Текст книги "Лекарь Фамильяров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Александр Лиманский

Соавторы: Виктор Молотов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 53 страниц)

– Ксюша. Послушай. Фермент – безвредный. Это катализатор обновления секрета, физраствор с добавкой. Йорку от него не будет ничего, кроме пользы. Железы раскроются, токсичный секрет выйдет, Ядро начнёт очищаться.

Она моргнула. Очки съехали на кончик носа.

– Тогда… тогда зачем вы сначала отказались?

– Потому что они должны были услышать, что натворили. И потому что без катализатора нормальное лечение заняло бы неделю, и результат был бы лучше. А с катализатором – быстрее, но с побочным эффектом.

– Каким?

Я убрал шприц в лоток и повернулся к ней.

– Фермент раскроет все эфирные железы разом. Все. Не постепенно, как при естественном восстановлении, а одновременно. Через двадцать минут йорк начнёт светиться розовым – ярким, красивым, идеальным для фотосессии. Они будут счастливы.

– А потом?

– А потом через час, железы войдут в режим гиперстимуляции. Ядро попытается компенсировать перегрузку и начнёт перебирать частоты. Розовый станет оранжевым, оранжевый – голубым, голубой – фиолетовым. И так по кругу. Йорк будет мерцать всеми цветами радуги, как новогодняя гирлянда, у которой замкнуло контроллер.

Ксюша открыла рот.

– Прямо… прямо во время фотосессии?

– Если всё пойдёт по графику, как раз к кульминации. Под софитами. Перед камерой. На глазах у визажиста.

– И… это опасно?

– Для йорка – абсолютно безопасно. Гиперстимуляция пройдёт через сутки, железы успокоятся, а токсичный секрет полностью выведется. Фактически, этот укол – лечение. Быстрое, грубоватое, но эффективное. К завтрашнему утру пёс будет здоров.

– А для хозяек?

– Для хозяек – катастрофа. Радужная собака на фотосессии, рекламный контракт горит, восемь тысяч подписчиков наблюдают в прямом эфире, как элитный йорк мигает, как сломанный светофор. Они прибегут ко мне. Сами, добровольно, умолять о нормальном лечении. И тогда мы поговорим о шампуне, о диете и о том, что живое существо – не аксессуар для блога.

Ксюша смотрела на меня. Очки вернулись на переносицу, губы больше не дрожали, и в глазах за стёклами медленно разгоралось выражение, которое я затрудняюсь описать иначе, как благоговейный ужас.

– Михаил Алексеевич, – произнесла она тихо, почти шёпотом. – Вы страшный человек.

– Я фамтех, Ксюша. Я лечу зверей. Иногда вместе с их хозяевами.

Из подсобки раздался одобрительный стук клюва о прутья клетки. Феликс, видимо, подслушивал. И впервые за всё время нашего знакомства не нашёл, что возразить.

Следующие полчаса прошли в тишине. Я заполнял карту Неонового Йорка – в фамилии хозяек пришлось поставить прочерк, потому что ни одна из них не удосужилась представиться, но номер телефона первая оставила, «на случай если понадобится чек для отчётности». Ксюша мыла инструменты и тихо хихикала в рукав, представляя, видимо, радужного йорка под софитами.

Дверь открылась медленно. Я поднял голову, ожидая очередного клиента.

На пороге стоял Панкратыч. Арендодатель.

Обычно он входил с рявком. С порога, в полный голос, тоном прапорщика, построившего роту: «Покровский! Почему счётчик в подсобке мигает⁈» или «Покровский! Кто мне тут лужу у порога развёл⁈ Протечка или бардак⁈». Голос у него был поставлен казармой, и казарма чувствовалась в каждом слоге – даже «здрасте» он произносил так, будто отдавал приказ.

Сейчас Панкратыч молчал.

Он переступил порог. Дверь за ним закрылась сама.

Панкратыч остановился посреди приёмной. Огляделся. Медленно провёл пальцем по подоконнику. Тем самым жестом, которым проверяют чистоту в казармах перед генеральским смотром. Палец был толстый, в мозолях.

Посмотрел на палец. Пыли не было – Ксюша постаралась же с утра.

Потом посмотрел на Ксюшу. Та вжалась в стену рядом со шкафом, прижимая к себе бутылку антисептика, как щит. Глаза за очками стали круглыми.

Панкратыч отвернулся от Ксюши. Молча подошёл к углу, где стоял свободный стул, взял его одной рукой, перенёс на середину приёмной и поставил. Точно в центр. Ножки стукнули о пол.

Сел.

Тяжело, всем весом, так что стул крякнул. Упёр кулаки в колени. Плечи опустились вниз, спина ссутулилась, и грузное тело, которое всегда стояло как строевой столб, сейчас осело, будто из него вынули стержень.

И уставился на меня.

Молча. Не мигая.

Глаза – маленькие, глубоко посаженные, обычно колючие и цепкие, – сейчас смотрели по‑другому. В них было что‑то такое, чего я в Панкратыче никогда не видел.

Тишина заполнила клинику… В подсобке тихо булькала вода в тазу Искорки. Даже Феликс не издавал ни звука.

Панкратыч сидел на стуле посреди моей приёмной, упирался кулаками в колени и смотрел на меня взглядом побитой, растерянной, но всё ещё очень опасной собаки.

– Панкратыч, – начал я осторожно. – Что случилось?

Глава 4

Панкратыч молчал.

Секунда. Пять. Десять. Я отложил шприц на поднос, медленно, без резких движений, потому что человек передо мной – бывший военный, а такие реагируют на резкое движение быстрее, чем на слово, и реагируют не всегда в ту сторону, которую предпочитает окружающая мебель.

Ксюша за шкафом дышала через раз. Я слышал, как она старается не шуршать халатом, и как не получается, потому что она и бесшумность существовали в разных измерениях.

– Панкратыч, – повторил я, чуть мягче. – Семён Панкратович. Вы ко мне пришли. Значит, вам нужна помощь. Я слушаю.

Он потёр лицо рукой. Ладонь была широкая, как сапёрная лопатка, и скрежет жёсткой кожи по двухдневной щетине прозвучал в тишине так, что Ксюша вздрогнула.

Потом Панкратыч вздохнул. Грудная клетка поднялась и опустилась, как у кузнечного меха, и воздух вышел тяжело, с надсадным хрипом, в котором застряло что‑то невысказанное.

– Покровский, – начал он.

Голос был другой. Не командный рявк, к которому я привык, а глухой, низкий бас, придавленный чем‑то тяжёлым.

– Покровский, тут такое дело, – пауза. Он сжал кулаки на коленях, разжал, снова сжал. Костяшки побелели. – Возникла… тактическая необходимость…

Я кивнул, давая понять, что слушаю и не тороплю. Опыт подсказывал: такие люди, как Панкратыч, подходят к сути, как сапёр к мине: медленно, кругами, и торопить их бесполезно.

– Сделать подарок, – выдавил он. Слово «подарок» далось ему с таким усилием, будто он выплёвывал гвоздь. – Одному… боевому товарищу.

Боевому товарищу.

Мой мозг сработал мгновенно.

«Боевой товарищ» – это, разумеется, Валентина Степановна. Пекарня через стенку от моего Пет‑пункта, помещение арендует у того же Панкратыча.

А Панкратыч каждое утро заходит к ней за пирожком. И она зовёт его «Сёма». И он при этом не рявкает, не багровеет и не требует субординации, а стоит у прилавка, как школьник, и ждёт, пока ему завернут булочку с корицей.

Я не подал виду. Лицо осталось серьёзным и профессиональным, потому что мужчина вроде Панкратыча скорее проглотит язык, чем переживёт насмешку.

– Понимаю, Семён Панкратович. Боевое братство – дело святое. Чем могу помочь? – уточнил я.

Панкратыч посмотрел на меня. Проверяя. Выискивая тень ухмылки, намёк на подначку, хоть каплю иронии. Не нашёл и плечи его чуть опустились, а кулаки разжались.

– Я подумал… – он потёр затылок. Жест получился настолько мальчишеский на этом тяжёлом, грубом человеке, что у меня на секунду перехватило где‑то за рёбрами. – Подумал, что подарок должен быть… ну… живой. Чтобы мурчал. Чтобы пушистый. Чтобы ласковый. Боевой товарищ… любит таких. Пушистых.

– Разумный подход, – кивнул я. – И что вы сделали?

– Пошёл на Птичий рынок.

Что‑то внутри меня ёкнуло.

Птичий рынок в Питере – это место, от которого любой лицензированный фамтех шарахается, как барсук от открытого огня.

Рассадник мошенников, перекупщиков и барыг, которые торгуют всем: от настоящих фералов с подделанными документами до крашеных хомяков, выданных за редких нимф.

Контрафакт, контрабанда и откровенное жульничество в одном флаконе, приправленные запахом мокрого сена и немытых клеток.

– Птичий рынок, – повторил я ровно. – Продолжайте.

– Нашёл мужика. Бойкий такой, шустрый, – Панкратыч скривился, и в кривой усмешке мелькнуло то выражение, с которым опытный боец вспоминает проигранный бой. – Показал мне коробку. А в коробке лежал котёнок. Белый, маленький, пушистый, глаза огромные, голубые. Мурчит. Лапкой по стенке скребёт. Я ему говорю: «Что за порода?» А он мне: «Пуховая Нимфа, штучный экземпляр, элитная линия, ест цветочную пыльцу, не линяет, гипоаллергенная, ласковая как мамкина подушка».

Пуховая Нимфа. Порода существовала реально. Декоративные кошачьи, выведенные лет тридцать назад, действительно белые, пушистые, с голубыми глазами и мурчащие так, что мебель вибрирует.

Стоят дорого, продаются через лицензированные питомники, и ни один заводчик в здравом уме не понесёт Нимфу на Птичий рынок, потому что это всё равно что выставить бриллиант на барахолке.

Дурное предчувствие, которое кольнуло под рёбрами ещё при словах «Птичий рынок», теперь разрослось до размеров полноценной тревоги.

– Почём продал? – спросил я.

– Пятнадцать тысяч. Сказал, что отдаёт за полцены, потому что быстро деньги нужны.

Настоящая Пуховая Нимфа стоила от двухсот. Даже самый наивный покупатель должен был заподозрить неладное, но Панкратыч не был таковым. Он был старым солдатом, который впервые в жизни покупал подарок для женщины, которую стеснялся назвать по имени, и мозг, заточенный на тактику и дисциплину, в вопросах пушистых подарков пасовал полностью.

– Вы его купили, – сказал я.

– Купил. Принёс домой. Поставил коробку на кухне. Пошёл за корзинкой, чтобы красиво оформить – с бантом, с подстилкой, как положено. Вернулся на кухню, открыл коробку…

Он замолчал. Лицо потемнело. Руки снова сжались в кулаки, и я увидел, как желваки перекатились под кожей – слева направо, туда‑обратно, будто он пережёвывал воспоминание.

– И? – подтолкнул я.

– И эта тварь, – произнёс Панкратыч, и голос упал до шёпота, тяжёлого и вязкого, как гудрон, – раздулась в два раза. Шерсть дыбом встала. Зашипела так, что у меня сработала пожарная сигнализация. А потом плюнула.

– Плюнула.

– Жёлтой дрянью. Мне на сковородку. Чугунную, Покровский, чугунную! Бабкина ещё, довоенная! Эта мерзость прожгла насквозь и дно сковородки, и линолеум подо мной!

Ксюша за шкафом охнула. Я поднял руку, и она замолчала.

Панкратыч вытер пот со лба – жест непривычный, потому что Панкратыч не потел. Во всяком случае, я никогда не видел, чтобы этот человек, вышибавший должников из арендуемых помещений одним взглядом, проявлял признаки физического дискомфорта.

– Покровский, – он наклонился вперёд, и голос зазвенел сталью, – эта тварь сейчас сидит у меня под холодильником. И плавит мне паркет. Я туда швабру сунул – от швабры остался огрызок. Пластик, Покровский! Она сожрала полметра пластиковой рукоятки за три секунды! Если эта кислотная бомба доберётся до газовой трубы, от дома останется воронка! И от дома, и от меня, и от соседей, и от вашего Пет‑пункта, между прочим!

Последние слова он произнёс тоном командира, докладывающего в штаб о прорыве обороны. Ситуация критическая, противник превосходит по огневой мощи, прошу подкрепления.

Я слушал и складывал детали в голове.

Белый. Пушистый. Голубые глаза. Выглядит как котёнок. При стрессе раздувается, меняет структуру шерсти и плюётся кислотой, разъедающей чугун и пластик.

Диагноз, а точнее, идентификация, заняла у меня ровно три секунды.

Кислотный Мимик. Вид, занесённый в Красную книгу опасных фералов, категория «Б» – «представляет угрозу для жизни при неквалифицированном контакте». Хищник из Тёмных Зон – глубоких болот, где метеоритная радиация сконцентрирована до такой степени, что деревья растут корнями вверх, а вода светится по ночам.

Эволюционная стратегия Мимика – мимикрия. В первые месяцы жизни детёныш выглядит как безобидный пушистый комочек с огромными глазами, потому что в Тёмных Зонах всё, что выглядит опасным, сжирается в первые сутки.

Маскировка под беспомощного котёнка позволяет Мимику выживать до первой линьки, после которой он сбрасывает пушистую шкурку, отращивает хитиновый панцирь и превращается в одного из самых агрессивных кислотоплюющих хищников размером с крупную рысь.

Но до линьки (а этот экземпляр был явно в стадии «вот‑вот») Мимик уже вырабатывал кислотный секрет. Слабее, чем у взрослого, но достаточный, чтобы прожечь чугун, пластик, линолеум и, при удачном стечении обстоятельств, газовую трубу.

Барыга на Птичьем рынке знал, что продаёт. Знал и избавлялся – быстро, за бесценок, потому что держать Мимика в начале линьки означало рисковать собственной квартирой. Проще сбросить наивному покупателю и исчезнуть.

Панкратыч купил, по сути, живую ручную гранату с выдернутой чекой. И отнёс её к себе на кухню.

– Семён Панкратович, – сказал я, и голос переключился сам – из режима «терпеливый врач» в режим «главврач отделения, экстренная ситуация». – Когда это произошло?

– Час назад где‑то.

– С момента покупки до инцидента – сколько?

– Минут двадцать. Пока корзинку искал.

– Плевков было сколько?

– Два. Один в сковородку. Второй – когда я швабру сунул. Прожгла до самого крепления, – вздохнул он.

– После второго плевка – затихла?

– Забилась под холодильник. Шипит. Тихо. Иногда бурчит. Я слышал, как паркет трещит – тварь плавит лак, наверное.

Я кивнул. Картина складывалась.

Два плевка за двадцать минут – нормальная частота для перепуганного детёныша в предлинечной стадии. Кислотный резервуар у малыша маленький, на три‑четыре выстрела, после чего ему нужно время на регенерацию. Сейчас он, скорее всего, опустошил запас наполовину и забился в укрытие, чтобы переждать стресс.

Это хорошо. Пустой резервуар – меньше риска. Но это временно. Через час‑полтора секреция восстановится, и у Мимика снова будет чем плеваться.

– Газ на кухне вы перекрыли? – уточнил я.

Панкратыч моргнул.

– Нет.

– Это зря. Ладно будем надеяться ничего не произойдет. Но тогда нам нужно спешить. Я повернулся к шкафу с оборудованием. – Ксюша, подай мне чемоданчик. Экстренный. Верхняя полка, чёрный кейс.

Ксюша, до этого момента простоявшая у стены с выражением человека, наблюдающего за запуском космической ракеты, встрепенулась и полезла на полку. Руки тряслись, но кейс она сняла и подала, ничего не уронив, что само по себе было маленьким чудом.

Я открыл кейс на столе и начал собирать.

Кевларовые перчатки до локтей – плотные, армированные эфирным волокном, с усиленными ладонями. Я купил их три дня назад для работы с арахнидами. Кислотоустойчивые, рассчитанные на PH до полутора. Мимик плюёт примерно единицей, так что запас есть, но небольшой.

Щелочной спрей – алхимический нейтрализатор на основе натриевого гидроксида с буферной добавкой. При контакте с кислотой мгновенная реакция, пена, нейтрализация. Три заряда во флаконе.

Кусок сырого мяса из холодильника – говядина, граммов двести. Не для еды. Мимик – хищник, и голодный детёныш в стрессе реагирует на запах свежего белка инстинктивно: пока ест – не плюётся, челюсти заняты, кислотный канал перекрыт глотательным рефлексом. Окно в тридцать‑сорок секунд, за которые нужно успеть.

Термозащитный фартук, на всякий случай. Мимик мог и полыхнуть, если первая линька зашла дальше, чем я предполагал.

– Михаил Алексеевич! – Ксюша стояла рядом, глаза за очками горели тем самым огнём, который я уже научился распознавать и бояться, – огнём энтузиазма, который у Ксюши Мельниковой обычно предшествовал катастрофе. – Я тоже хочу пойти! Я могу помочь! Буду ассистировать! Я же ваш ассистент!

– Нет, – отрезал я.

– Но Михаил Алексеевич! Я могу подержать что‑нибудь! Или подать инструмент! Или… или…

– Ксюша, – я застегнул кейс и посмотрел на неё. – Кислотный Мимик в предлинечной стадии плюётся секретом с PH около единицы. Это уровень концентрированной соляной кислоты. Если он попадёт тебе на кожу, будет химический ожог третьей степени. Если попадёт на одежду – прожжёт до тела за две секунды. Если попадёт в глаза…

Я сделал паузу.

– Если попадёт тебе в очки, от них останутся воспоминания. А от глаз ничего, – добавил я.

Ксюша побледнела. Рот закрылся.

– Ты остаёшься здесь, – продолжил я. – Держишь оборону. Закрой дверь на замок, никого не впускай. Если придут клиенты – запиши имя и номер, скажи, что врач на выезде. Плановую инъекцию Пуховику сделаешь сама – третий шприц слева, подкожно, между лопаток, ты видела, как я делаю. Справишься?

Она сглотнула. Кивнула. Очки съехали, и она машинально поправила их, и пальцы оставили на стекле отпечаток.

– Справлюсь. Только… будьте осторожны. Пожалуйста.

– Буду, – соврал я.

Осторожность при работе с Кислотным Мимиком, понятие относительное. Всё равно что быть осторожным, разминируя снаряд: либо получится, либо… но об этом лучше не думать.

Панкратыч поднялся со стула. Он провёл в нём минут десять, а выглядело так, будто час. Глубокие складки на лице разгладились, плечи расправились, и в глазах снова появился тот колючий, командирский блеск, который исчез на пороге. Понял, что помогут. Понял, что не одному придётся воевать с кислотной тварью под холодильником.

– Идём? – спросил он тоном человека, готового идти в бой.

Я закинул кейс на плечо, сунул пакет с мясом в карман куртки и кивнул.

– Идём.

Дверь закрылась. Ксюша осталась внутри – я видел через стекло, как она прижалась носом к двери и провожала нас взглядом.

На улице моросил дождь. Панкратыч шагал рядом и молчал. Но молчал уже по‑другому: не растерянно, а сосредоточенно, как молчат перед операцией.

Его дом был в трёх минутах ходьбы. Пятиэтажка, кирпичная, с обшарпанным фасадом и лестницей, на которой пахло кошками и варёной капустой. Второй этаж, железная дверь с тремя замками. Панкратыч открывал их быстро, привычно, и руки у него больше не дрожали.

– Кухня прямо по коридору, – сказал он, пропуская меня вперёд. – Тварь за холодильником. Я дверь на кухню прикрыл и полотенцем щель заткнул. Подумал – мало ли, расползётся.

Грамотно. Военная логика: изолировать угрозу, минимизировать ущерб, ждать подкрепления.

Я вошёл в коридор. Пахло чем‑то кислым, едким, с химическим привкусом, от которого запершило в горле. Запах мимиковой кислоты – характерный, ни с чем не спутаешь: смесь уксуса, жжёного пластика и горячего металла.

Дверь на кухню была прикрыта. Из‑под неё торчало мокрое полотенце, и по краю ткани расползалось желтоватое пятно – кислотные пары разъедали волокна.

Я натянул кевларовые перчатки до локтей. Надел фартук. Достал щелочной спрей и проверил заряд – три выстрела, индикатор зелёный.

Вытащил из пакета кусок мяса.

– Семён Панкратович, – сказал я, не оборачиваясь. – Стойте в коридоре. Не заходите на кухню, пока я не скажу. Если услышите шипение, то отойдите за угол. Если услышите мой крик – зовите скорую. Вопросы?

– Покровский, – Панкратыч положил мне руку на плечо, тяжёлую, как гиря. – Ты точно знаешь, что делаешь?

Я обернулся. Посмотрел ему в глаза.

– Семён Панкратович. Я однажды вытаскивал осколок метеоритного ядра из пасти взрослого болотного василиска. Который был в сознании и очень возражал. Кислотный котёнок под холодильником – это, поверьте, сильно проще.

Панкратыч убрал руку. Кивнул. Отступил в коридор.

Я повернулся к двери, выдохнул и положил ладонь на ручку.

За дверью было тихо. Тихо и тепло – кислотный пар поднял температуру в кухне градуса на три, и дверная ручка была чуть тёплой на ощупь даже через кевлар.

Где‑то под холодильником что‑то тихо зашипело.

Я толкнул дверь и вошёл.

Кухня Панкратыча в нормальном состоянии, судя по всему, представляла собой образец армейского порядка: кастрюли по калибрам, тарелки по ранжиру, полотенца на крючках через равные промежутки. Сейчас этот порядок был нарушен так, будто через него прошла локальная война, и война оставила следы.

На полу виднелись два жёлтых пятна, дымящихся, с оплавленными краями. Первое, у плиты, прожгло линолеум до бетона, и от бетона поднимался тонкий едкий парок. Рядом лежала чугунная сковородка… точнее, то, что от неё осталось: дно провалилось аккуратной круглой дырой, как будто кто‑то прошёлся коронкой, а края оплавились и потемнели. Бабкина, довоенная. Соболезную.

Второе пятно было у холодильника. Рядом с ним торчал огрызок швабры: пластиковая рукоятка обрывалась на полуметре, край оплавлен, почернел и загнулся, как свеча, которую ткнули в костёр.

И запах. Кислотный, удушливый, от которого глаза слезились, а горло перехватывало.

Холодильник стоял в углу, из тех, что переживут ядерный апокалипсис и продолжат морозить. Между его нижним краем и полом оставалась щель сантиметров в двенадцать, тёмная, и из этой щели раздавалось то самое шипение: тихое, булькающее, с присвистом, как будто кто‑то маленький пытался дышать через забитый кислотой нос.

Я прислушался. Эмпатия сработала на автомате, привычно – потянулся мысленно к щели под холодильником, и голос в голове появился сразу.

«…страшно… темно… жжётся… хочу назад в коробку… страшно…»

Детёныш. Перепуганный до полусмерти.

Я достал телефон, включил фонарик и присел на корточки. Медленно, плавно, без рывков.

– Панкратыч, – позвал я негромко. – Мне нужен отвлекающий манёвр. Возьмите крышку от кастрюли и встаньте слева от холодильника. Если он плюнет – подставляйте крышку. Стальная есть?

Из коридора донеслось звяканье, шорох, и через пять секунд Панкратыч появился в дверном проёме с крышкой от здоровенной кастрюли. Держал он её перед собой, как щит спецназа, и в этот момент разница между бывшим военным со сковородковым щитом и бойцом со штурмовым щитом на тренировке была чисто эстетической.

– Левый фланг, – скомандовал я, и сам удивился тому, как естественно вышло: командовать Панкратычем оказалось так же просто, как ассистентами в операционной, потому что он мгновенно понимал короткие приказы и выполнял без вопросов. – Встаньте у стены. Если потянется к вам, прикройтесь крышкой. Он направит кислоту на движение. Мне нужно три секунды.

Панкратыч кивнул, прижал крышку к груди и шагнул влево, к стене, тяжело, но тихо. Ноги ставил мягко, как ставят в карауле. Мускульная память.

Я поднял щелочной спрей и направил сопло под холодильник.

– На счёт три. Раз… – начал я.

Панкратыч перехватил крышку обеими руками.

– Два…

Я лёг на пол. Линолеум был тёплым и скользким от кислотного конденсата, и колено сразу промокло, но мне было не до комфорта.

– Три, – скомандовал я.

И нажал на спрей. Белое облако щелочного нейтрализатора вырвалось из сопла и заполнило пространство под холодильником. Кислотные пары вступили в реакцию мгновенно: зашипело, запенилось, и жёлтый налёт на полу побелел, теряя агрессивность.

Я сунул фонарик в щель.

И увидел его.

Комок белого меха, размером с два кулака, забившийся в самый дальний угол между задней стенкой холодильника и стеной. Шерсть стояла дыбом, отчего он казался вдвое больше, но под ней проступали тонкие рёбра и хребет. Зверя давно не кормили. Глаза смотрели на свет фонарика, и в них отражалось белое облако нейтрализатора.

Пасть была приоткрыта. Между зубами пузырилась жёлтая слизь. Кислотный секрет. Последний заряд.

«…уйди… уйди… я плюну… уйди…»

– Тише, мелкий, – прошептал я. – Никто тебя не обидит.

Мимик зашипел. Громче, с нарастанием, пасть раскрылась шире и… плюнул.

Жёлтая капля, размером с вишню, вылетела из пасти, как из рогатки. Я успел подставить правую раскрытую ладонью в кевларовой перчатке и капля ударила в центр.

Зашипело. Задымилось. По перчатке расползлось жёлтое пятно, и кевлар почернел в месте попадания, но держал. Ткань дымилась, воняла палёной синтетикой, и тепло прошло сквозь материал до кожи. Ощутимо, блин. Горячо, но терпимо. Ожога не будет. Наверное.

Три секунды. Мимик плюнул и замер, потому что резервуар опустел. Пасть закрылась, глаза расширились – зверь понял, что остался безоружным, и в голосе эмпатии вспыхнула паника.

«…пусто… нечем… страшно… СТРАШНО…»

Сейчас.

Я бросил мясо. Кусок говядины шлёпнулся на пол перед мордой Мимика, и запах свежего белка ударил зверю в ноздри. Инстинкт сработал мгновенно: пасть раскрылась, зубы впились в мясо, и челюсти жадно, с причмокиванием заработали, потому что голод оказался сильнее страха. Глотательный рефлекс перекрыл кислотный канал, как и должен был.

Тридцать секунд. Пока жуёт он безопасен.

Я просунул руку под холодильник, нащупал загривок. Это единственное место у Мимика, где нет кислотных желёз, мёртвая зона между лопатками. Ухватил. Пальцы сомкнулись на тёплом, вздыбленном мехе, под которым прощупывались тонкие позвонки, и я потянул на себя.

Мимик пискнул, дёрнулся, но челюсти были заняты мясом, и вырваться из хватки не получилось. Я вытащил его из‑под холодильника одним плавным движением, прижал к груди, перехватил второй рукой снизу, чтобы поддержать задние лапы, и выпрямился.

Панкратыч стоял у стены с крышкой наперевес и смотрел на нас. Крышку он не опустил. Держал перед грудью, готовый в любую секунду прикрыться.

– Чисто, – сказал я. – Можно расслабиться, Семён Панкратович. Резервуар пуст, следующий плевок будет через час минимум.

Он опустил крышку. Медленно, как опускают оружие после отбоя. Выдохнул – длинно, тяжело, с присвистом – и прислонился к стене спиной.

– Покровский, – произнёс он хрипло, – у тебя яйца из кевлара, что ли?

– Профессиональная деформация, – ответил я и посмотрел на зверя в своих руках.

На свету Кислотный Мимик выглядел жалко.

Белая шерсть, которая в детской маскировочной фазе должна была быть воздушной и шелковистой, свалялась в колтуны, серые от грязи. Рёбра торчали под кожей, каждое можно было пересчитать пальцем. Лапки – маленькие, с втянутыми когтями – поджаты к животу, дрожат.

Мясо он проглотил целиком, не жуя, и теперь икал, и при каждой икоте из пасти вылетал маленький мыльный пузырь, переливающийся желтоватым – побочный продукт работы кислотных желёз на холостом ходу.

Пузыри были безвредны. Лопались в воздухе с тихим «плоп», оставляя запах, похожий на лимонную цедру.

Голубые глаза с вертикальными зрачками смотрели на меня снизу вверх. Настоящий хищник, рождённый убивать, генетически запрограммированный на кислоту и камуфляж. И при этом такой маленький, такой голодный и такой перепуганный, что рука сама потянулась почесать за ухом.

Я не почесал. Кевларовая перчатка дымилась, и лезть ею к морде хищника, даже разряженного, было не лучшей идеей.

«…тепло… руки тёплые… не бьёт… еда была…»

– Тише, мелкий, – сказал я вслух. – Никто не бьёт. И ещё покормят.

Я достал из кейса микрошприц с лёгким успокоительным. Четверть стандартной дозы, рассчитанной на массу тела килограмма в полтора. Вколол подкожно, в загривок, быстро и точно.

Мимик пискнул, дёрнулся, потом обмяк. Голова опустилась мне на предплечье, глаза затуманились и медленно закрылись. Шерсть улеглась, из вздыбленной и агрессивной стала мягкой, почти невесомой. Икота прекратилась, и последний мыльный пузырь лопнул у меня над ухом с лимонным выдохом.

На моих руках лежал пушистый белый комочек с закрытыми глазами, мирно сопящий и подрагивающий во сне. Если бы не дымящаяся перчатка и дыра в полу, можно было бы поклясться, что это действительно Пуховая Нимфа.

Панкратыч подошёл ближе. Посмотрел на спящего зверя сверху вниз. Лицо у него было сложным: злость, облегчение, растерянность и что‑то четвёртое – что‑то, подозрительно похожее на жалость, которую он никогда бы не признал вслух.

– Значит, не Нимфа, – произнёс он.

– Кислотный Мимик, – подтвердил я. – Детёныш, предлинечная стадия. Через пару месяцев сбросит пушистую шкурку, отрастит хитиновый панцирь и начнёт плеваться кислотой с PH ноль‑пять. Взрослый экземпляр прожигает стальной лист толщиной в сантиметр.

Панкратыч побледнел. На тяжёлом, загорелом лице бледность проявлялась специфически – не белизной, а сероватым оттенком, как у бетона, на который плеснули воды.

– Стальной лист, – повторил он.

– Валентина Степановна печёт безе на противнях из нержавейки, – продолжил я спокойно. – Нержавейка – тоньше миллиметра. Один плевок и насквозь. Если бы вы подарили ей этого зверя…

Я не договорил. Не было нужды. Панкратыч представил всё сам, и представленное отразилось на его лице так, что мне стало почти совестно за наглядность.

– Барыга, – выдавил он, и голос лязгнул, как затвор. – Я этого барыгу найду. Лично. На Птичьем рынке. И объясню ему разницу между Нимфой и кислотной бомбой. На пальцах объясню. На его пальцах.

Я не сомневался, что объяснит. И что объяснение будет убедительным. Но это потом, а сейчас на моих руках спал детёныш, с которым нужно было что‑то решать прямо сейчас.

– Семён Панкратович. Вопрос: что делать со зверем? – спросил я.

Панкратыч посмотрел на Мимика, как смотрят на неразорвавшуюся мину.

– Верну этому барыге! – тут же среагировал Панкратыч.

– Он уже скорее всего сбежал, – качнул головой я. – Знаю как эти гады работают. На одном месте они не задерживаются, мигрируют между рынками. Постоянной торговой палатки у них нет. Как цыгане с золотом. Только хуже.

– Козел! Тогда в приют сдать?

– Ни один приют его не возьмёт. Категория «Б» – представляет угрозу при неквалифицированном контакте. Усыпят как опасного ферала в тот же день.

– На улицу?

– Детёныш, полтора килограмма, голодный, в предлинечной стадии. Если не замёрзнет – кислотой прожжёт кому‑нибудь ботинок вместе с ногой. Потом придёт егерьская служба и пристрелит.

Панкратыч скрипнул зубами. Мимик на моих руках вздохнул во сне, и из носа выплыл крошечный мыльный пузырик.

– Я забираю его себе, – сказал я.

Панкратыч поднял бровь.

– В клинику, – добавил я. – Вылечу, социализирую, найду нормальные руки. Кислотные Мимики при правильном содержании – управляемые звери, Ядро стабилизируется, агрессия уходит. В будущем они станут одной из самых востребованных пород охранных фамильяров. Нужно только знать подход.

Это была правда. В моём времени прирученные Мимики стоили как небольшая квартира и использовались для охраны банковских хранилищ, потому что никакой взломщик не полезет в помещение, где стоит зверь, способный проплавить сейфовую дверь одним плевком.

– Но есть проблема, – продолжил я.

– Какая?

– Посадить его негде. У меня в подсобке Пуховик – ледяной барсёнок, генерирует холод. Искорка – огненная саламандра, генерирует жар. Феликс – революционная сова, генерирует хаос. А теперь ещё Кислотный Мимик, который генерирует, собственно, кислоту. Если я запру их в одном помещении, Лёд встретится с Огнём, Огонь – с Кислотой, Кислота – с Совой, и от вашего здания, Семён Панкратович, останется фундамент и воспоминания.

Панкратыч молчал. Челюсти работали – он перемалывал информацию, как мельница перемалывает зерно, тяжело и основательно.

– И что ты предлагаешь, Покровский? – спросил он, и в голосе зазвенела подозрительность.

– Рядом с моим Пет‑пунктом есть пустующие помещения. Два смежных зала, заброшенных, с отдельным входом. Принадлежат вам. Стоят закрытые уже довольно давно, я проверял. Ни одного арендатора.