Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 53 страниц)

Потому что зверь не виноват. Зверь никогда не виноват.

Ксюша подняла голову от карточек и посмотрела на меня. Она чувствовала настроение лучше, чем любой эмпат, – не через Ядро, а по‑человечески, интуитивно, и сейчас её глаза за очками спрашивали то, что она боялась произнести вслух.

– Мишка жив, – сказал я, садясь за стол. – Его забрали хозяева. Ночью.

Ксюша моргнула. Облегчение промелькнуло на лице и тут же сменилось возмущением – быстрым, ярким, таким же стремительным, как все Ксюшины эмоции.

– Но зачем дверь ломать⁈ – выпалила она, и голос взлетел на пол‑октавы. – Они что, не могли открытия дождаться⁈ Позвонить⁈ Написать сообщение⁈ Кто так делает вообще⁈ Это же… это же вандализм!

– Это Клим, – ответил я. – Он так показывает, кто тут хозяин. Мол, моё – беру когда хочу, а ты тут обслуга, знай своё место. Дурак.

Ксюша открыла рот, явно готовясь выдать тираду о правах животных, о беспределе, о порче имущества и о том, что надо вызвать полицию, но я покачал головой.

– Ксюша. Тут всё сложнее, чем кажется. Медведь – собственность их Гильдии, формально они в своём праве. Дверь я включу в счёт. А сейчас у нас клиенты, и я прошу тебя сосредоточиться. Ладно? – попросил я.

Она сглотнула, очки съехали, и тут же поправила их привычным жестом, оставив на стекле отпечаток большого пальца.

– Ладно, – сказала Ксюша. – Но это всё равно свинство!

– Полное, – согласился я. – Работаем.

* * *

День тянулся, как жвачка на подошве. Клиенты шли потоком – сарафанное радио Зинаиды Павловны и Машиной мамы продолжало набирать обороты, и к обеду в приёмной образовалась очередь из четырёх человек.

Парень в кожанке принёс огненного хорька с подпалённым хвостом – тот увлёкся и поджёг себя во сне. Стандартный случай для пиротехнических видов: мазь, компресс, курс витаминов. Три тысячи.

Пожилой мужчина с морской свинкой, у которой потускнело свечение Ядра. Авитаминоз, назначил диету и ультрафиолет. Две тысячи.

Девочка лет двенадцати, серьёзная, в школьной форме, с коробкой на коленях. В коробке сидел крошечный светлячок‑мерцалка с погасшим левым сегментом. Перегоревший канал, десять минут работы микрозажимом, и мерцалка снова засветилась. Девочка расплылась в улыбке, от которой на секунду стало легче даже мне. Тысяча рублей. Мелочь, но тысяча мелочей – это уже не мелочь.

И всё это – под аккомпанемент перфоратора.

Алишер за стеной крушил перегородку между залами, и каждый удар отдавался в стенах клиники мелкой дрожью – флаконы на полках подпрыгивали, а Пуховик в подсобке жалобно пищал. Бетонная пыль пробивалась из‑под плёнки, которой Алишер завесил дверной проём, и оседала на всех поверхностях тонким серым налётом.

– Что у вас тут, ремонт? – спросил парень с хорьком, оглядывая стены.

– Расширяемся, – ответил я, промывая ожог на хвосте его пета.

Перфоратор взревел с удвоенной силой. Со стеллажа посыпалась штукатурка. Пухлежуй на коврике подпрыгнул и шарахнулся под кушетку.

– ДА ЗДРАВСТВУЕТ РАЗРУШЕНИЕ СТАРОГО МИРА! – проорал Феликс из подсобки, воодушевлённый звуками сноса.

– Это кто? – парень вытаращил глаза.

– Радио, – невозмутимо пояснила Ксюша, заполняя карточку. – Политическая станция. Михаил Алексеевич, тут в графе «особые отметки» что писать?

– «Самоподжог во сне, рецидивирующий». Ксюша, антисептик с третьей полки.

Ксюша потянулась к полке, задела локтем подставку с ручками, подставка полетела на пол, ручки рассыпались веером, и одна закатилась под стеллаж.

– Ой, – сказала Ксюша.

Перфоратор замолчал на полминуты – Алишер менял бур. В наступившей тишине было слышно, как Феликс в подсобке доедает «зерно», хрустя гранулами с сорока процентами животного белка и полной уверенностью в собственном вегетарианстве.

Потом перфоратор зарычал снова, стена содрогнулась, и очередной флакон на полке подпрыгнул, описал полукруг и упал. Ксюша поймала его в воздухе – единственная вещь в этой клинике, в ловле которой она была безупречна: падающие флаконы с лекарствами. Гравитация ронять их помогала, но Ксюша перехватывала на лету рефлексом, выработанным за дни ежеминутной борьбы с собственной неуклюжестью.

К трём часам дня я принял одиннадцать пациентов. Кассу пополнил на восемнадцать тысяч.

Алишер разнёс перегородку, вынес три тачки строительного мусора и начал готовить проём под новую стальную дверную коробку.

Пуховик адаптировался к грохоту и перестал пищать. Искорка проспала весь день, не проснувшись даже от удара кувалды в несущую стену. Шипучка плюнула в мойку дважды – Ксюша оба раза нейтрализовала щелочным спреем самостоятельно, за что получила от меня кивок одобрения и расцвела, как саламандра в тёплой воде.

Грохот, пыль, клиенты, звери. Жизнь клиники шла своим ходом, как идёт кровь по сосудам – привычно, ритмично, безостановочно, – и снаружи всё выглядело нормально.

А внутри меня тикал счётчик.

Семь часов до полуфинала. Шесть. Пять. Четыре.

Медведь с моими швами, накачанный стимуляторами, выйдет на Арену Бронзовой Лиги и встанет против соперника, чей тренер наверняка выбрал стратегию ударов в корпус – стандартную против панцирных видов. Удар в панцирь, ещё удар, и на третьем или четвёртом костяные пластины прогнутся в том месте, где вчера я накладывал эфирный пластырь, и давление передастся на фасцию, и девять процентов зазора превратятся в разрыв.

Я знал это так же точно, как знал состав литиевого нейтрализатора и дозировку седативного для крупных видов. Это не было предчувствием. Это была математика – простая, безжалостная арифметика нагрузок и допусков, усвоенная за десятилетия работы в мире, где зверей гоняли до смерти и удивлялись, почему они умирают.

К шести вечера последний клиент ушёл.

Алишер собрал инструменты, аккуратно сложил в ящик, подмёл за собой крупный мусор и заглянул в приёмную.

– На сегодня всё, – сказал он. – Проём готов. Завтра раму поставлю, к обеду дверь будет. Зверям вашим шумно было, извиняюсь. Завтра потише будет, штукатурка – это не перфоратор.

– Спасибо, Алишер. До завтра.

Он кивнул и вышел. Фургон за окном чихнул мотором, развернулся и уехал, оставив на тротуаре пыльный след.

Клиника опустела. Стало оглушительно тихо после десяти часов перфоратора. В ушах звенело, как после концерта, и тишина казалась физически плотной, как вата.

На улице заморосило. Серый питерский вечер лёг на район привычным одеялом: фонари зажглись, тротуары заблестели, и капли расползались по стеклянной двери клиники мелким бисером.

Ксюша мыла пол. Швабра ходила по линолеуму мерными движениями, бледно‑серая вода стекала в ведро, и Ксюша тихонько мурлыкала что‑то себе под нос – невнятное, мелодичное, похожее на колыбельную для существ, способных проплавить чугунную сковородку.

Я стоял у шкафа с препаратами и проводил вечернюю инвентаризацию. Литиевый нейтрализатор – три флакона, полные. Седативное для крупных видов – три ампулы, и ещё две израсходованы на медведя вчера. Микрозажимы, скальпель, расширитель – в футляре, стерильны. Эфирный пластырь – восемь штук. Шовный материал – две катушки.

Инвентаризация. Рутина. Контроль. Те вещи, за которые держится рассудок, когда всё остальное выходит из‑под контроля.

За стеной, в разгромленном цеху, где утром был медведь, а теперь стоял голый бетон с проломом в перегородке, капала вода из ржавой трубы. Мерно, ритмично. Кап. Кап. Кап.

Семь вечера.

Полуфинал начался. Или вот‑вот начнётся. Медведь стоит в клетке на Арене, накачанный стимуляторами, и фасция натянута, как барабанная кожа, и швы мои держат, но вокруг них – девять процентов живой ткани, ослабленной, воспалённой, и каждый грамм стимулятора давит на неё изнутри.

Кап. Кап.

Ксюша домыла пол, выжала тряпку, вылила воду и подошла ко мне.

– Михаил Алексеевич, – сказала она, и голос был осторожным, таким, каким разговаривают с людьми, о которых волнуются. – Вы сегодня ничего не ели. Может, чаю? Я тут бублики принесла, с маком, мягкие…

– Спасибо, Ксюша. Иди домой. Завтра в восемь приходи, как всегда, – сказал я.

Она помедлила. Посмотрела на меня, на шкаф с препаратами, на мои руки – они были спокойны, и Ксюша, вероятно, решила, что раз руки не дрожат, значит, всё в порядке.

– Я ещё немного поработаю. Не все карточки заполнила, Михаил Алексеевич.

– Хорошо, тогда сама закроешь клинику. Договорились?

– Да, – слегка улыбнулась она.

Я закрыл шкаф на ключ. Проверил замок. Потянулся к куртке на вешалке.

И в этот момент на улице взвизгнули тормоза. Машина встала прямо у крыльца – свет фар ударил в стеклянную дверь и залил приёмную белым слепящим светом.

Хлопнула дверца. И я услышал шаги – тяжёлые, быстрые, спотыкающиеся. Кто‑то бежал ко входу.

Стеклянная дверь распахнулась с такой силой, что колокольчик оторвался и улетел в угол, звеня по линолеуму. Петля, которую я подкручивал утром, снова выскочила из паза, и дверь ударилась о стену.

На пороге стоял Клим.

Я узнал его не сразу. Бритый затылок – тот же, чёрная куртка – та же, но всё остальное изменилось. Лицо – серое, перекошенное, с расширенными зрачками, как у человека, увидевшего что‑то, к чему жизнь его не готовила. Дыхание – рваное, хриплое, со свистом, будто бежал не от машины до двери, а от машины до горизонта. Ладони трясутся. У человека, чьи руки могли согнуть арматуру.

И на куртке, на правом рукаве и по всей груди – кровь. Тёмная, густая, с эфирным отливом. Свежая. Много.

Спесь, самодовольство, ленивая наглость утреннего разговора – всё слетело, как пыль с мебели, одним выдохом. Передо мной стоял не правая рука Золотарёва, не амбал с манерами жандарма. Стоял человек, дошедший до края.

Клим упёрся рукой в косяк. Грудная клетка ходила ходуном. Глаза нашли меня, вцепились, как клещи, и в них было то, чего я меньше всего ожидал увидеть.

Страх. Настоящий, животный, тот, что приходит, когда понимаешь – всё пошло не так, и исправить некому.

Он открыл рот. Сглотнул. Голос вышел хриплым, ломаным, без единой ноты прежнего хамства.

– Лепила… – выдавил Клим. Язык не слушался. – Док. Спаси его.

Глава 9

Три слова. Из человека, который утром цедил «не твоя забота» голосом хозяина жизни, эти три слова вышли так, будто их выдирали клещами. Клим стоял на пороге, упершись ладонью в косяк, и грудная клетка ходила ходуном, и дыхание рвалось хриплыми толчками.

Я смотрел на него. Молча, несколько секунд, и в эти секунды не было злорадства – хотя имел право, – не было торжества, хотя предупреждал. Было другое: тяжёлый, свинцовый взгляд хирурга, видевшего такие сцены сотни раз за сорок лет карьеры, и знающего, что виноваты всегда одни и те же, страдают всегда одни и те же, и это никогда не меняется.

Я же предупреждал.

Фраза осталась непроизнесённой. Но Клим её прочитал – в моих глазах, в тишине, в паузе – и вздрогнул, будто его ударили.

Позади него, за распахнутой дверью, стоял фургон с включёнными фарами. Дизельный мотор тарахтел на холостых, и в салоне шевелились тени – крупные, суетливые. Кто‑то матерился сквозь зубы. Кто‑то другой скулил – тонко, по‑собачьи, и я не сразу понял, что скулит не собака, а взрослый мужик.

Эх, молодёжь. Ничего не знают, торопятся, ломают дрова. А потом бегут к «лепиле» и просят чуда.

Чудо будет. Но сначала – работа.

Я повернулся к Ксюше. Она стояла у стеллажа со шваброй в руке и смотрела на Клима, на кровь на его куртке, на свет фар за стеклом, и глаза за очками расширились до размера тех самых чайных блюдец, а рот приоткрылся, и швабра медленно кренилась набок, грозя упасть.

– Ксюша, – сказал я. Ровно, буднично, тоном, каким диктуют список покупок. – Готовь двойную дозу транквилизатора и эфирный стабилизатор. Верхняя полка, оранжевая маркировка – седативное. Синяя – стабилизатор. Духовую трубку из ящика под столом. Пациент вернулся.

Голос подействовал. Ксюша моргнула, рот закрылся, швабра упала и грохнулась о пол, и Клим на пороге дёрнулся, но я не обратил внимания, – и через секунду Ксюша уже стояла у шкафа, доставая ампулы.

Руки тряслись, но она работала. Включился тот самый режим, операционный, когда неуклюжесть отступает и остаётся только функция.

– Заноси, – бросил я Климу.

Клим обернулся к фургону и махнул рукой. Задние двери распахнулись, из кузова посыпались люди – шестеро, здоровых, в тёмных куртках, и физиономии у всех были одинаково серые, как небо за окном. Один прижимал к боку левую руку, и сквозь пальцы сочилось тёмное. Второй хромал. Третий, самый молодой, смотрел перед собой невидящими глазами, и губы у него дрожали.

Они вытащили из кузова клетку.

Ту самую. Транспортную, усиленную, на колёсиках, с навесными замками по углам. Накрытую брезентом – тяжёлым, тёмным, мокрым от дождя и от чего‑то ещё, отчего ткань лоснилась в свете фонарей.

Клетка ходила ходуном. Колёсики скрежетали по мокрому асфальту, и шестеро мужиков, каждый под сотню весом, упирались в стальные прутья и с трудом удерживали конструкцию от заваливания набок. Из‑под брезента доносился рёв – глухой, утробный, вибрирующий, от которого у меня в груди загудело.

– Осторожнее! – рявкнул Клим. – Не переворачивайте! Колёса держите! Аккуратнее, вашу мать!

Они вкатили клетку через дверной проём – стальная рама прошла впритирку, ободрав штукатурку с обоих косяков. Колёсики въехали на линолеум и оставили мокрые грязные полосы. Клетка встала посреди приёмной, и пол заскрипел под весом.

Пухлежуй, лежавший на коврике у стойки, взвизгнул и пулей нырнул под кушетку. Из подсобки донеслось возмущённое уханье Феликса – революционер проснулся и выражал протест.

Я подошёл к клетке. Шесть пар глаз уставились на меня – бугаи расступились, как расступаются перед врачом в приёмном покое, рефлекторно, потому что человек в белом халате в такие минуты становится главным.

Ухватил край брезента и рванул на себя.

Ткань слетела, и свет потолочной лампы упал на то, что было внутри.

Медведь.

Шипохвостый, боевой, двести килограммов. Тот самый, чью фасцию я штопал на коленях в этой клетке вчера вечером. Тот самый, чей пульс я выводил из красной зоны, лёжа на животе на стальном поддоне.

Зверь бился о прутья, и каждый удар отдавался лязгом, от которого дребезжали стёкла в шкафу. Глаза были налитые кровью, с лопнувшими капиллярами, красные, безумные. Пасть ходила ходуном, пена лезла сквозь клыки и свисала хлопьями.

Панцирь на спине топорщился – костяные пластины приподнялись, как иглы ежа, и из‑под пробоин у правой лопатки и в пояснице сочилась тёмная эфирная кровь. Мои пластыри сорваны. Швы – на месте, но вокруг них фасция набухла и потемнела.

«…БОЛЬНО!!! ВЕЗДЕ БОЛЬНО!!! ПОЧЕМУ ОПЯТЬ!!! ОТПУСТИТЕ!!!»

Голос в эмпатии ударил так, что я стиснул зубы. Боль, ярость, слепой ужас – всё разом, спрессованное в крик, от которого хотелось зажать уши, но уши были ни при чём, потому что крик шёл изнутри, через Ядро, через связь, недоступную ни одному прибору.

– Ксюша, – позвал я, не оборачиваясь. – Трубка!

Она подала. Духовая, полуметровая, из полированного алюминия, с прицельной меткой на конце. Я зарядил первый дротик – оранжевая ампула, тяжёлое седативное.

Прицелился в мягкие ткани шеи, под левой челюстью.

Выдох. Свист. Дротик вошёл точно.

Медведь дёрнулся, мотнул головой, и пустая ампула звякнула о прутья. Рёв стал громче, злее – зверь ощутил укол и воспринял его как ещё одну атаку. Лапа высунулась из‑за прутьев и полоснула воздух в полуметре от моего лица. Когти свистнули.

Один из бугаёв отшатнулся к стене. Молодой, с дрожащими губами, побледнел до такой степени, что веснушки проступили, как точки на листе бумаги.

Я зарядил второй дротик. Стрелять нужно было в другую точку – тот же препарат в ту же мышцу даст меньший эффект. Сместил прицел на три сантиметра правее, к трапециевидной мышце загривка.

Выдох. Свист.

Попадание. Медведь ревнул, крутанулся в клетке – двести килограммов на развороте, клетка подпрыгнула и грохнулась, колёсики завизжали по линолеуму.

Выдох. Свист. Попадание.

Рёв стал глуше. Движения замедлились – не прекратились, нет, но сменили ритм: вместо бешеных ударов о прутья – тяжёлое, маятниковое раскачивание, как у зверя, борющегося со сном.

– Ещё один? – тихо спросила Ксюша за моей спиной.

– Подождём.

Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Передние лапы подогнулись. Тело качнулось вперёд, грузно, всей массой, и медведь осел на поддон – медленно, словно нехотя, цепляясь за остатки сознания. Голова опустилась, глаза закатились, и рёв перешёл в хрип, а хрип – в тяжёлое, натужное сопение.

«…больно… тише… темно… спать…»

Голос в эмпатии угасал. Боль оставалась фоном, глухой, но сознание уплыло в наркозную темноту.

Тишина.

Такая тишина, от которой звенит в ушах и хочется сглотнуть, чтобы убедиться, что мир не нажал на паузу.

Я опустил трубку. Навёл браслет на клетку.

Голограмма развернулась, тусклая, подрагивающая от эфирных помех.

[Пульс: 42 уд/мин. Дыхание: 7/мин. Глубина наркоза: ⅗. Ядро: нестабильное, пульсация аритмичная. Фасция: целостность 84%. Швы: на месте, без расхождений. Стимуляторы в крови: концентрация – высокая.]

Восемьдесят четыре процента. Было девяносто один. Семь процентов просело за сутки – стимуляторы и стресс доедали фасцию, как кислота доедала линолеум под Шипучкой. Но швы на месте. Мои швы держали.

Я свернул голограмму и повернулся к Климу.

Тот сидел на стуле у стены. Когда успел сесть – не заметил. Руки свисали между колен, и с пальцев капала эфирная кровь – мелкие капли падали на линолеум и расплывались тёмными кляксами.

Бугаи стояли вдоль стен. Молчали. Безымянный с шеей бультерьера прижимал к боку окровавленную руку и морщился. Молодой тяжело дышал, и лицо у него было таким зелёным, что я мысленно прикинул расстояние до ведра – на случай, если его вырвет.

– Золотарёв в курсе, что вы натворили? – спросил я.

Клим поднял голову. В глазах плескался ужас – настоящий, не показной, тот ужас, от которого люди стареют за ночь.

– Нет! – выдохнул он, и голос сорвался на хрип. – Нет, Док, ты не понимаешь. Босс приказал забрать медведя утром. Готовить к бою, полуфинал, всё как я тебе говорил. Мы забрали, привезли на базу. Гильдейские фамтехи вкололи ему стимулятор, подняли на лапы. Медведь встал, ходит, рычит. Всё путём, думали. Начали разминку, там у нас молодой тренер, талантливый пацан, двадцать три года, перспективный. Завёл зверя в тренировочный загон.

Клим сглотнул. Кадык дёрнулся.

– А медведь… слетел с катушек, – продолжил он. – В секунду. Стоял нормально – и рванул. Тренера по стенке размазал, загон разнёс, троих моих покалечил, пока мы его обратно в клетку запихивали. Тренер в реанимации, у него повреждены рёбра и рука, и врачи говорят – повезло, что живой.

Он замолчал. Потёр лицо ладонью, размазав по щеке бурую полосу – смесь эфирной крови и грязи.

– Я не мог его в аккредитованную фам‑клинику везти, – продолжил Клим, и голос стал тише, глуше, как у человека, объясняющего то, что объяснять стыдно. – Там всё идёт через базу Синдиката. Каждый осмотр, каждый укол – в отчёт. Золотарёв увидит мгновенно. Увидит, что зверь сломан, что полуфинал сорван, что мы из‑за спешки угробили актив за два миллиона. Нам всем крышка, Док. Всем. Мне первому.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и в этом взгляде было то, чего я от Клима не видел и не ожидал увидеть, – просьба. Не приказ, не угроза, не наглое «ты обслуга, делай что скажут». Просьба человека, загнавшего себя в угол.

– Лепила… Док. Спасай. Пожалуйста, – наконец произнёс он.

Пожалуйста. От Клима. Слово, ютившееся в его лексиконе где‑то между «извините» и «я был неправ» – в отделе редких, пыльных экспонатов, до которых добираются, лишь когда остальное не помогает.

Я молчал. Смотрел на него, на бугаёв вдоль стен, на медведя в клетке, на тёмные капли эфирной крови на моём чистом полу. На том самом полу, который Ксюша мыла полчаса назад.

Потом подвинул второй стул, сел напротив Клима и заговорил. Негромко, спокойно, тем голосом, каким разговаривают с людьми, только что сунувшими руку в работающую мясорубку: без злости, без морали, по существу:

– Слушай внимательно. Медведь жив. Мои швы на фасции держат. Зверь сорвался не потому, что он бешеный, и не потому, что тренер плохой. Он сорвался потому, что вы его вчера забрали через сутки после тяжёлой операции, накачали стимуляторами и поставили в загон. Ядро после хирургии нестабильно. Фасция восстанавливается, эфирные каналы воспалены, нервные узлы на пределе. Стимуляторы разогнали энергию, давление на фасцию выросло вдвое, боль ударила по нервным узлам. Зверю стало так больно, что у него отключилось всё, кроме инстинкта. А инстинкт говорит одно: бей, пока не перестанет болеть. Он не бешеный. Ему было невыносимо больно, и он не мог это остановить.

Клим слушал. Лицо – каменное, серое, и только на скулах ходили желваки.

– А как именно я это буду лечить, – продолжил я, – я тебе рассказывать не стану. Это не твоя область. Надо уметь доверять фамтеху. Понял?

Кивок. Медленный, тяжёлый.

– Теперь условия, – сказал я и откинулся на спинку стула.

Клим поднял глаза. В них мелькнуло настороженность – рефлекс торгаша, учуявшего подвох.

– Первое. Дверь, которую вы выломали ночью, – чинишь за свой счёт. Новый короб, стальная рама, нормальные анкера. Мой строитель скажет, сколько стоит, ты платишь, и без торга.

– Сделаем, – буркнул Клим.

– Второе. Люди Золотарёва больше не появляются у моего Пет‑пункта. Не заходят, не стоят у двери, не паркуются во дворе. Мои клиенты – бабушки с кошками и дети с ящерицами, их не нужно пугать чёрными куртками и рожами, от которых молоко скисает.

Клим дёрнул щекой, но промолчал.

– Третье, – я наклонился вперёд, и голос мой стал на полтона ниже, и Клим, видимо, что‑то уловил, потому что плечи его напряглись. – Ты сам убеждаешь Золотарёва не выставлять медведя на бой, пока я не скажу, что зверь восстановился. Полностью. Придумай любую отмазку – травма на тренировке, отравление кормом, карантин, порча от сглаза, мне всё равно. Но медведь не выходит на Арену, пока я не дам добро. Это ясно?

Тишина. Клим смотрел на меня, и я видел, как за его глазами ворочается расчёт: с одной стороны – подчиниться пацану в белом халате, с другой – вернуться к Золотарёву с мёртвым медведем. Расчёт был прост, и ответ очевиден.

– Ясно, – выдавил он.

– Повтори.

Клим скрипнул зубами. Повторять для него было хуже, чем подписать капитуляцию, – повторение превращало устную договорённость в обязательство, и обязательство это ложилось на него, как хомут.

– Дверь чиним, – процедил он. – Людей убираю. Медведя на бой не ставлю, пока ты не скажешь. Всё?

– Всё, – кивнул я. – А теперь забирай своих и уезжай. Мне работать надо. Утром позвоню, скажу, как зверь. Клетку оставляй.

Клим поднялся. Тяжело, как старик, – хотя ему было от силы тридцать пять.

– Он выживет? – спросил Клим, и вопрос прозвучал тихо, почти по‑человечески.

– Выживет, – ответил я. – Если ты больше не будешь лезть в мою работу.

Клим кивнул. Повернулся к бугаям, махнул рукой, и они потянулись к выходу – молча, понуро, как побитая рота после проигранного боя. Безымянный всё ещё держал руку, молодой шёл на автопилоте, остальные смотрели в пол.

На пороге Клим обернулся.

– Док, – сказал он.

Я поднял взгляд.

Клим открыл рот, закрыл. Потом махнул рукой – коротко, нервно, как отмахиваются от мысли, которую не хватает духу произнести, – и вышел. Стеклянная дверь закрылась. Фургон за окном тарахтел мотором, но так и не уехал.

Ксюша стояла у стеллажа, прижимая к груди пустую коробку из‑под ампул, и смотрела на меня. Глаза за очками блестели, и в них смешивалось столько всего – страх, восхищение, возмущение, облегчение, – что на полноценное выражение лица ресурсов не хватило, и получилось что‑то среднее между улыбкой и гримасой.

– Михаил Алексеевич, – прошептала она. – Вы только что отчитали бандита, как двоечника на экзамене.

– Я фамтех, Ксюша, – ответил я и повернулся к клетке. – Мы лечим зверей. Иногда вместе с их хозяевами.

Медведь спал. Дыхание тяжёлое, рваное. На мониторе браслета – пульс стабильный. Швы на месте.

Впереди была долгая ночь.

– Ксюша, – сказал я, закатывая рукава халата. – Поставь чайник. И никуда уже не уходи. Мне понадобится ассистент.

Она кивнула, поставила коробку на полку и пошла к чайнику, и по дороге задела локтем стеллаж, и банка с ватными тампонами покачнулась на краю.

Не упала. Чудеса случаются.

Чай остывал на столе – ни я, ни Ксюша до него не дотронулись.

Медведь лежал в клетке под наркозом, и времени у нас было минут тридцать, может сорок, прежде чем стимуляторы в крови прожгут седативное и зверь начнёт просыпаться. Такая доза транквилизатора против разогнанного метаболизма – как плотина из песка против паводка. Держит, но недолго.

Я навёл браслет повторно и развернул голограмму – максимум, что умел мой браслет. Трёхмерная модель Ядра повисла в воздухе, мерцая, подёргиваясь от помех, и картина, открывшаяся передо мной, была хуже, чем я предполагал.

Ядро пульсировало аритмично, дёргалось, как сердце в предынфарктном состоянии. Стимуляторы загнали в него столько энергии, что контур раздулся, и стенки фасции, те самые восемьдесят четыре процента, натянулись до предела. Мои швы держали, но вокруг них ткань воспалилась и потемнела, набрякла жидкостью, как губка.

Если ничего не делать, через час‑полтора энергия внутри контура достигнет критической массы. Стимуляторы продолжат работать, накачивая Ядро, как насос качает шину. И шину разорвёт. Не по швам – вокруг них, по ослабленной ткани, и тогда всё, что я штопал вчера на коленях в этой клетке, не будет стоить ломаного гроша.

Нужно было стравить давление. Убрать лишнюю энергию из контура, погасить стимуляторы изнутри, вернуть Ядро в нормальный ритм.

Одна процедура. Одна‑единственная, неизвестная в этом времени, даже не теоретизированная.

Прямая инъекция алхимического стабилизатора в центр Ядра.

Эту методику разработают через двенадцать лет. Диссертация доктора Ли из Шанхайского института эфирной медицины, триста страниц теории и сорок страниц практических протоколов.

Я читал её дважды, а потом применял на практике лет пятнадцать, и за эти годы потерял троих пациентов – из ста двадцати. Процедура работала. Но она требовала ювелирной точности, стальных нервов и полного понимания того, что может пойти не так.

А пойти не так могло одно: если игла сместится на миллиметр от центра Ядра и заденет активный канал, энергия хлынет по игле наружу. Выброс. Вспышка. В лучшем случае – ожог третьей степени обеим рукам. В худшем – взрыв, эфирная волна, и от приёмной моего Пет‑пункта останутся воспоминания и дыра в земле.

Я повернулся к Ксюше.

Она стояла рядом, бледная, с подносом инструментов, и ждала. Операционная Ксюша – та самая, у которой выключались котики, таро и ретроградный эфир, а включалась функция. Руки на подносе лежали ровно, пальцы не дрожали.

– Ксюша, слушай внимательно, – сказал я. – Мне нужно ввести стабилизатор прямо в центр Ядра. Это единственный способ сбросить давление.

Она кивнула, пока не понимая масштаб.

– Когда я буду вводить иглу, Ядро начнёт выбрасывать статику. Мелкие разряды, эфирные искры. Если их не отводить, они будут бить по игле, и я не смогу удержать точность. Мне нужен живой контур. Человек, держащий руки над Ядром, голыми ладонями – перчатки не годятся, латекс не проводит эфир. Живая кожа абсорбирует статику, гасит её, даёт мне чистое рабочее поле, – объяснил я.

Ксюша моргнула. Очки съехали на миллиметр.

– То есть… я держу руки прямо над штукой, которая может взорваться? – переспросила она.

– Да.

Пауза. Короткая – секунды три, не больше. Но в эти три секунды Ксюша Мельникова, двадцатидвухлетняя девушка в халате на два размера больше, с брелоками‑котиками на сумке и верой в ретроградный эфир, приняла решение, на которое у иного фамтеха с дипломом и стажем ушла бы вся жизнь.

– Хорошо, – сказала она. – Показывайте куда ставить руки.

Ни паузы, ни торга. Ни «а это безопасно?», ни «а может, лучше не надо?». Хорошо – и всё.

Стальные нервы. Там, где дело касалось жизни зверя, эта девушка превращалась в кого‑то, чей потенциал я только начинал понимать.

Я открутил боковую панель клетки, откинул стенку. Медведь лежал на боку, грудная клетка мерно поднималась. Запах – густой, звериный, с примесью эфира, стимуляторов и пота.

Набрал стабилизатор в длинный шприц. Игла – специальная, полая, из эфирной стали с изоляционным покрытием на первые два сантиметра. Дальше – голый металл, проводящий. Точка входа – между третьим и четвёртым грудным позвонком, туда, где фасция тоньше всего и Ядро ближе к поверхности.

Я лёг на живот рядом с медведем. Снова. Тот же поддон, тот же потолок в сорока сантиметрах, тот же запах. Дежавю, от которого хотелось выругаться.

– Ксюша, ложись напротив. Руки – сюда, над правой лопаткой. Ладонями вниз, пальцы расставлены, десять сантиметров от кожи. Не касайся шерсти. Не двигайся, пока я не скажу, – указал я.

Она легла. Мы лежали по обе стороны от двухсоткилограммового медведя, лицом друг к другу, и между нами пульсировало Ядро – тёмное пятно под кожей, мерцающее сквозь шерсть синеватыми сполохами.

Ксюшины руки зависли над лопаткой. Пальцы были бледными, тонкими, и в свете лампы я видел, как по ним побежали мурашки – первые искры статики уже потянулись к живой коже, находя путь наименьшего сопротивления.

– Терпи, – сказал я. – Будет покалывать. Терпи и не двигайся.

Она кивнула. Рот сжат в тонкую линию, очки запотели от дыхания.

Я ввёл иглу.

Первые два сантиметра – изоляция, мышца, тепло. Сопротивление минимальное, игла шла мягко, как в масло. Третий сантиметр – фасция. Ощутил характерное уплотнение, скольжение по эластичной мембране, и пальцы нашли точку, где ткань была тоньше, мягче – зазор между моими вчерашними стежками. Здесь.

Проколол фасцию. Игла вошла внутрь контура.

Ядро дрогнуло. Я почувствовал это через иглу – толчок, горячий, электрический, как если бы воткнул отвёртку в розетку. Пальцы обожгло. Голограмма браслета вспыхнула красным, по контуру пробежала рябь, и из раны вокруг иглы выплеснулась искра – маленькая, синяя, яркая.

Статика. Началось.

Ксюшины руки над лопаткой засветились. Тонкие голубые разряды потянулись от шерсти медведя к её ладоням – крошечные молнии, беззвучные, ползущие по пальцам и угасающие на коже. Ксюша втянула воздух сквозь зубы – разряды покалывали, жгли, я знал это по опыту.

Она не двинулась. Ни на миллиметр.

Рабочее поле чистое. Статика уходит в живой контур, игла стабильна. Я довёл кончик до центра Ядра – ощутил его через сталь, пульсирующий сгусток, горячий, плотный, бьющийся в собственном ритме. Энергия давила на иглу изнутри, пытаясь вытолкнуть, и рука гудела от вибрации.

Медленно, на выдохе, я начал вводить стабилизатор.