях, будет ломаться и падать. Это космический закон! Тот мешок с кормом – прямое доказательство.

Она говорила быстро, на одном дыхании, наращивая темп, как поезд, у которого отказали тормоза, и глаза за стёклами очков горели тем лихорадочным огнём, с каким горят глаза людей, абсолютно убеждённых в собственной правоте.

– Я проклята на неуклюжесть, Михаил Алексеевич! – выпалила она, и в голосе её зазвенело подлинное отчаяние. – Я опасна для ваших пациентов! Я несу хаос!

Стало тихо.

В подсобке Пуховик чихнул. Снежинка вылетела из-за дверного проёма, описала дугу и приземлилась на мой рукав. Искорка пустила пузырь.

Я сделал глубокий вдох. Потом ещё один, потому что первого не хватило. Потом прикрыл глаза ладонью, и этот жест – рука на лице, пальцы сжимают переносицу – был жестом шестидесятилетнего профессора, который только что услышал от студента, что гравитация работает по понедельникам, а по четвергам у неё выходной.

Ретроградный эфир. В шестом доме исцеления. Карты Таро. Натальная карта.

Я, человек, который за свою карьеру провёл более четырёх тысяч операций на Ядрах аномальных существ, рассчитывал дозировки препаратов по формулам, которые будут изобретены через тридцать лет. И двенадцать часов назад ввёл зверя в искусственную смерть с точностью до миллиграмма.

Я стоял посреди своей клиники и слушал, как двадцатилетняя девочка объясняет мне, что не может работать ассистентом, потому что у неё ретроградный эфир.

Дед-профессор внутри меня встал из кресла, подошёл к внутреннему окну и тихо, с чувством, ударился об него лбом.

Я убрал руку от лица и посмотрел на Ксюшу. Она стояла, вжав голову в плечи, и ждала. То ли ответа, то ли подтверждения, что она действительно проклята, то ли, может, того, что я скажу «ну и ладно, идите» и отпущу её обратно в мир, где карты Таро определяют карьерные решения, а натальная карта заменяет трудовой договор.

– Ксения, – сказал я. И замолчал, потому что первые семь вариантов ответа, которые пришли в голову, были непечатными.

Восьмой оказался рабочим.

– Ксения, – повторил я. – Хаос несёте не вы. Хаос несут гравитация и кривые руки. И то, и другое лечится практикой.

Она открыла рот. Я поднял палец – жест, означающий «я не закончил», – и она закрыла.

– Мешок с кормом лопнул, потому что вы схватили его за верхний край вместо того, чтобы поддерживать снизу, – продолжил я. – Это ошибка техники, а не проклятие. Где тут ваш шестой дом?

Ксюша моргнула. Рот снова приоткрылся, но слова застряли.

– А вот что вы вчера сделали, – продолжил я, и теперь голос стал тише, потому что-то, что я собирался сказать, было важнее всего предыдущего, – когда я крикнул вам через стеклянную дверь и вы влетели в приёмную, где на столе лежал зверь с разорванной оболочкой Ядра, – вы взяли хирургический ретрактор, который видели впервые в жизни, и держали его над открытым Ядром двадцать минут. Двадцать минут, Ксения. Ни один мускул у вас не дрогнул. Я это знаю, потому что работал скальпелем в миллиметре от ваших пальцев, и если бы рука дёрнулась хоть на волос, я бы это почувствовал.

Она молчала. Очки сползли, но она не поправила их. Забыла, видимо, потому что слушала.

– Это не ретроградный эфир, – сказал я. – Это стальные нервы. Их не купишь, не выучишь, не вытащишь из натальной карты. Они либо есть, либо нет. У вас – есть. А неуклюжесть – это отсутствие фокуса, и оно проходит, когда человек занят делом, которое ему по-настоящему важно. Вы держали ретрактор так, потому что в тот момент вам было важно, чтобы зверь выжил. А мешок вы уронили, потому что в тот момент вам было важно произвести впечатление. Видите разницу?

Ксюша смотрела на меня. Очки висели на кончике носа, рот был приоткрыт, а в глазах за стёклами происходило что-то… Восторг. Тот момент, когда человеку говорят о нём правду, хорошую правду, и он не знает, как с ней быть, потому что привык только к плохой.

– Идите мойте руки, – сказал я. – Вы работаете. И точка.

Она моргнула. Поправила очки. Моргнула ещё раз. И улыбнулась – не той широкой, показной улыбкой, которую она натягивала для клиентов, а другой, тихой, от которой вся её мордашка собралась в комок, как у щенка, которому протянули руку.

– Хорошо, – прошептала она.

И пошла мыть руки.

Первый рабочий день Ксюши Мельниковой в должности ассистента Пет-пункта Покровского начался в десять утра, когда я перевернул табличку на «Открыто» и впустил первого пациента, и продолжился с той неумолимой логикой катастрофы, которая, если вдуматься, была вполне предсказуема, а если не вдуматься, то хотелось выть.

Я поручил ей простейшее: заполнять карточки, протирать стол между пациентами, подавать инструменты по команде. Три задачи. Элементарные, доступные любому человеку с двумя руками и минимальной координацией.

Проблема заключалась в том, что Ксюшина координация жила по своим собственным законам, которые с общепринятой физикой пересекались лишь эпизодически.

Первый пациент – чешуйница с расстройством пищеварения, рутина, пять минут работы. Я закончил осмотр, выписал рецепт и повернулся к стеллажу за антисептиком.

– Ксюша, протри стол, – велел я.

– Поняла!

Она схватила пульверизатор с антисептиком, нажала на рычаг – ничего. Нажала ещё раз, сильнее – рычаг заело. Ксюша нахмурилась, повернула пульверизатор к себе, потрясла, повернула обратно. И в этот момент я как раз шагнул к стеллажу за бинтом и оказался прямо перед дулом.

Рычаг отмер. Струя антисептика, копившая давление три нажатия, ударила мне точно в лицо – в упор, с полуметра, как из водяного пистолета.

Глаза обожгло. Я зажмурился, и мир мгновенно превратился в тёмное, жгучее, пахнущее спиртом пространство, в котором единственным ориентиром был голос Ксюши, взлетевший до ультразвука:

– Ой! Ой-ой-ой! Михаил Алексеевич! Простите! Простите-простите-простите!

И прежде чем я успел сказать «не трогай», она начала вытирать мне лицо рукавом своего свитера – шерстяного, колючего, от которого кожа взвыла дополнительно, а к запаху антисептика прибавился запах цветочного стирального порошка и чего-то, видимо, духов, которые она наносила на запястья.

Я стоял с закрытыми глазами, в абсолютной темноте, пока Ксюша елозила рукавом по моему лбу, щекам и подбородку, приговаривая извинения со скоростью пулемёта:

– Зато теперь у вас стерильное лицо. Тоже плюс.

– Достаточно, – сказал я, мягко перехватив её запястье. – Спасибо. Я продезинфицирован. Полностью. Включая брови.

Она отступила. Я промыл глаза водой из-под крана, проморгался, убедился, что зрение в порядке, и посмотрел на неё. Ксюша стояла с пульверизатором наперевес и с выражением человека, который только что случайно выстрелил из пушки и теперь ждёт, когда прибежит полиция.

– Стол, – напомнил я. – Только аккуратно. Под углом. Сверху вниз.

– Поняла!

Второй раз она попала в стол. Стол выжил. Прогресс.

Дальше пошло пестрее.

К полудню через мои руки прошли шестеро пациентов: чешуйница, летучая мышь-ехидна с воспалённым крылом, чей-то домашний жук-носорог с треснувшим рогом, младенец-хамелеонид, который менял цвет от каждого прикосновения и к концу осмотра был фиолетовым. Брюхорог с глистами и маленький водяной угорь, который выскользнул из рук хозяйки прямо на пол, и мы ловили его втроём – я, хозяйка и Ксюша. Причём Ксюша, надо отдать ей должное, поймала первой, правда, угорь тут же выскользнул из её рук тоже, но это были уже детали.

Между пациентами Ксюша заполняла карточки. Я объяснил ей формат: вид, класс, уровень Ядра, показатели, диагноз, назначения. Коротко, сухо, по делу.

К часу дня, воспользовавшись паузой, я потянулся к стопке карточек и начал проверять.

Первые три были заполнены приемлемо. Почерк оставлял желать лучшего – тройки по-прежнему маскировались под пятёрки, а буква «д» подозрительно смахивала на «б», – но информация была верной, формат соблюдён, и я уже начал думать, что, может быть, мои опасения были преувеличены.

Потом я открыл четвёртую карточку.

На первой строке значилось: «Пациент № 4: Мистер Облачко».

Мистер. Облачко?

Пудель-левитатор четвёртого уровня, стандартный декоративный вид, которого привели с лёгким расстройством эфирных каналов, – в медицинской карточке моего Пет-пункта был записан как «Мистер Облачко».

Я продолжил читать, и с каждой строчкой профессор внутри меня хватался за сердце всё крепче.

«Температура в норме (тёплый такой, приятный). Ядро 1-го уровня (маленькое, но миленькое!). Очень грустил, но после укольчика сказал „Мяу“ с интонацией благодарности. Любит, когда чешут за правым ушком (за левым не любит, дёргается). Диагноз: нехватка обнимашек (и, наверное, чего-то медицинского тоже, но Михаил Алексеевич пока не сказал, или я не расслышала)».

Я закрыл карточку. Положил на стол. Потёр виски обеими руками, медленно, по кругу. Таким движением, которое делают люди, когда пытаются массажем вернуть мозгу способность функционировать после тяжёлого удара.

Потом открыл пятую карточку. Там было лучше – лаконичнее, суше, даже с попыткой использовать медицинскую терминологию. Вид, класс, Ядро, всё на месте. В графе «Диагноз» значилось: «Глисты (бедняжка!)». В графе «Назначения»: «То, что доктор сказал (не запомнила, уточню)». И в самом низу, мелким почерком, приписка: «P. S. Хозяйка очень нервничала, я дала ей воды и она успокоилась. Это ведь тоже считается?»

Я потёр виски ещё раз. Потом ещё.

Ксюша сидела на табуретке в углу и перебирала бинты, укладывая их в коробку. Делала она это аккуратно, старательно, с высунутым кончиком языка – верный признак максимальной концентрации.

При этом умудрялась тихонько напевать что-то себе под нос, от чего Пуховик в подсобке видимо, навострил уши и пытался подпевать, издавая тоненький серебристый скулёж, а Искорка в тазу пускала пузыри в ритм.

Я смотрел на эту картину, и внутри меня происходил конфликт, который, будь он вынесен на заседание медицинского совета, затянулся бы на неделю.

С одной стороны – «Мистер Облачко» и «нехватка обнимашек». Карточки, написанные так, что любой инспектор, увидев их, немедленно лишил бы меня лицензии, причём не за медицинское нарушение, а за оскорбление профессии.

Антисептик в лицо. Почерк, от которого криптографы впали бы в депрессию. И день ещё не закончился, а я уже десять раз мысленно пожалел, что взял эту ходячую катастрофу на работу.

С другой стороны – хозяйка брюхорога, которая действительно нервничала, и Ксюша, которая это заметила и дала ей воды, пока я был занят пациентом.

И пудель-левитатор, которого Ксюша чесала за правым ухом, пока я вводил иглу, и зверь лежал спокойно, потому что рядом были тёплые руки, которые пахли цветочными духами и стиральным порошком, а не латексом и антисептиком. И угорь, которого она всё-таки поймала первой.

И самое главное – ретрактор. Двадцать минут над открытым Ядром, ни единого дрожания.

Я закрыл карточки, убрал их в ящик стола и тяжело вздохнул.

– Ксюша.

Она подняла голову. Бинт в руках замер.

– Да?

– Карточки мы перепишем. Все. Сегодня вечером. Я покажу, как правильно.

– Хорошо! А что не так?

– «Мистер Облачко», – сказал я. – «Нехватка обнимашек».

Она задумалась. Совершенно искренне задумалась, и по её лицу я видел, что она не понимает, в чём проблема.

– Но его правда так зовут…

– В карточке – вид, класс, номер Ядра. Не кличка. Не «интонация благодарности». И не «миленькое».

– А куда записывать кличку? – спросила она с неподдельным интересом. – Вдруг понадобится?

Я потёр виски. В третий раз за час. Если так пойдёт дальше, к вечеру я протру в них дырку.

– Там есть отдельное поле, – сказал я. – Мелко. Карандашом. И без котиков.

Она кивнула, сияя, как человек, которому только что открыли великую истину, и вернулась к бинтам.

Последний пациент дня пришёл в половине шестого, когда за окном уже темнело и дождь перешёл из стадии «водяная пыль» в стадию «серьёзные намерения».

Мужик, который протиснулся в дверь, был из тех, при виде которых стулья мысленно проверяют свой запас прочности.

Широкий, сутулый, с руками, которые свисали ниже колен и заканчивались кулаками размером с мою голову, а лицо у него было такое, какое бывает у людей, проведших жизнь на улице и переставших удивляться чему-либо лет двадцать назад.

В правой руке он нёс транспортировочную клетку, и клетка ходила ходуном.

Изнутри доносились звуки, которые я бы классифицировал как помесь скрежета металла по стеклу и шипения раскалённого масла на сковороде. Звуки, от которых у нормального человека срабатывает тот древний, рептильный отдел мозга, который отвечает за реакцию «беги или будешь съеден».

– Вечер, – буркнул мужик и опустил клетку на пол с такой осторожностью, которая у человека его комплекции выглядела трогательно. – Вот. Он. Жена заставила привести.

– Что случилось? – спросил я, подходя.

– А хрен знает. Кусается. Всегда кусался, но сейчас вообще озверел. Жрать перестал, на всех кидается, мне вчера палец прокусил, – он продемонстрировал левую руку, на указательном пальце которой белел свежий бинт, пропитанный чем-то жёлтым. – Я говорю: давай усыпим, а жена – в слёзы. Говорит, вези к доктору. Вот, привёз.

Я присел перед клеткой и заглянул через решётку.

Ядозубый енот.

Здоровый, килограммов на семь, с жёсткой щетинистой шерстью серо-бурого окраса и характерными жёлтыми полосами вдоль хребта, которые у здоровых особей слегка мерцают.

А у этого горели ядовито, как предупреждающая разметка на ограждении ядерного реактора.

Морда – вытянутая, с хищными чёрными глазами, в которых плескалась концентрированная ненависть ко всему живому. Зубы – два ряда, верхние длиннее нижних, загнуты внутрь. Покрыты тонким слоем желтоватой слизи, которая у этого вида была токсичной и вызывала отёк, воспаление и, судя по пальцу хозяина, вполне ощутимую боль.

Енот увидел моё лицо за решёткой и бросился на прутья с рыком, от которого Ксюша за моей спиной пискнула. Клетка подпрыгнула, зубы лязгнули о металл, и между прутьев потекла жёлтая слюна, от которой на полу осталось пятно, мгновенно потемневшее.

Я выпрямился. Навёл браслет.

[Вид: Енот ядозубый |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 2

Сила: 8 – Ловкость: 6 – Живучесть: 5 – Энергия: 4

Состояние: Воспаление дёсен, гиперсекреция ядовитых желёз, агрессивный болевой синдром]

Понятно. Зубы болят. Ядовитые железы воспалились, слизь вырабатывается в три раза больше нормы, давит на дёсны, и каждое движение челюсти, как иглой в нерв.

Зверь не злой. Ему просто больно, и единственный доступный ему способ об этом сообщить – кусать всё, что шевелится.

Лечится дренажом желёз и противовоспалительным. Процедура минут на десять, если зверь лежит спокойно. Часа на полтора, если зверь рвётся и кусается, потому что тогда сначала его нужно зафиксировать, потом обездвижить, потом дождаться, пока транквилизатор подействует, и только потом работать.

Я открыл шкаф и достал кевларовые перчатки. Толстые, тяжёлые, до локтя, рассчитанные на укусы тварей покрупнее енота. Надел, застегнул.

– Ксюша, подай фиксирующий зажим. Верхняя полка, справа. И шприц с транквилизатором, жёлтая ампула, третий ящик, – указал я.

– Поняла!

Я услышал за спиной топот, шорох, звяканье. Ксюша искала зажим, и, судя по звукам, поиск включал несколько промежуточных столкновений с предметами.

Так, ладно. Сосредоточился на клетке. Енот скалился, жёлтые полосы на хребте пульсировали, слюна капала, и от неё шёл слабый кислотный запах.

«…БОЛЬНО!!! ЗУБЫ!!! ВСЁ ГОРИТ!!! НЕ ПОДХОДИ!!! УКУШУ!!!»

Эмпатия орала в голове так, что я рефлекторно поморщился. Болевой сигнал у ядозубых был мощный, густой, давящий, и транслировался он не словами, а волной – горячей, злой, от которой сводило скулы.

Я потянулся к замку клетки, прикидывая, как лучше зафиксировать зверя: левой за загривок, правой за нижнюю челюсть. Одновременно, быстро, пока он не успеет развернуться и достать запястье. Потому что кевлар кевларом, а ядозубый прокусывает двенадцать миллиметров кожи с лёгкостью канцелярского дырокола.

И тут Ксюша прошла мимо меня к столу.

Зажим, она видимо не нашла там, где я сказал, потому что в руках у неё был не нужное, а длинный пинцет. Но это было уже неважно, потому что по дороге к столу она остановилась у клетки, наклонилась и заглянула внутрь.

– Ксюша, не… – начал я.

Поздно.

– О-о-ой, – протянула она, и голос её мгновенно переключился в тот регистр, который я уже слышал в подсобке, когда она разговаривала с Пуховиком и Искоркой. Мягкий, округлый, тёплый, как молоко с мёдом. – Какой хмурый пирожочек! Кто у нас тут такой сердитый? Кто у нас тут злится на весь белый свет, а?

Енот замер.

Замер и я.

Ксюша, не обращая внимания на жёлтую слюну, на ядовитые зубы, на шипение и на тот факт, что зверь секунду назад пытался прогрызть стальные прутья, просунула пальцы через решётку.

Без перчатки.

Голые пальцы, с коротко стрижеными ногтями и следами зелёнки на указательном (видимо, порезалась утром), просунула в клетку к существу, укус которого вызывает токсический отёк и адскую боль, и почесала его под подбородком.

У меня остановилось сердце. Буквально – один удар пропустил, я это почувствовал, провал в ритме, холодок в груди, как при шоке.

– Ути-бозетьки, – мурлыкала Ксюша, почёсывая ядозубого енота под подбородком с той блаженной расслабленностью, с какой чешут домашних котят, и пальцы её двигались мягко, ритмично, по той точке, где у ядозубых проходит нервный узел, связанный с железами. – Какой ты пушистик. Какой грозный, страшный пушистик. Что-то болит, да? Бедненький…

Енот закрыл пасть.

Я стоял в кевларовых перчатках до локтей, с пинцетом наготове, и смотрел, как ядозубый енот, который минуту назад пытался сожрать мой палец вместе с перчаткой, медленно, неохотно, с выражением существа, застигнутого за чем-то постыдным, опускает голову и подставляет шею.

Те самые глаза, в которых секунду назад горела ненависть, полуприкрылись. Жёлтые полосы на хребте перестали пульсировать и перешли на мягкое, ровное свечение. Ядовитая слюна перестала капать.

Енот заурчал.

С вибрацией, которая передавалась через прутья клетки и ощущалась кончиками пальцев. Я знал этот звук, слышал его у десятков видов: так урчат звери, которым перестало быть больно. Или которым стало так хорошо, что боль отступила на второй план.